Сочинение по произведению на тему: Жанрово-композиционное своеобразие поэмы Н

Н. В. Гоголь — выдающийся писатель критического реализма, продолжающий традиции А. С. Пушкина и углубляющий критическое отношение к современной действительности.

Задумывались “Мертвые души” таким образом, чтобы в произведении “явилась” вся Русь. Естественно, что такой колоссальный замысел не укладывался в существующие жанровые рамки; композиционное строение тоже должно было стать чем-то особым.

До сих пор вызывает споры жанровое определение, данное “Мертвым душам” Н. В. Гоголем. Известно, что на обложке первого издания книги на первом плане крупными буквами выступило слово “поэма”, затеняя даже само название. Какие ассоциации должны были возникнуть у современника в связи с этим?

Во-первых, поэмой называли “Илиаду” и “Одиссею” — жанр, который Гоголь считал невозможным в послегомеровское время. Поэмой называли романтическое произведение байроновского или пушкинского типа. И наконец, слово “поэма” могло навести на мысль о великом творении Данте. Поэмой называли “Божественную комедию” В. Г. Белинский, А. Ф. Мерзляков и такой знаток итальянской литературы, как С. П. Шевырев.

Сходство двух “поэм” не осталось не замеченным современниками. В первую очередь следует указать на трехчастное строение произведений, ведь “Мертвые души” задумывались автором именно так, по аналогии с “Адом”, “Чистилищем” и “Раем”, хотя замысел, к сожалению, и не был реализован до конца. Но в пределах этого сходства современные литературоведы находят и другие любопытные аналогии.

Обратимся к первому тому “Мертвых душ”. В поэме Данте персонажи в первой части следуют в порядке возрастающей виновности. И чем больше в ней сознательного элемента, тем она выше. У Н. В. Гоголя такие пороки и преступления, как убийство, предательство, вообще исключены: “Герои мои вовсе не злодеи”. Но принцип расположения характеров в известной мере сохранен.

С этой точки зрения легко можно объяснить тот факт, что Манилов открывает галерею помещиков. У Данте в преддверии Ада находятся те, кто не делал ни зла, ни добра. Действительно, этому соответствует описание Гоголем того рода людей, к которому относится Манилов: “. Люди так себе, ни то, ни се, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан”. Следующие за Маниловым персонажи отличаются от него тем, что у них есть какая-то “страсть”, какой-то “задор”, хотя рано еще говорить о сознательном элементе. Впервые эта “вина” проявляется в Плюшкине: мы ясно видим, что он мог бы быть другим человеком. В связи с этим произносит автор такое “напутствие”: “Забирайте с собой в путь. все человеческие движения, не оставляйте их на дороге”.

Во втором томе, как писал сам Н. В. Гоголь, “характеры значительнее прежних”. Действительно, здесь повышается элемент сознательности. Описание Бетрищева развивается на другом уровне, нежели характеристики помещиков, встретившихся читателю в первом томе. Недостатки в Бетрищеве перемешаны с достоинствами. Таким образом, разграничивая эти два понятия, автор дает читателю понять, что и сам герой это может сделать. Но не делает, и это повышает его вину.

Не только Бетрищев, Тентетников, Платонов, Хлобуев, но даже Петух, легкомысленный чревоугодник, обнаруживают в себе задатки высоких качеств. Удивительно описание прогулки Петуха в лодке — оно все пропитано лиризмом, как сказал И. С. Тургенев, “потрясающим в одно время всю душу читателя”.

Переход от первого тома ко второму осуществляется посредством образа Плюшкина: в связи с ним впервые всплывает луч света, впервые мы видим “церковь” в помещике, и впервые появляется мотив поиска — Плюшкин постоянно что-то ищет и поднимает.

Аналогичным способом второй дом должен был стать переходным к третьему. Хотя проступки Чичикова становятся все тяжелее, все чаще просыпается в нем голос совести, который опять указывает на возможность другого пути. Недаром автор вкладывает в уста Муразова такие слова: “. какой бы из вас был человек, если бы так же, и силою и терпением, да подвизались бы на добрый труд, имея лучшую цель”.

Возрождение должно было совершаться в третьем томе. Если бы это осуществилось, перед нами была бы заключительная стадия “истории души” современного русского человека, а именно — приобщение к истине.

Наведение современников на мысль о дантевской поэме было предусмотрено автором и с другой и, пожалуй, главной целью. Данте считал себя избранным для того, чтобы сказать истину миру, “обличить человечеству всю его внутренность и показать его грядущее, результат его жизни настоящей в образе Ада, муки вечной и отчаянной, Чистилища, муки, растворенной надеждою, и Рая вечной и сотворенной радости”, — как писал Шевырев. То же можно сказать о Гоголе: он ощущал обязанность сказать спасительное слово России и

всему миру, которое обличит меру падения и внушит надежду на будущее. А чтобы слово это услышали и его послушались, Н. В. Гоголь намекает на предназначение своей поэмы аналогией с дантовской.

Прежде всего, главный персонаж все более видится Н. В. Гоголю характерным представителем современного русского мира, а его исправление и очищение получает высший смысл: “И, может быть, в сем же Чичикове страсть, его влекущая, уже не от него, и в холодном его существовании заключено то, что потом повергнет в прах и на колени человека пред мудростью небес. ” Таким образом, Ад, Чистилище, Рай соответствуют трем состояниям души: человеческому, возрождению и обновлению.

Несмотря на то что Н. В. Гоголь старается сохранить дантовскую традицию, она получает немалое преобразование и новое развитие. Даже приемы, заимствованные из Данте, получили особенный, гоголевский колорит. Например, Гоголь использует распространенные сравнения Данте, но так, как это может сделать только сатирик. Взять хотя бы сравнение светских франтов, увивающихся около красавиц, с мухами, летящими на рафинад.

Кроме того, у Н. В. Гоголя можно найти ту точность, с которой Данте описывал Ад. Особенно это видно в сцене “совершения купчей”, где Гоголь использует реминисценцию из Данте. Но опять-таки эта точность сплошь проникнута иронией. В этой сцене роль Вергилия исполняет чиновник, а Чичиков — следователь по загробью. Вергилий оставляет Данте перед следованием в Рай, куда ему путь возбранен. Провожатый Чичикова оставляет его на пороге другого “Рая” — кабинета председателя, где, подобно Данте, Н. В. Гоголь использует символику света, играющую важную роль в изображении Эмпирея. Теперь — это председатель и зерцало, отражающее свет истины.

Юмор, постоянно используемый Н. В. Гоголем, по мнению многих читателей и критиков, ставил под удар само определение жанра — поэму. По этому поводу Шевырев писал, что вследствие этого юмора “невольно из-за слова: поэма — выглянет глубокая, значительная ирония, и скажешь внутренно: не прибавить ли уж к заглавию: поэма нашего времени?” Такая трактовка продиктована, конечно, лермонтовским романом, но и он не дает четкого ответа, что же это такое. Оба художника написали картину “нашего времени”, а как это понимать, читатель должен решить для себя сам.

В заключение хотелось бы рассмотреть иную, отличную от дантовской, концепцию объяснения жанрово-композицонного своеобразия поэмы. К мысли, что каждый последующий помещик первого тома мертвее предыдущего, склонялись такие известные критики, как А. Белый, А. Воронский. Но даже не основываясь на дантовской традиции, эти суждения можно поставить под сомнение. Галерея помещиков начинается с Манилова, потому что он бесцветнее всех и не будет отвлекать внимание читателя на себя. Кроме того, его реакция на предложение Чичикова сразу же ставит на первый план то, что нужно Гоголю. Если бы на месте Манилова оказался, скажем, Собакевич, сообщение Чичикова не произвело бы такого эффекта.

Особую роль в композиции играет мотив “кривого колеса”. Вначале расположение глав полностью совпадает с планом Чичикова, но затем вступает в действие этот мотив, и герой сбивается с дороги и попадает не туда, куда хотел: вместо Собакевича — к Коробочке, Ноздреву. Игра задуманного и неожиданного составляет, таким образом, особенность композиции. Во втором томе она тоже сохраняется: вместо одного помещика Чичиков попадает к другому и так далее.

Еще одна особенность композиции — использование Н. В. Гоголем вставной повести — “Повести о капитане Копейкине”. Действенно и другое определение, которым почтмейстер предваряет свое повествование, — “поэма”. Таким образом, вставная повесть, несмотря на свою кажущуюся самостоятельность, жанрово связана со всем произведением: в рамках “Мертвых душ” как поэмы возникает еще одна поэма.

Жанр “Мертвых душ” — сложное и оригинальное образование, отразившееся и на композиции произведения. Жанрово-композиционное построение поэмы, по словам Ю. Манна, “в обрисовке пути восстановления конкретной человеческой души”. Кроме того, как отметил критик, “притязание на высшую цель, на сохранение высокого символизма, которым облечено дантовское творение, Н. В. Гоголь подчеркнул присвоением “Мертвым душам” жанрового обозначения “поэма”.


Сочинение Гоголь Н.В. — Мертвые души

Тема: — Жанрово-композиционное своеобразие поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души»

Н. В. Гоголь — выдающийся писатель критического реализма, продолжающий традиции А. С. Пушкина и углубляющий критическое отношение к современной действительности.

Задумывались “Мертвые души” таким образом, чтобы в произведении “явилась” вся Русь. Естественно, что такой колоссальный замысел не укладывался в существующие жанровые рамки; композиционное строение тоже должно было стать чем-то особым.

До сих пор вызывает споры жанровое определение, данное “Мертвым душам” Н. В. Гоголем. Известно, что на обложке первого издания книги на первом плане крупными буквами выступило слово “поэма”, затеняя даже само название. Какие ассоциации должны были возникнуть у современника в связи с этим?

Во-первых, поэмой называли “Илиаду” и “Одиссею” — жанр, который Гоголь считал невозможным в послегомеровское время. Поэмой называли романтическое произведение байроновского или пушкинского типа. И наконец, слово “поэма” могло навести на мысль о великом творении Данте. Поэмой называли “Божественную комедию” В. Г. Белинский, А. Ф. Мерзляков и такой знаток итальянской литературы, как С. П. Шевырев.

Сходство двух “поэм” не осталось не замеченным современниками. В первую очередь следует указать на трехчастное строение произведений, ведь “Мертвые души” задумывались автором именно так, по аналогии с “Адом”, “Чистилищем” и “Раем”, хотя замысел, к сожалению, и не был реализован до конца. Но в пределах этого сходства современные литературоведы находят и другие любопытные аналогии.

Обратимся к первому тому “Мертвых душ”. В поэме Данте персонажи в первой части следуют в порядке возрастающей виновности. И чем больше в ней сознательного элемента, тем она выше. У Н. В. Гоголя такие пороки и преступления, как убийство, предательство, вообще исключены: “Герои мои вовсе не злодеи”. Но принцип расположения характеров в известной мере сохранен.

С этой точки зрения легко можно объяснить тот факт, что Манилов открывает галерею помещиков. У Данте в преддверии Ада находятся те, кто не делал ни зла, ни добра. Действительно, этому соответствует описание Гоголем того рода людей, к которому относится Манилов: “. Люди так себе, ни то, ни се, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан”. Следующие за Маниловым персонажи отличаются от него тем, что у них есть какая-то “страсть”, какой-то “задор”, хотя рано еще говорить о сознательном элементе. Впервые эта “вина” проявляется в Плюшкине: мы ясно видим, что он мог бы быть другим человеком. В связи с этим произносит автор такое “напутствие”: “Забирайте с собой в путь. все человеческие движения, не оставляйте их на дороге”.

Во втором томе, как писал сам Н. В. Гоголь, “характеры значительнее прежних”. Действительно, здесь повышается элемент сознательности. Описание Бетрищева развивается на другом уровне, нежели характеристики помещиков, встретившихся читателю в первом томе. Недостатки в Бетрищеве перемешаны с достоинствами. Таким образом, разграничивая эти два понятия, автор дает читателю понять, что и сам герой это может сделать. Но не делает, и это повышает его вину.

Не только Бетрищев, Тентетников, Платонов, Хлобуев, но даже Петух, легкомысленный чревоугодник, обнаруживают в себе задатки высоких качеств. Удивительно описание прогулки Петуха в лодке — оно все пропитано лиризмом, как сказал И. С. Тургенев, “потрясающим в одно время всю душу читателя”.

Переход от первого тома ко второму осуществляется посредством образа Плюшкина: в связи с ним впервые всплывает луч света, впервые мы видим “церковь” в помещике, и впервые появляется мотив поиска — Плюшкин постоянно что-то ищет и поднимает.

Аналогичным способом второй дом должен был стать переходным к третьему. Хотя проступки Чичикова становятся все тяжелее, все чаще просыпается в нем голос совести, который опять указывает на возможность другого пути. Недаром автор вкладывает в уста Муразова такие слова: “. какой бы из вас был человек, если бы так же, и силою и терпением, да подвизались бы на добрый труд, имея лучшую цель”.

Возрождение должно было совершаться в третьем томе. Если бы это осуществилось, перед нами была бы заключительная стадия “истории души” современного русского человека, а именно — приобщение к истине.

Наведение современников на мысль о дантевской поэме было предусмотрено автором и с другой и, пожалуй, главной целью. Данте считал себя избранным для того, чтобы сказать истину миру, “обличить человечеству всю его внутренность и показать его грядущее, результат его жизни настоящей в образе Ада, муки вечной и отчаянной, Чистилища, муки, растворенной надеждою, и Рая вечной и сотворенной радости”, — как писал Шевырев. То же можно сказать о Гоголе: он ощущал обязанность сказать спасительное слово России и

всему миру, которое обличит меру падения и внушит надежду на будущее. А чтобы слово это услышали и его послушались, Н. В. Гоголь намекает на предназначение своей поэмы аналогией с дантовской.

Прежде всего, главный персонаж все более видится Н. В. Гоголю характерным представителем современного русского мира, а его исправление и очищение получает высший смысл: “И, может быть, в сем же Чичикове страсть, его влекущая, уже не от него, и в холодном его существовании заключено то, что потом повергнет в прах и на колени человека пред мудростью небес. ” Таким образом, Ад, Чистилище, Рай соответствуют трем состояниям души: человеческому, возрождению и обновлению.

Несмотря на то что Н. В. Гоголь старается сохранить дантовскую традицию, она получает немалое преобразование и новое развитие. Даже приемы, заимствованные из Данте, получили особенный, гоголевский колорит. Например, Гоголь использует распространенные сравнения Данте, но так, как это может сделать только сатирик. Взять хотя бы сравнение светских франтов, увивающихся около красавиц, с мухами, летящими на рафинад.

Кроме того, у Н. В. Гоголя можно найти ту точность, с которой Данте описывал Ад. Особенно это видно в сцене “совершения купчей”, где Гоголь использует реминисценцию из Данте. Но опять-таки эта точность сплошь проникнута иронией. В этой сцене роль Вергилия исполняет чиновник, а Чичиков — следователь по загробью. Вергилий оставляет Данте перед следованием в Рай, куда ему путь возбранен. Провожатый Чичикова оставляет его на пороге другого “Рая” — кабинета председателя, где, подобно Данте, Н. В. Гоголь использует символику света, играющую важную роль в изображении Эмпирея. Теперь — это председатель и зерцало, отражающее свет истины.

Юмор, постоянно используемый Н. В. Гоголем, по мнению многих читателей и критиков, ставил под удар само определение жанра — поэму. По этому поводу Шевырев писал, что вследствие этого юмора “невольно из-за слова: поэма — выглянет глубокая, значительная ирония, и скажешь внутренно: не прибавить ли уж к заглавию: поэма нашего времени?” Такая трактовка продиктована, конечно, лермонтовским романом, но и он не дает четкого ответа, что же это такое. Оба художника написали картину “нашего времени”, а как это понимать, читатель должен решить для себя сам.

В заключение хотелось бы рассмотреть иную, отличную от дантовской, концепцию объяснения жанрово-композицонного своеобразия поэмы. К мысли, что каждый последующий помещик первого тома мертвее предыдущего, склонялись такие известные критики, как А. Белый, А. Воронский. Но даже не основываясь на дантовской традиции, эти суждения можно поставить под сомнение. Галерея помещиков начинается с Манилова, потому что он бесцветнее всех и не будет отвлекать внимание читателя на себя. Кроме того, его реакция на предложение Чичикова сразу же ставит на первый план то, что нужно Гоголю. Если бы на месте Манилова оказался, скажем, Собакевич, сообщение Чичикова не произвело бы такого эффекта.

Особую роль в композиции играет мотив “кривого колеса”. Вначале расположение глав полностью совпадает с планом Чичикова, но затем вступает в действие этот мотив, и герой сбивается с дороги и попадает не туда, куда хотел: вместо Собакевича — к Коробочке, Ноздреву. Игра задуманного и неожиданного составляет, таким образом, особенность композиции. Во втором томе она тоже сохраняется: вместо одного помещика Чичиков попадает к другому и так далее.

Еще одна особенность композиции — использование Н. В. Гоголем вставной повести — “Повести о капитане Копейкине”. Действенно и другое определение, которым почтмейстер предваряет свое повествование, — “поэма”. Таким образом, вставная повесть, несмотря на свою кажущуюся самостоятельность, жанрово связана со всем произведением: в рамках “Мертвых душ” как поэмы возникает еще одна поэма.

Жанр “Мертвых душ” — сложное и оригинальное образование, отразившееся и на композиции произведения. Жанрово-композиционное построение поэмы, по словам Ю. Манна, “в обрисовке пути восстановления конкретной человеческой души”. Кроме того, как отметил критик, “притязание на высшую цель, на сохранение высокого символизма, которым облечено дантовское творение, Н. В. Гоголь подчеркнул присвоением “Мертвым душам” жанрового обозначения “поэма”.

Жанрово-композиционное своеобразие поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души»

Н. В. Гоголь — выдающийся писатель критического реализма, продолжающий традиции А. С. Пушкина и углубляющий критическое отношение к современной действительности.
Задумывались “Мертвые души” таким образом, чтобы в произведении “явилась” вся Русь. Естественно, что такой колоссальный замысел не укладывался в существующие жанровые рамки; композиционное строение тоже должно было стать чем-то особым.
До сих пор вызывает споры жанровое определение, данное “Мертвым душам” Н. В. Гоголем. Известно, что на обложке первого издания книги на первом плане крупными буквами выступило слово “поэма”, затеняя даже само название. Какие ассоциации должны были возникнуть у современника в связи с этим?
Во-первых, поэмой называли “Илиаду” и “Одиссею” — жанр, который Гоголь считал невозможным в послегомеровское время. Поэмой называли романтическое произведение байроновского или пушкинского типа. И наконец, слово “поэма” могло навести на мысль о великом творении Данте. Поэмой называли “Божественную комедию” В. Г. Белинский, А. Ф. Мерзляков и такой знаток итальянской литературы, как С. П. Шевырев.
Сходство двух “поэм” не осталось не замеченным современниками. В первую очередь следует указать на трехчастное строение произведений, ведь “Мертвые души” задумывались автором именно так, по аналогии с “Адом”, “Чистилищем” и “Раем”, хотя замысел, к сожалению, и не был реализован до конца. Но в пределах этого сходства современные литературоведы находят и другие любопытные аналогии.
Обратимся к первому тому “Мертвых душ”. В поэме Данте персонажи в первой части следуют в порядке возрастающей виновности. И чем больше в ней сознательного элемента, тем она выше. У Н. В. Гоголя такие пороки и преступления, как убийство, предательство, вообще исключены: “Герои мои вовсе не злодеи”. Но принцип расположения характеров в известной мере сохранен.
С этой точки зрения легко можно объяснить тот факт, что Манилов открывает галерею помещиков. У Данте в преддверии Ада находятся те, кто не делал ни зла, ни добра. Действительно, этому соответствует описание Гоголем того рода людей, к которому относится Манилов: “. Люди так себе, ни то, ни се, ни в городе Богдан, ни в селе Селифан”. Следующие за Маниловым персонажи отличаются от него тем, что у них есть какая-то “страсть”, какой-то “задор”, хотя рано еще говорить о сознательном элементе. Впервые эта “вина” проявляется в Плюшкине: мы ясно видим, что он мог бы быть другим человеком. В связи с этим произносит автор такое “напутствие”: “Забирайте с собой в путь. все человеческие движения, не оставляйте их на дороге”.
Во втором томе, как писал сам Н. В. Гоголь, “характеры значительнее прежних”. Действительно, здесь повышается элемент сознательности. Описание Бетрищева развивается на другом уровне, нежели характеристики помещиков, встретившихся читателю в первом томе. Недостатки в Бетрищеве перемешаны с достоинствами. Таким образом, разграничивая эти два понятия, автор дает читателю понять, что и сам герой это может сделать. Но не делает, и это повышает его вину.
Не только Бетрищев, Тентетников, Платонов, Хлобуев, но даже Петух, легкомысленный чревоугодник, обнаруживают в себе задатки высоких качеств. Удивительно описание прогулки Петуха в лодке — оно все пропитано лиризмом, как сказал И. С. Тургенев, “потрясающим в одно время всю душу читателя”.
Переход от первого тома ко второму осуществляется посредством образа Плюшкина: в связи с ним впервые всплывает луч света, впервые мы видим “церковь” в помещике, и впервые появляется мотив поиска — Плюшкин постоянно что-то ищет и поднимает.
Аналогичным способом второй дом должен был стать переходным к третьему. Хотя проступки Чичикова становятся все тяжелее, все чаще просыпается в нем голос совести, который опять указывает на возможность другого пути. Недаром автор вкладывает в уста Муразова такие слова: “. какой бы из вас был человек, если бы так же, и силою и терпением, да подвизались бы на добрый труд, имея лучшую цель”.
Возрождение должно было совершаться в третьем томе. Если бы это осуществилось, перед нами была бы заключительная стадия “истории души” современного русского человека, а именно — приобщение к истине.
Наведение современников на мысль о дантевской поэме было предусмотрено автором и с другой и, пожалуй, главной целью. Данте считал себя избранным для того, чтобы сказать истину миру, “обличить человечеству всю его внутренность и показать его грядущее, результат его жизни настоящей в образе Ада, муки вечной и отчаянной, Чистилища, муки, растворенной надеждою, и Рая вечной и сотворенной радости”, — как писал Шевырев. То же можно сказать о Гоголе: он ощущал обязанность сказать спасительное слово России и
всему миру, которое обличит меру падения и внушит надежду на будущее. А чтобы слово это услышали и его послушались, Н. В. Гоголь намекает на предназначение своей поэмы аналогией с дантовской.
Прежде всего, главный персонаж все более видится Н. В. Гоголю характерным представителем современного русского мира, а его исправление и очищение получает высший смысл: “И, может быть, в сем же Чичикове страсть, его влекущая, уже не от него, и в холодном его существовании заключено то, что потом повергнет в прах и на колени человека пред мудростью небес. ” Таким образом, Ад, Чистилище, Рай соответствуют трем состояниям души: человеческому, возрождению и обновлению.
Несмотря на то что Н. В. Гоголь старается сохранить дантовскую традицию, она получает немалое преобразование и новое развитие. Даже приемы, заимствованные из Данте, получили особенный, гоголевский колорит. Например, Гоголь использует распространенные сравнения Данте, но так, как это может сделать только сатирик. Взять хотя бы сравнение светских франтов, увивающихся около красавиц, с мухами, летящими на рафинад.
Кроме того, у Н. В. Гоголя можно найти ту точность, с которой Данте описывал Ад. Особенно это видно в сцене “совершения купчей”, где Гоголь использует реминисценцию из Данте. Но опять-таки эта точность сплошь проникнута иронией. В этой сцене роль Вергилия исполняет чиновник, а Чичиков — следователь по загробью. Вергилий оставляет Данте перед следованием в Рай, куда ему путь возбранен. Провожатый Чичикова оставляет его на пороге другого “Рая” — кабинета председателя, где, подобно Данте, Н. В. Гоголь использует символику света, играющую важную роль в изображении Эмпирея. Теперь — это председатель и зерцало, отражающее свет истины.
Юмор, постоянно используемый Н. В. Гоголем, по мнению многих читателей и критиков, ставил под удар само определение жанра — поэму. По этому поводу Шевырев писал, что вследствие этого юмора “невольно из-за слова: поэма — выглянет глубокая, значительная ирония, и скажешь внутренно: не прибавить ли уж к заглавию: поэма нашего времени?” Такая трактовка продиктована, конечно, лермонтовским романом, но и он не дает четкого ответа, что же это такое. Оба художника написали картину “нашего времени”, а как это понимать, читатель должен решить для себя сам.
В заключение хотелось бы рассмотреть иную, отличную от дантовской, концепцию объяснения жанрово-композицонного своеобразия поэмы. К мысли, что каждый последующий помещик первого тома мертвее предыдущего, склонялись такие известные критики, как А. Белый, А. Воронский. Но даже не основываясь на дантовской традиции, эти суждения можно поставить под сомнение. Галерея помещиков начинается с Манилова, потому что он бесцветнее всех и не будет отвлекать внимание читателя на себя. Кроме того, его реакция на предложение Чичикова сразу же ставит на первый план то, что нужно Гоголю. Если бы на месте Манилова оказался, скажем, Собакевич, сообщение Чичикова не произвело бы такого эффекта.
Особую роль в композиции играет мотив “кривого колеса”. Вначале расположение глав полностью совпадает с планом Чичикова, но затем вступает в действие этот мотив, и герой сбивается с дороги и попадает не туда, куда хотел: вместо Собакевича — к Коробочке, Ноздреву. Игра задуманного и неожиданного составляет, таким образом, особенность композиции. Во втором томе она тоже сохраняется: вместо одного помещика Чичиков попадает к другому и так далее.
Еще одна особенность композиции — использование Н. В. Гоголем вставной повести — “Повести о капитане Копейкине”. Действенно и другое определение, которым почтмейстер предваряет свое повествование, — “поэма”. Таким образом, вставная повесть, несмотря на свою кажущуюся самостоятельность, жанрово связана со всем произведением: в рамках “Мертвых душ” как поэмы возникает еще одна поэма.
Жанр “Мертвых душ” — сложное и оригинальное образование, отразившееся и на композиции произведения. Жанрово-композиционное построение поэмы, по словам Ю. Манна, “в обрисовке пути восстановления конкретной человеческой души”. Кроме того, как отметил критик, “притязание на высшую цель, на сохранение высокого символизма, которым облечено дантовское творение, Н. В. Гоголь подчеркнул присвоением “Мертвым душам” жанрового обозначения “поэма”.

4042 человека просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

Рекомендуем эксклюзивные работы по этой теме, которые скачиваются по принципу «одно сочинение в одну школу»:

/ Сочинения / Гоголь Н.В. / Мертвые души / Жанрово-композиционное своеобразие поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души»

Смотрите также по произведению «Мертвые души»:

Жанровое своеобразие мертвых душ гоголя

Своеобразие жанра поэмы Н.В.Гоголя «Мертвые души»
Хотя понятие жанра постоянно изменяется и усложняется, и все же под ним можно понимать исторически сложившийся тип литературного произведения, которому присущи определенные черты. Уже по этим чертам во многом становится ясна основная мысль произведения, и мы примерно угадываем его содержание: от определения «роман» мы ждем описания жизни героев на протяжении их жизненного пути, от комедии — динамичного действия и необычной развязки; лирическое стихотворение должно погружать нас в глубину чувств и переживаний. Но когда эти черты, присущие разным жанрам, смешиваются между собой, создают своеобразное неповторимое сочетание, такое произведение поначалу приводит читателя в недоумение.
Так, с недоумением было встречено и одно из величайших и в то же время загадочных произведений XIX века — поэма Гоголя «Мертвые души». Жанровое определение «поэма», под которой тогда однозначно понималось лирико-эпическое произведение, написанное в стихотворной форме и по преимуществу романтическое, воспринималось современниками Гоголя по-разному. Одни нашли его издевательским. Реакционная критика попросту глумилась над авторским определением жанра произведения.
Но мнения разошлись, и другие усмотрели в этом определении скрытую иронию. Шевырев писал, что «значение слова «поэма» кажется нам двояким. из-за слова «поэма» выглянет глубокая, значительная ирония». Но разве только лишь из-за одной иронии Гоголь на титульном листе крупно изобразил слово «поэма»? Безусловно, такое решение Гоголя имело более глубокий смысл.
Но почему же именно этот жанр Гоголь избрал для воплощения своих идей? Неужели именно поэма настолько объемна и вместительна, чтобы дать простор всем мыслям и духовным переживаниям Гоголя? Ведь «Мертвые души» воплотили в себе и иронию, и своеобразную художественную проповедь. Безусловно, в этом-то и состоит мастерство Гоголя. Он сумел перемешать черты, присущие разным жанрам, и гармонично соединить их под одним жанровым определением «поэма». Что же нового внес Гоголь? Какие из черт поэмы, корни которой уходят в античность, он оставил для раскрытия своего творческого замысла? Прежде всего нам придется вспомнить «Илиаду» и «Одиссею» Гомера.
На этой почве развернулась полемика между В. Белинским и К.Аксаковым, который считал, что «Мертвые души» написаны точно по образцу «Илиады» и «Одиссеи». «В поэме Гоголя является нам тот древний гомеровский эпос, в ней возникает вновь его важный характер, его достоинство и широкообъемлющий размер», — писал К. Аксаков. Действительно, черты сходства с гомеровской поэмой очевидны, они играют большую роль в определении жанра и раскрытии замысла автора. Уже само заглавие наводит на аналогию со странствиями Одиссея.
На яростные протесты цензуры против такого несколько странного названия — «Мертвые души» — Гоголь ответил, прибавив к основному названию еще одно — «Похождения Чичикова». Но похождения, путешествия, странствия Одиссея описал и великий Гомер. Одной из самых ярких аналогий с поэмой Гомера служит появление Чичикова у Коробочки. Если Чичиков — Одиссей, странствующий по свету, то Коробочка предстает перед нами, пусть в таком необычном виде, нимфой Калипсо или волшебницей Цирцеей: «Эх, отец мой, да у тебя-то, как у борова, вся спина и бок в грязи! Где так изволил засалиться?». Такими словами приветствует Коробочка Чичикова, и так же встречает спутников Одиссея Цирцея, превратив их в настоящих свиней. Пробыв у Коробочки около суток, Чичиков сам превращается в борова, поглощая пироги и прочие яства.
Надо заметить, что Коробочка (кстати, единственная женщина среди помещиков) проживала в своем отдаленном поместье, напоминающем заброшенный остров Калипсо, и продержала Чичикова у себя дольше всех помещиков. У Коробочки приоткрывается тайна шкатулочки Чичикова. Некоторые исследователи полагают, что здесь упоминается жена Чичикова. В этом ярко проявляется мистицизм и загадочность гоголевского произведения, оно отчасти начинает напоминать лирическую поэму с волнующим мистическим сюжетом. Заглавие «Мертвые души» и черепа, нарисованные самим Гоголем на титульном листе, только подтверждают эту мысль.
Другой аналогией с гомеровской поэмой может служить образ Собакевича. Стоит лишь взглянуть на него, и мы узнаем циклопа Полифема — мощного, грозного великана, обитающего в огромных берлогах. Дом Собакевича вовсе не отличается красотой и изяществом. Про такое здание принято говорить — «циклопическое» сооружение, имея в виду его форму и полное отсутствие какой-либо логики в построении. Да и сам Собакевич противоречив: его «половина» — Феодулия Ивановна, тощая как жердь, является полной противоположностью своему мужу.
Но не только в описаниях помещиков мы находим сходство с гомеровской поэмой. Интересен и эпизод на таможне, который является как бы продолжением хитроумных затей Одиссея. Идея перевозки кружев на баранах явно взята у античного автора, герой которого спас свою жизнь и жизни своих товарищей, привязав людей под овец. Аналогии есть и в композиции: рассказ о прошлых делах Чичикова приводится в конце произведения — Одиссей рассказывает Алкиною о своих бедствиях, уже находясь рядом с родной Итакой. Но в поэме этот факт является как бы вступлением, а сам рассказ составляет главную часть.
Такой перестановке вступлений, заключений и главной части способствует и еще один интересный факт: и Одиссей, и Чичиков путешествуют как бы не по своей воле — они оба постепенно затягиваются стихиями, которые управляют героями как хотят. Обращает на себя внимание сходство стихий: в одном случае это грозная природа, в другом — порочная природа человека. Итак, мы видим, что композиция непосредственно связана с жанром поэмы и аналогии с Гомером имеют огромное значение. Они играют большую роль в жанровом определении и расширяют поэму до «размеров» «малого рода эпопеи», На это прямо указывают необычные композиционные приемы, позволяющие охватить значительный отрезок времени, и вставные рассказы, усложняющие сюжетную линию произведения.
Но говорить о прямом влиянии античного эпоса на гоголевскую поэму было бы неправильно. Начиная с древних времен многие жанры претерпели сложную эволюцию. Думать, что в наше время возможен древний эпос — это так же нелепо, как и полагать, что в наше время человечество могло вновь сделаться ребенком, как писал Белинский, полемизируя с К. Аксаковым. Но поэма Гоголя, конечно, куда философичней, и некоторые критики усматривают здесь влияние другого великого произведения, правда, уже эпохи средневековья — «Божественной комедии» Данте.
В самой композиции видно некоторое сходство: во-первых, указывается на трех-частный принцип композиции произведения, и первый том «Мертвых душ», задуманных кактрехтомник, являет собой, условно говоря, ад дантовской комедии. Отдельные главы представляют собой круги ада: первый круг — Лимб — поместье Манилова, где находятся безгрешные язычники — Манилов с женой и их дети. Грешники калибра Коробочки и Ноздрева населяют второй круг ада, далее следуют Собакевич и Плюшкин, одержимые Плутосом — богом богатства и скупости.
Город Дит — губернский город, и даже стражник у ворот, у которого усы кажутся на лбу и напоминают рога черта, говорит нам о сходстве этих порочных городов. В то время когда Чичиков покидает город, в него вносят гроб покойного прокурора — это черти волокут его душу в ад. Через царство тени и мрака проглядывает лишь один луч света — губернаторская дочка — Беатриче (или героиня второго тома «Мертвых душ» Улень-ка Бетрищева).
Композиционные и текстовые аналогии с комедией Данте указывают на всеобъемлющий и всеуничтожающий характер гоголевского произведения. Одним сравнением России с адом в первом томе Гоголь помогает читателю понять, что Россия должна воспрянуть духом и из ада пройти в чистилище, а затем в рай. Такие несколько утопические и гротесковые идеи, всеуничтожающие и поистине гомеровские сравнения могли быть почерпнуты Гоголем из поэмы Данте, мистической и необычной по своему сюжету.
В том, что Гоголь не сумел до конца осуществить свой творческий замысел, состоящий в «создании» чистилища и рая (двух последующих томов), состоит эстетическая трагедия Гоголя. Он слишком хорошо осознавал падение России, и в его поэме пошлая российская действительность нашла свое не только философское, но и дьявольское, сатанинское отражение. Получилась как бы пародия, совмещенная с изобличением пороков российской действительности. И даже задуманное Гоголем возрождение Чичикова несет в себе оттенок некоего донкихотства.
Перед нами открывается еще один возможный прообраз поэмы Гоголя — так называемый «перерожденный» рыцарский роман (таковым является, например, «Дон Кихот» Сервантеса). В основе перерожденного (травестированного) рыцарского романа (иначе романа плутовского) также лежит жанр похождений. Чичиков путешествует по России, занимаясь аферами и сомнительными пред-, приятиями, но сквозь поиски материальных сокровищ проглядывает путь духовного совершенства, — Гоголь постепенно выводит Чичикова, на прямую дорогу, которая могла бы явиться началом возрождения во втором и третьем томах «Мертвых душ».
Перерождение жанра, как, например, перерождение рыцарского романа в плутовской, приводит иногда к тому, что играют свою роль фольклорные элементы. Их влияние на формирование жанрового своеобразия «Мертвых душ» достаточно велико, причем на творчество Гоголя, который был украинофилом, непосредственное воздействие оказали именно украинские мотивы, тем более что и травестирование оказалось наиболее распространенным на Украине (например, поэма И. Котляревского «Энеида»). Итак, перед нами предстают обычные герои фольклорных жанров — богатыри, изображенные Гоголем как бы в перевернутом виде (в виде антибогатырей без душ). Это гоголевские помещики и чиновники, например Собакевич, который, по мнению Набокова, является чуть ли не самым поэтическим (!) героем Гоголя. Большую роль в поэме играет и образ народа, но это не жалкие Селифан и Петрушка, которые, по сути, тоже внутренне мертвы, а идеализированный народ лирических отступлений. Здесь используется не только такой фольклорный жанр, как лирическая народная песня, но и, можно сказать, самый глубокий в художественном и идейном смысле жанр — художественная проповедь. Гоголь сам мыслил себя богатырем, который, прямо указуя на недостатки, воспитает Россию и удержит ее от дальнейшего падения. Он думал, что, показав «метафизическую природу зла» (по Бердяеву), возродит падшие «мертвые души» и своим произведением, как рычагом, перевернет их развитие в сторону возрождения. На это указывает один факт — Гоголь хотел, чтобы его поэма вышла вместе с картиной Иванова «Явление Христа народу». Таким же лучом, способствующим прозрению, Гоголь представлял и свое произведение.
В этом и есть особый замысел Гоголя: сочетание черт разных жанров придает его произведению всеобъемлющий дидактический характер притчи или поучения. Первая часть задуманной трилогии написана блестяще — только один Гоголь сумел так ярко показать безобразную российскую действительность. Но в дальнейшем писателя постигла эстетическая и творческая трагедия, художественная проповедь воплотила только первую свою часть — порицание, но не имела конца — раскаяния и воскресения. Намек на раскаяние содержится в самом жанровом определении — именно лирические отступления, которыми и должна быть наполнена настоящая поэма, указывают на него, хотя они и остаются, пожалуй, единственной чертой настоящего лирико-эпического произведения. Они придают всей поэме внутреннюю грусть и оттеняют иронию.
Гоголь говорил, что первый том «Мертвых душ» — это лишь «крыльцо к обширному зданию», второй и третий тома — чистилище и возрождение. Писатель задумывал переродить людей путем прямого наставления, но не смог: он так и не увидел идеальных «воскресших» людей. Но его литературное начинание было продолжено в русской литературе. С Гоголя начинается ее мессианский характер — Достоевский, Толстой. Они смогли показать перерождение человека, воскресение его из той действительности, которую так ярко изобразил Гоголь.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: