Юрий Колкер

« ТЕПЕРЬ ТЕБЕ НЕ ДО СТИХОВ »

В эпоху куда менее ре­шитель­ную для Рос­сии, чем ны­нешняя, Тют­чев сказал: «Теперь тебе не до стихов, О слово русское, родное!». Сказал он это стихами, тем самым косвенно свидетельствуя против своего же тезиса. По прошествии почти полутора столетий сам Тютчев и его стихи — значительно реальнее для нас, чем неудачная и второстепенная для России Крымская война 1853-56 годов.

Промахнувшись в исторической и нравственной оценках, прав ли Тютчев по существу? Крушение советской империи хоть и не сопоставимо по значению с крушением римской, а все же первостепенно в мировой истории. Наше внимание приковано сейчас к политике; как и во времена первой думы, царской, в печати можно прочесть текстуальную запись публичных выступлений, со всей присущей устной речи сумятицей. Улица — даже подворотня — шагнула в литературу. Внутренняя жизнь языка усилилась, но смотрит она никак не в сторону звуков сладких и молитв. До стихов ли? Вообще: что происходит с языком?

Прежде всего: с ним всегда что-либо происходит. Идея селективной эволюции обычаев и норм — а значит, и языка, — старше и нагляднее идеи биологической эволюции; известно, что Чарльз Дарвин опирался на первую, развивая вторую. Язык — едва ли не самое непосредственное поле приложения естественного отбора. Он и в обычное время иногда развивается быстро, во времена же политических катаклизмов подчас и мутирует, как случилось после 1917 года. Языковые единицы суть особи, составляющие некую популяцию: они живут, образуют товарищества, оставляют потомство, мигрируют, умирают. Как и всякая популяция, язык ищет свободы — и никогда не свободен вполне. Как и в биологии, искусственный отбор и иные мичуринские методы (когда «милости» пытаются «взять») искажает облик популяции. Большевистская революция была одержима перфекционизмом, притом не только социальным. В свой черед занялась она и перфекционизмом лингвистическим.

Русский язык тоже ожидало светлое будущее: райский сад, безуханный и неподвижный, — и достигнуто в этом смысле было немало. Грамматические, орфографические правила преподносились нам как законы небесной механики. Неприятие некоторых вздорных нововведений (типа отмены предложного падежа для существительных на -ье) казалось не только невежеством, но чуть ли не антисоветчиной. В язык вошли фонетическое приспособленчество и какая-то чиновничья чопорность. А чего стоят наши аббревиатуры? Легко ли житьв городе, где университет назывался ЛГУ, а архив — ЛГАЛИ? Но это триумфальное шествие лжи никому не мешало. Люди десятилетиями не слышалии себя, не понимали, что написано и произнесено.

Справедливости ради отметим, что в унификации языка были и свои по­ложитель­ные стороны. Некоторого рода языковые низости перестали попадать в печать. Средне­ста­тисти­ческая советская книга или журнал бывали изданы в литературном отношении основатель­нее и культурнее, чем таковые на Западе. Но и эти достижения, как вообще все блага, основанные на несвободе, пред­ставляются мне иллюзорными. Вместе с языковой подлостью — и даже еще решительнее, чем она, — отсечено было и всё высокое в языке. Унификация обернулась уравниловкой, загон оказался слишком тесен для естественного отбора — вообще для чего-либо естественного. Люди лишились не только возможности выражать свои мысли, но и права говорить присущим им языком, что для многих оказалось худшей несвободой.

Так обстояло дело в России. Другая характерная черта совет­ского периода — на­силь­ствен­ная экспансия русского языка. Вторым делом после насаждения идеологии всегда было насаждение языка. Русский язык становится обязательным предметом в школах стран Восточной и Центральной Европы, не говоря уже о Прибалтике, Средней Азии и Кавказе — и о тех несчастных подсоветских народах, которые вовсе лишились родного языка. Увы, именно этого рода торжество имел в виду Иван Ефремов, когда в одном из своих фантастических романов о будущем предрекал, что русский станет планетарным языком. (Не могу не вспомнить, как я, мальчишкой, был «взволнован и растроган» этой перспективой; мой язык лучше всех! разве я этого не знал, не чувствовал всею душой с самого младенчества. — и тем еще растроган, что главного героя звали Дар Ветер.)

Сейчас планетарная экспансия русского языка столь же мало­вероятна, как и ком­муни­сти­ческое будущее планеты. На роль все­общего языка будущего претендует английский, к великой досаде и ревности французского, более органи­зован­ного и еще столь недавно имевшего лучшие шансы; впрочем, борьба тут продолжается, и ведется она именно по правилам естественного отбора. Зато равноправие русского среди языков великих культур выступает сейчас наглядно как никогда прежде. Я не перестаю удивляться тому, как много европейцев знают русский язык и интересуются русской культурой. Парадоксально, но достигнуто это было путем прямо противоположным советской идеологической экспансии. Интерес к русской культуре принесли с собой беженцы от советской власти. Наибольший качественный вклад принадлежит здесь, пожалуй, первой эмиграции, с ее религиозными философами и последним поколением собственно русских писателей; наибольший количественный вклад — третьей эмиграции, преимущественно еврейской, которую можно определить как первый успешный национальный бунт против советской власти. Евреи проголосовали ногами — и разнесли русский язык и русскую литературу по всем континентам. (Любопытно, что бы сказал на это Андрей Белый, некогда в печати призывавший предоставить евреям в России все права, кроме права участия в русской литературе?) Мало того, русские зарубежные издания и авторы третьей волны сыграли важнейшую роль в расшатывании режима, — тем самым еще раз косвенно оказав языку весомую услугу.

И вот в России, во второй раз за всю ее историю, наступили времена, когда напечатать можно почти всё что угодно — и даже верховную власть можно ругать с известной степенью свободы. Разумеется, в печать тотчас хлынули нижние пласты устной традиции, а из литературного языка ушла его стерильная правильность. Многим это кажется деградацией. Тут и есть элемент деградации, конечно, — но первое и главное тут другое: раскрепощение. В силу вступили естественные процессы, среди них — отбор. Если теперь языковые нормативы в течение длительного времени не будут насаждать сверху, переходные процессы уступят место плавному развитию, язык расслоится и дифференцируется, образовав ту живую и сложную иерархию, которая присуща развитым языкам и развитым культурам.

При этом все окажутся в выигрыше. Бульварное чтение должно существовать и существу­ет во всякой свободной культуре — точно так же, как экстремистские, че­ло­веко­не­на­вистни­ческие груп­пировки — в каждом свободном обществе. Эти негативные явления, подчас трагические для личности, вообще говоря, не только не угрожают обществу и культуре взятым как целое, но даже полезны им — по принципу обратной связи: служат предостережением, способствуют выработке иммунитета. Угрожающими они становятся лишь изредка; в частности, когда их либо поощряют, либо гонят с излишним усердием, — иначе говоря, оказывают им больше внимания, чем они заслуживают.

В целом роль печатного слова сейчас низка как никогда прежде. Иной раз даже хочется сказать, что эпоха книги миновала. За перо берутся люди, которых общество — и страх божий — в прошлом к писательству не допустили бы. Роль писателя снизилась, и я решаюсь думать, что это — к лучшему. Новым Гёте, Шекспиру и Пушкину ничто не угрожает, не упустит своего и площадная муза; в проигрыше — «властители дум» с их преувеличенными претензиями. Было, согласимся, нечто болезненное в том благоговении, с которым Россия зачитывалась и упивалась своими блестящими публицистами: Белинским, Чернышевским, Писаревым. В них, а затем — и в романистах, видели учителей жизни, и сами писатели порою с излишней готовностью входили в эту роль. Отсюда всего лишь шаг до правительственного листка, всякий текст которого непререкаем, как скрижаль завета. Демо­крати­зация превратила гутенбергов станок в алтарь. Без этого рода фетишизма не вос­тор­жество­вали бы коммунизм и фашизм, а с ними — и другие измы, золотые тельцы уходящего XX века. Этот профани­ческий, пандеми­ческий уровень демократии никогда не преобладал на Западе и в этом смысле предстает в России явлением нацио­нальным. Многие писатели и сейчас словно бы живут еще в XIX веке, когда литература брала на себя не­свойствен­ные ей функции и очень гордилась этим.

Между тем место литературы в высоких цивилизациях отнюдь не исключительно. В литературе и языке воплощена душа народа, но едва ли вся, и уж во всяком случае — не дух и не разум. К счастью, с началом XX века, с появлением оригинальной русской религи­озно-фило­софской мысли, русская литература получила возможность сложить с себя одну из неприсущих бел­летристике функций. Вос­пользо­валась она этим не вполне, не до конца. Жестокие насмешки над учительной природой русской словесности и крайние форма­листи­ческие течения в ней — всего лишь реакция на попытки этой литературы вобрать в себя все без изъятья формы национальной жизни.

Для подлинного носителя культуры язык не может быть только средством или только целью: он — и то, и другое в естественном сочетании. У каждого из нас свои отношения с языком, свои претензии к нему и своя доля в текущем, живо­трепе­щущем формо­образо­ватель­ном процессе. Говорят, что Лабрюйер создал французский язык, а Пушкин — русский, но это — скорее гипер­боли­зован­ная дань благо­дарности гениям, оказавшимся на гребне языковой волны, чем реальная оценка их вклада. Языки, выдвигающие таких «создателей», — уже суть великие парадигмы, которые не под силу ни одному человеку, ни одному поколению. Поэтому и попытки перестроить язык волевым решением столь же неплодотворны, как и попытки перестроить общество, какими бы благими намерениями они ни подогревались. Исторический роман И. И. Лажечникова Бусурман (1838), опубликованный по необычной орфографии, был встречен современниками Пушкина иронически. В высшей степени характерно, что, несмотря на языковой изыск автора, Боратынский в известной эпиграмме обвинил Лажечникова в нехватке «творческой мечты», то есть воображения. Кажется, и не один из неологизмов Игоря Северянина в языке не удержался. Вообще, писателю не часто удается ввести новое слово — если же удается, то, как правило, нечаянно. Есть основания думать, что не приживутся и неологизмы Солженицына, среди которых так откровенно преобладают неудачные. Верно, что многое в старых, опрометчиво отброшенных пластах русского языка нуждается в реабилитации и возрождении. Но, во-первых, познание необратимо, и пороки не забываются, а разве лишь избываются; во-вторых, и здесь все должно идти естественным путем, без мичуринского энтузиазма и дурного фантазирования.

Русский язык шагнул за пределы России, Россия же по-прежнему остается страной существенно моно­язычной, само­довле­ющей в своей культурной замкнутости, и этим напоминает классическую Грецию. Немногие русские писатели знают в совершен­стве хотя бы один из мировых языков: величие русской литературы прошлого словно бы избавляет их от этой повинности. Наоборот, знание языков почему-то мешает у нас писательству. На деле язык и культура сильно страдают от этого. И похоже, что это положение не изменится вплоть до полного распада империи, до изживания стихийного русского имперского мышления, народного велико­державия. Когда же плотина будет, наконец, прорвана, когда русский человек увидит себя в близком соседстве с носителями других культур, — тогда можно ожидать скачко­образного накопления опыта и столь же решитель­ного пере­осмысле­ния языка. При этом для стяжателей славы, пишущих сегодня по-русски, дело может обернуться печально: уже через несколько десяти­летий после распада империи их, вероятнее всего, не смогут и не захотят читать. Клеймо уходящей эпохи почти в равной мере проступит на челе и в текстах советских князей от литературы и писателей нрав­ствен­ного со­против­ления, посмертно уравняв при­виле­гирован­ных и гонимых. И, как всегда, первыми устареют те, кто пытался идти в ногу со временем.

Итак, до стихов ли сегодняшнему русскому языку? Насколько я вижу, не до стихов — и слава Богу. Поэзия не может и не должна царить в обществе, в особенности — в его минуты роковые. Собирая много­тысячные аудитории, поэзия изменяет себе, перестает быть поэзией. Поэзия — меристема языка, она созидает язык через чувственное и нравственное начала в человеке — но отнюдь не ради языка, а ради диалога с Творцом (безотносительно к вопросу о том, существует ли Он на деле и для данного писателя). Сейчас русский язык вместе с Россией переживает критические времена, — и вместе с нею он уже никогда не будет прежним. Уходит в прошлое пласт истории и пласт речи. И то и другое — «высокое зрелище», если говорить о масштабах, в другом смысле — зрелище, пожалуй, и низкое, но прежде всего — зрелище трагическое. Никто из нас, вопреки прекрасным стихам Тютчева, не сможет остаться только «зрителем», никто не отхлебнет с «небожителями» из «чаши их бессмертья». И хотя все мы — в той или иной мере — жертвы, несопоставимо тяжелее судьбы тех, кто находится в России, в непосредственной близости от пришедших в движение ножей мясорубки, у плавильной печи языка, — и кому мы отсюда, из-за границы, из нашей защищенной от бурь гавани, не в состоянии помочь. А если и в состоянии, то — уж во всяком случае — не стихами.

10 февраля 1991, Боремвуд
помещено на сайт 13 сентября 2013

АФОРИЗМЫ ЦИТАТЫ ВЫСКАЗЫВАНИЯ ИЗРЕЧЕНИЯ

Навигация по сайту

Новое на сайте

Объявления

Реклама

Стихотворения Тютчева Ф. И.
«Теперь тебе не до стихов»,
«Тихо в озере струится»,
«Тихой ночью, поздним летом»,
«Тогда лишь в полном торжестве»

Стихотворение Тютчева Ф. И.
«Теперь тебе не до стихов»

Теперь тебе не до стихов,
О слово русское, родное!
Созрела жатва, жнец готов,
Настало время неземное.

Ложь воплотилася в булат;
Каким-то божьим попущеньем
Не целый мир, но целый ад
Тебе грозит ниспроверженьем.

Все богохульные умы,
Все богомерзкие народы
Со дна воздвиглись царства тьмы
Во имя света и свободы!

Тебе они готовят плен,
Тебе пророчат посрамленье, —
Ты — лучших, будущих времен
Глагол, и жизнь, и просвещенье!

О, в этом испытанье строгом,
В последней, в роковой борьбе,
Не измени же ты себе
И оправдайся перед Богом.

Стихотворение Тютчева Ф. И.
«Тихо в озере струится»

Тихо в озере струится
Отблеск кровель золотых,
Много в озеро глядится
Достославностей былых —
Жизнь играет, солнце греет,
Но под нею и под ним
Здесь былое чудно веет
Обаянием своим.

Солнце светит золотое,
Блещут озера струи.
Здесь великое былое
Словно дышит в забытьи;
Дремлет сладко, беззаботно,
Не смущая дивных снов
И тревогой мимолетной
Лебединых голосов.

Стихотворение Тютчева Ф. И.
«Тихой ночью, поздним летом»

Тихой ночью, поздним летом,
Как на небе звезды рдеют,
Как под сумрачном их светом
Нивы дремлющие зреют.
Усыпительно-безмолвны,
Как блестят в тиши ночной
Золотистые их волны,
Убеленные луной.

Стихотворение Тютчева Ф. И.
«Тогда лишь в полном торжестве»

Тогда лишь в полном торжестве,
В славянской мировой громаде,
Строй вожделенный водворится, —
Как с Русью Польша помирится, —
А помирятся ж эти две,
Не в Петербурге, не в Москве,
А в Киеве и в Цареграде.

Крымская война как переломный этап формирования Ф. И. Тютчевым историософской концепции России

Авторы: И. А. Н.
Уральский государственный экономический университет, г. Екатеринбург, Российская Федерация. —> Почта для связи: —>

  • Статья Список литературы —>
  • Аффиляции Информация —>

В статье рассматриваются взгляды Ф. И. Тютчева на роль и место России в мире. Предмет данной статьи – влияние Крымской войны на эволюцию историософской концепции поэта. Проблема анализируется на материале стихотворений и писем Тютчева 50-х гг. XIX века. В исследовании соотносится философско-исторический план произведений с особенностями их поэтики.

Крымская война , Российская империя , Запад , поэт-пророк , лирика Ф. И. Тютчева , письма Ф. И. Тютчева , историософия

И. А. Неглупова, библиотекарь,
Архангельская областная научная библиотека им. Н. А. Добролюбова,
г. Архангельск, Россия

Стихи Ф. И. Тютчева


Собраны лучшие стихи очень известного поэта России — стихи Федора Ивановича Тютчева. Эта подборка стихов раскрывает его писательский талант и мы надеемся что Вам она понравится.


Не раз ты слышала признанье:

Не раз ты слышала признанье:
Не стою я любви твоей .
Пускай мое она созданье —
Но как я беден перед ней.

Перед любовию твоею
Мне больно вспомнить о себе —
Стою, молчу, благоговею
И поклоняюся тебе.

Когда, порой, так умиленно,
С такою верой и мольбой
Невольно клонишь ты колено
Пред колыбелью дорогой,

Где спит она — твое рожденье —
Твой безыменный херувим,-
Пойми ж и ты мое смиренье
Пред сердцем любящим твоим.
1851

Спасибо что зашли и почитали произведения замечательных русских поэтов.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: