Вий гоголь сколько страниц

— Нет, лучше побежим вперед: неравно будет погоня !

Эти слова раздались у него над ушами. Он оглянулся: перед ним стоял Явтух.

«Чертов Явтух! — подумал в сердцах про себя философ. — Я бы взял тебя, да за ноги. И мерзкую рожу твою, и все, что ни есть на тебе, побил бы дубовым бревном».

— Напрасно дал ты такой крюк, — продолжал Явтух, — гораздо лучше выбрать ту дорогу, по какой шел я: прямо мимо конюшни. Да притом и сюртука жаль. А сукно хорошее. Почем платил за аршин? Однако ж погуляли довольно, пора домой.

Философ, почесываясь, побрел за Явтухом. «Теперь проклятая ведьма задаст мне пфейферу, — подумал он. — Да, впрочем, что я, в самом деле? Чего боюсь? Разве я не козак? Ведь читал же две ночи, поможет бог и третью. Видно, проклятая ведьма порядочно грехов наделала, что нечистая сила так за нее стоит».

Такие размышления занимали его, когда он вступал. на панский двор. Ободривши себя такими замечаниями, он упросил Дороша, который посредством протекции ключника имел иногда вход в панские погреба, вытащить сулею сивухи, и оба приятеля, севши под сараем, вытянули немного не полведра, так что философ, вдруг поднявшись на ноги, закричал: «Музыкантов! непременно музыкантов!» — и, не дождавшись музыкантов, пустился среди двора на расчищенном месте отплясывать тропака. Он танцевал до тех пор, пока не наступило время полдника, и дворня, обступившая его, как водится в таких случаях, в кружок, наконец плюнула и пошла прочь, сказавши: «Вот это как долго танцует человек!» Наконец философ тут же лег спать, и добрый ушат холодной воды мог только пробудить его к ужину. За ужином он говорил о том, что такое козак и что он не должен бояться ничего на свете.

— Пора, — сказал Явтух, — пойдем.

«Спичка тебе в язык, проклятый кнур!» — подумал философ и, встав на ноги, сказал:

Идя дорогою, философ беспрестанно поглядывал по сторонам и слегка заговаривал с своими провожатыми. Но Явтух молчал; сам Дорош был неразговорчив. Ночь была адская. Волки выли вдали целою стаей. И самый лай собачий был как-то страшен.

— Кажется, как будто что-то другое воет: это не волк, — сказал Дорош.

Явтух молчал. Философ не нашелся сказать ничего.

Они приблизились к церкви и вступили под ее ветхие деревянные своды, показавшие, как мало заботился владетель поместья о боге и о душе своей. Явтух и Дорош по-прежнему удалились, и философ остался один. Все было так же. Все было в том же самом грозно-знакомом виде. Он на минуту остановился. Посредине все так же неподвижно стоял гроб ужасной ведьмы. «Не побоюсь, ей-богу, не побоюсь!» — сказал он и, очертивши по-прежнему около себя круг, начал припоминать все свои заклинания. Тишина была страшная; свечи трепетали и обливали светом всю церковь. Философ перевернул один лист, потом перевернул другой и заметил, что он читает совсем не то, что писано в книге. Со страхом перекрестился он и начал петь. Это несколько ободрило его: чтение пошло вперед, и листы мелькали один за другим. Вдруг. среди тишины. с треском лопнула железная крышка гроба и поднялся мертвец. Еще страшнее был он, чем в первый раз. Зубы его страшно ударялись ряд о ряд, в судорогах задергались его губы, и, дико взвизгивая, понеслись заклинания. Вихорь поднялся по церкви, попадали на землю иконы, полетели сверху вниз разбитые стекла окошек. Двери сорвались с петлей, и несметная сила чудовищ влетела в божью церковь. Страшный шум от крыл и от царапанья когтей наполнил всю церковь. Все летало и носилось, ища повсюду философа.

У Хомы вышел из головы последний остаток хмеля. Он только крестился да читал как попало молитвы. И в то же время слышал, как нечистая сила металась вокруг его, чуть не зацепляя его концами крыл и отвратительных хвостов. Не имел духу разглядеть он их; видел только, как во всю стену стояло какое-то огромное чудовище в своих перепутанных волосах, как в лесу; сквозь сеть волос глядели страшно два глаза, подняв немного вверх брови. Над ним держалось в воздухе что-то в виде огромного пузыря, с тысячью протянутых из середины клещей и скорпионьих жал. Черная земля висела на них клоками. Все глядели на него, искали и не могли увидеть его, окруженного таинственным кругом.

— Приведите Вия! ступайте за Вием!- раздались слова мертвеца.

И вдруг настала тишина в церкви; послышалось вдали волчье завыванье, и скоро раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви; взглянув искоса, увидел он, что ведут какого-то приземистого, дюжего, косолапого человека. Весь был он в черной земле. Как жилистые, крепкие корни, выдавались его засыпанные землею ноги и руки. Тяжело ступал он, поминутно оступаясь. Длинные веки опущены были до самой земли. С ужасом заметил Хома, что лицо было на нем железное. Его привели под руки и прямо поставили к тому месту, где стоял Хома.

— Подымите мне веки: не вижу! — сказал подземным голосом Вий — и все сонмище кинулось подымать ему веки.

«Не гляди!» — шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел он и глянул.

— Вот он! — закричал Вий и уставил на него железный палец. И все, сколько ни было, кинулись на философа. Бездыханный грянулся он на землю, и тут же вылетел дух из него от страха.

Раздался петуший крик. Это был уже второй крик; первый прослышали гномы. Испуганные духи бросились, кто как попало, в окна и двери, чтобы поскорее вылететь, но не тут-то было: так и остались они там, завязнувши в дверях и окнах. Вошедший священник остановился при виде такого посрамления божьей святыни и не посмел служить панихиду в таком месте. Так навеки и осталась церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросла лесом, корнями, бурьяном, диким терновником; и никто не найдет теперь к ней дороги.

Когда слухи об этом дошли до Киева и богослов Халява услышал наконец о такой участи философа Хомы, то предался целый час раздумью. С ним в продолжение того времени произошли большие перемены. Счастие ему улыбнулось: по окончании курса наук его сделали звонарем самой высокой колокольни, и он всегда почти являлся с разбитым носом, потому что деревянная лестница на колокольню была чрезвычайно безалаберно сделана.

— Ты слышал, что случилось с Хомою? — сказал, подошедши к нему, Тиберий Горобець, который в то время был уже философ и носил свежие усы.

— Так ему бог дал, — сказал звонарь Халява. — Пойдем в шинок да помянем его душу!

Молодой философ, который с жаром энтузиаста начал пользоваться своими правами, так что на нем и шаровары, и сюртук, и даже шапка отзывались спиртом и табачными корешками, в ту же минуту изъявил готовность.

— Славный был человек Хома! — сказал звонарь, когда хромой шинкарь поставил перед ним третью кружку. — Знатный был человек! А пропал ни за что.

— А я знаю, почему пропал он: оттого, что побоялся. А если бы не боялся, то бы ведьма ничего не могла с ним сделать. Нужно только, перекрестившись, плюнуть на самый хвост ей, то и ничего не будет. Я знаю уже все это. Ведь у нас в Киеве все бабы, которые сидят на базаре, — все ведьмы.

На это звонарь кивнул головою в знак согласия. Но, заметивши, что язык его не мог произнести ни одного слова, он осторожно встал из-за стола и, пошатываясь на обе стороны, пошел спрятаться в самое отдаленное место в бурьяне. Причем не позабыл, по прежней привычке своей, утащить старую подошву от сапога, валявшуюся на лавке.

Вий — есть колоссальное создание простонародного воображения. Таким именем называется у малороссиян начальник гномов, у которого веки на глазах идут до самой земли. Вся эта повесть есть народное предание. Я не хотел ни в чем изменить его и рассказываю почти в такой же простоте, как слышал. (Прим. Н.В.Гоголя.)

Впервые напечатано в сборнике «Миргород», 1835. Переработано автором для собрания сочинений (1842 г.).

Примечания (использованы примечания С.И.Машинского):

грамматики и риторы — — ученики младших классов в духовных семинариях; философы и богословы — ученики старших классов.

пали — семинарское выражение: удар линейкой по рукам.

авдиторы — ученики старших классов, которым доверялась проверка знаний учеников младших классов.

вертеп — старинный кукольный театр.

канты — духовные песни.

паляница — пшеничсный хлеб.

оселедец — длинный клок волос на голове, заматывавшийся за ухо; в собственном смысле — сельдь.

чумаки — украинские торговцы, возившие в Крым, а оттуда привозившие рыбу и соль.

книш — печеный хлеб из пшеничной муки.

очипок — род чепца.

Dominus (лат.) — господи.

нагидочка — ноготок (цветок).

бонмотист — остряк; (франц. bon mot — острота).

Вий гоголь сколько страниц

Фантастика представлена в творчестве Николая Васильевича Гоголя (1809-1852) некоторыми произведениями, связанными с двумя важнейшими в его творчестве темами: украинской и петербургской. Наиболее известными из этих произведений являются безусловно повести «Вий» и «Нос».

Написанный в конце 1834 г., «Вий» входил в состав «миргородского» цикла — сборника, имевшего подзаголовок «Повести, служащие продолжением Вечеров на хуторе близ Диканьки». Экземпляры «Миргорода» (СПб., 1835) были уже отпечатаны, когда неожиданно (скорее всего по цензурным соображениям) пришлось изъять из них предисловие к «Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем». В набранной книге образовался пробел и на место предисловия, занимавшего две страницы Гоголь поместил вновь написанную концовку «Вия» (первоначально повесть кончалась гибелью Хомы Брута). Одновременно с этим он внес в текст повести ряд поправок и изменений.

Фантастическая фабула, воплощенная в «Вие», не встретила радушного приема у критики. В «Литературной летописи» «Библиотеки для чтения», благожелательно отозвавшейся о «Тарасе Бульбе» и «Старосветских помещиках», говорилось, что в «Вие» «нет ни конца, ни начала, ни идеи — нет ничего, кроме нескольких страшных, невероятных сцен. Тот, кто списывает народное предание для повести, должен еще придать ему смысл — тогда только оно сделается произведением изящным. Вероятно, что у малороссиян Вий есть какой-нибудь миф, но значение этого мифа не разгадано в повести» .

Один из наиболее авторитетных критиков эпохи. С. П. Шевырев. высказал в рецензии на «Миргород» свое мнение о том, каким образом современная литература должна взаимодействовать с фольклорной фантастикой: «(. ) мне кажется, что народные предания, для того, чтобы они производили на нас то действие, которое надо, следует пересказывать или стихами или в прозе, но тем же языком, каким вы слышали их от народа. Иначе, в нашей дельной, суровой и точной прозе они потеряют всю прелесть своей занимательности. В начале этой повести находится живая картина Киевской бурсы и кочевой жизни бурсаков, но эта занимательная и яркая картина своею существенностью как-то не гармонирует с фантастическим содержанием продолжения. Ужасные видения семинариста в церкви были камнем претыкания для автора. Эти видения не производят ужаса, потому что они слишком подробно описаны. Ужасное не может быть подробно: призрак тогда страшен, когда в нем есть какая-то неопределенность: если же вы в призраке умеете разглядеть слизистую пирамиду, с какими-то челюстями вместо ног, и с языком вверху . тут уж не будет ничего страшного — и ужасное переходит просто в уродливое. (. ) Испугайтесь сами, и заговорите в испуге, заикайтесь от него, хлопайте зубами (. ) Я вам поверю, и мне самому будет страшно (. ) А пока ваш период в рассказах ужасного будет строен и плавен (. ) я не верю в ваш страх — и просто: не боюсь (. )!» («Московский наблюдатель», 1835).

С мнением Шевырева о том, что «ужасное не может быть подробно» солидаризировался В. Г. Белинский. В «Вие» ему нравились «картины малороссийских нравов» и описание бурсы. Анализ «Вия» Белинский заключал словами: «Нет, несмотря на неудачу в фантастическом, эта повесть есть дивное создание. Но и фантастическое в ней слабо только в описании привидений, а чтения Хамы в церкви, восстание красавицы, явление Вия бесподобны» .

Второй раз при жизни Гоголя «Вий» издавался в 1842 г., во втором томе собрания его сочинений. При этом некоторые сцены были заново переделаны и подробности в описании чудовищ устранены. В № 2 «Отечественных записок» за 1843 г. Белинский сочувственно отозвался о характере изменений, внесенных в повесть. Опорные моменты фантастической фабулы «Вия» (столкновение с ведьмой, бесовская скачка, оборотничество, убийство ведьмы, требование, чтобы герой на протяжении трех ночей читал над ее гробом молитвы, ужасы этих трех ночей, первоначальное избавление героя от гибели, затем появление нечисти, призванной ведьмой на помощь, и, наконец, появление «старшего» из нечистой силы, способного увидеть и погубить героя, невзирая на магический круг) имеют фольклорное происхождение. Сказки со сходным сюжетом или его деталями зафиксированы как в украинском, так и, шире, в славянском и европейском фольклоре. Но к малороссийскому «народному преданию» восходят далеко не все подробности гоголевского повествования. Так, гномы — это существа из немецкой мифологии, в украинской демонологии их нет. Многие черты описания чудовищ в финале повести являются либо плодом воображения Гоголя, либо результатом литературных реминисценций (напр., из «Баллады, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем и кто сидел впереди» Жуковского (1814) и из другой баллады Жуковского «Суд божий над епископом» (1831), а также из романа А. Ф. Вельтмана «Святославич, вражий питомец» (1835)).

На фоне сюжетных подробностей, имеющих литературное происхождение, легко различимы все детали, имеющие фольклорный источник — все, кроме одной: образа самого Вия. Ряд исследователей склоняется к мнению, что Вий, заменивший в фольклорной фабуле «старшую ведьму», был выдуман самим Гоголем. Однако уже в труде А. Н. Афанасьева «Поэтические воззрения славян на природу» не только указывалось на наличие в славянской мифологии сходного образа, но и само название фантастического существа — Вий — рассматривалось как вполне традиционное фольклорное. К сожалению, Афанасьев не дает отсылки к источнику, и нельзя поручиться, не послужил ли источником для него «Вий» Гоголя. В поисках аналогов гоголевскому образу были обнаружены восточнославянские фольклорные соответствия Вию и даже индо-иранские (параллель между Вием и Vayu, выступающим в одних случаях как божество смерти, в других — как демон, проведена в статье Абаева В. И. «Образ Вия в повести Н. В. Гоголя», М.,1958). Наконец, А. А. Назаревским указаны черты, которыми Вий сходствует с Касьяном в украинских народных преданиях (губительный взгляд, веки до земли, близость к земле и подземной жизни). По мнению Назаревского, имя «Вий» произошло от украинского слова «вiя», обозначающего «ресница» или же «веко вместе с ресницами». Мужское имя собственное «Вий» могло быть образовано от женского имени нарицательного «вiя» по аналогии с именем «Струй» (от «струя»), которое Жуковский дал одному из героев поэмы-сказки «Ундина». Мотив зрения и слепоты, связанный с Вием, на народномифологической основе возникает при переходе границы между живым и мертвым. В.Я. Пропп указывает, что слепа баба-яга, охраняющая вход в царство мертвых. «Точно так же, — пишет он, — и в гоголевском «Вие» черти не видят казака. Черти, могущие видеть живых, это как бы шаманы среди них, такие же, как живые шаманы, видящие мертвых, которых обыкновенные смертные не видят. Такого шамана они и зовут. Это — Вий» .

Первые наброски повести «Нос» относятся к концу 1832 или началу 1833 г., а ее черновая редакция была закончена не позднее августа 1834 г. В 1835 г. Гоголь приступил к окончательной обработке повести, намереваясь поместить ее в «Московском наблюдателе» — журнале, который затевался в Москве друзьями Гоголя С. П. Шевыревым и М. П. Погодиным, и в котором Гоголь собирался принять активное участие. 18 марта 1835 г, он отправил рукопись в Москву, сопроводив ее письмом к Погодину: «Посылаю тебе нос (. ) Если в случае ваша глупая цензура привяжется к тому, что нос не может быть в Казанской церкве, то, пожалуй, можно его перевести в католическую. Впрочем, я не думаю, чтобы она до такой степени уж выжила из ума» . Однако «Нос» так и не появился в «Московском наблюдателе»: по позднейшему свидетельству Белинского, Шевырев и Погодин отвергли повесть как «грязную, пошлую и тривиальную» . Впервые ее напечатал Пушкин в 1836 г. в третьем номере «Современника». В примечании к «Носу» Пушкин писал: «Н. В. Гоголь долго не соглашался на напечатание этой шутки, но мы нашли в ней так много неожиданного, фантастического, веселого, оригинального, что уговорили его позволить нам поделиться с публикою удовольствием, которое доставила нам его рукопись. Изд.»

Работая над «Носом», Гоголь переделал финал повести: первоначально фантастичность описанных в ней событий была мотивирована сном майора Ковалева. Изменение концовки, вероятнее всего, было вызвано появлением в «Северной пчеле», № 192 от 27 августа 1834 г. за подписью «Р. М.» рецензии на повести Пушкина, в которой критиковалась, как чрезвычайно устаревшая, мотивировка фантастики сном, примененная в «Гробовщике». Переделывая конец «Носа», Гоголь учел замечание «Р. М.» и вместе с тем спародировал его рецензию. При публикации повесть значительно пострадала от цензуры: встреча Ковалева с Носом была перенесена из Казанского собора в Гостиный двор, целый ряд острых сатирических высказываний был устранен. В собрании сочинений Гоголя 1842 г. «Нос» был помещен в третьем томе, среди других повестей, связанных с петербургской темой. При этом финал повести был еще раз переработан. Известный критик 40-50-х годов Аполлон Григорьев назвал «Нос» «глубоким фантастическим» произведением, в котором «целая жизнь пустая, бесцельно формальная, (. ) неугомонно движущаяся — встает перед вами с этим загулявшимся носом, — и, если вы ее знаете, эту жизнь,- а не знать вы ее не можете после всех тех подробностей, которые развертывает перед вами великий художник», то «миражная жизнь» вызывает в вас не только смех, но и леденящий душу ужас» .

ТАЙНЫ ПОВЕСТЕЙ ГОГОЛЯ

«Читал (смотрел) “Вия”? Реально страшно!» — говорят подростки о повести и фильме по гоголевскому «Вию». Что там самое страшное в «Вие»? Наверное, сам Вий!

«…вдруг настала тишина в церкви; послышалось вдали волчье завыванье, и скоро раздались тяжелые шаги, звучавшие по церкви; взглянув искоса, увидел он, что ведут какого-то приземистого, дюжего, косолапого человека. Весь был он в черной земле. Как жилистые, крепкие корни, выдавались его засыпанные землею ноги и руки. Тяжело ступал он, поминутно оступаясь. Длинные веки опущены были до самой земли. С ужасом заметил Хома, что лицо было на нем железное.

— Подымите мне веки: не вижу! — сказал подземным голосом Вий, — и все сонмище кинулось подымать ему веки.

“Не гляди!” — шепнул какой-то внутренний голос философу. Не вытерпел он и глянул.

— Вот он! — закричал Вий и уставил на него железный палец. И все, сколько ни было, кинулись на философа. Бездыханный, грянулся он о землю, и тут же вылетел дух из него от страха».

Да! От такого страшилищи может и дух вылететь! Но вот интересно, откуда Вий взялся — такой ужасный? Гоголь пишет сноску: «Вий — есть колоссальное создание простонародного воображения. Таким именем называется у малороссиян (украинцев. — Наше примечание.) начальник гномов, у которого веки на глазах идут до самой земли». А дальше начинается интересное! Смотрим (нет — не в глаза Вию!), а в украинские сказки и легенды и… не находим Вия в них нигде! Вообще — ни в одной сказке, ни в одной легенде! А как же «создание простонародного воображения»?!

«Покопаемся» в русских сказках! (Русские и украинцы — родственные народы!) Вия там тоже нет! Наваждение какое-то! Вий — призрак!

А! Есть еще белорусские сказки… Может быть, в них найдем Вия или каких-нибудь его «родственников», кого-нибудь, хоть немного похожего на кошмарного начальника гномов? Вот! Нашли! В одной из белорусских сказок Кощею, так же как и Вию, служанка поднимала веки, «по пять пудов каждое». Этот Кощей «как поглядит на кого — так уж тот от него не уйдет, хоть и отпустит — все равно каждый придет к нему обратно».

У Вия железное лицо и железные пальцы. Кажется, это нам знакомо… Точно! — части тела из железа есть у славянских демонов!

Например, у банника (демона, обитающего в бане), по вологодским поверьям — железные руки. Железные пальцы на руках — у западно-украинского «чорта». Железные зубы «выросли» у русских шуликунов (сезонных духов, которые накануне Рождества выходят из воды на землю, а после Крещения уходят обратно в проруби). Кстати, эти шуликуны бегают по улицам с горячими углями на железной сковородке и железным каленым крюком в руках, которым они могут захватить людей («закрючить и сжечь»!).

А еще на севере Руси рассказывают легенды о еретике железнозубом — страшном колдуне, поднимающемся из могилы каждую ночь! (Помните «Страшную месть» Гоголя? Тоже рекомендуем эту повесть любителям ужаса и мистики!) А вот железного лица ни у одной фольклорной (народной) «нечисти» нет!

Говоря о железе, мы вдруг вспомнили, что Вий — «начальник» гномов! А гномы — кто это? В основном — рудокопы! Добывающие железную руду! Совпадение неслучайное. Вообще, легенд про гномов на Украине не рассказывают. Гномы — персонажи фольклора Европы!

И само слово «начальник» по отношению к чудищу немного смешное, что ли… Начальников у Гоголя в произведениях предостаточно. Только все они — чиновники в департаментах (министерствах, по-нашему).

Но больше ничего на Вия нет! (Говоря языком детективов.) Согласитесь, что данных маловато, и «рассыпаны» они по разным персонажам, не собравшись ни в ком одном. Читал ли Гоголь белорусскую сказку, слышал ли легенды о шуликунах и еретике с железными зубами? Возможно. Точно неизвестно.

Так кто же придумал Вия? Как же быть со словами великого Гоголя, что Вий — создание простонародного воображения? Кажется, Николай Васильевич пофантазировал. Придумал Вия САМ! И имя — тоже! По-украински Вий значит — «веко». Ну, это, вы сами понимаете, неслучайно — ему же огромные веки поднимали!

Р. S. В глаза Вию смотреть все же можно! Только не надо бояться! Ведь Хома Брут погиб не от того, что взглянул Вию в очи, а от страха!

Но на этом загадки «Вия» не кончаются! Есть ли у Вия душа? Есть ли «в арсенале» Гоголя чудища пострашнее Вия (или хотя бы столь же ужасные)? А вы как думаете?

Евгений СЛАВУТСКИЙ,
журналист, преподаватель литературы
московской школы-лицея «Венда»

Гоголь Н — Вий (чит. Б. Бабочкин 1961)

Вий
фрагменты из повести
Читает Б. БАБОЧКИН

Еще ни у одного из писателен не было «дара выставлять так ярко. пошлость человека, чтобы вся та мелочь, которая ускользает от глаз, мелькнула бы крупно в глаза всем»,— говорил о мастерстве Гоголя А. С. Пушкин.
Это уникальное свойство гоголевского таланта, пожалуй, впервые глубоко и тонко, в истинно реалистическом плане проявилось в одной из повестей «Вечеров на хуторе близ Диканьки» — и проявилось неожиданно. Двадцатидвухлетний Гоголь (под забавным псевдонимом хуторского пасечника Рудого Панька) открыл читателям чудесные россыпи украинского фольклора, сверкающий мир народной поэтической фантазии, где яркий комизм сочетается с «чертовщиной» и трогательным лиризмом.
Почти все «байки» наивного и лукавого рассказчика пронизаны ощущением красоты жизни, прелести свободного чувства, сливающегося в своих проявлениях с первозданно свежими движениями в природе — разливами могучего Днепра, громким топотом леса. И то демоническое, что олицетворено в колдовских чарах его панночек-утопленниц или проказничающих чертей, — также порождение шутливой игры народного вымысла, вольного духа юности и.веселья. А там, где колдуны и чародеи вырастают в исполинов зла («Страшная месть» или «Вечер накануне Ивана Купала»), повествование поражает воображение читателей романтическими контрастами смешного и ужасного.
И вдруг….на страницах второй части «вечеров» появляется персонаж, в котором при всем желании невозможно отыскать ничего «героического», ничего «ужасного» или величественного. Одним словом — «ни то, ни сё», характерной чертой которого как раз и стало отсутствие характера. Да и с историей этой «случилась история». Как знать, может, и произошло бы с Иваном Федоровичем Шпонькой что-нибудь необыкновенное— хотя и это весьма сомнительно, однако, чего не бывает на свете! Да только глу¬пая старуха спекла пирожки на той самой бумаге, где записана была эта примечательнейшая история.
Но как бы то ни было, пусть и без «необыкновенного» финала, а повесть попала в «Вечера». Она стала подлинным открытием гоголевского реалистического метода рас¬крытия «пошлости пошлого человека», истинно «человека без царя в голове». Стиль и тема этой юморески — предощущение дальнейшего художественного пути великого писателя. Здесь впервые резко противопоставлены лирическая поэзия народной жизни и утомительное однообразие, пустота и мелочный прозаизм поместного быта.
А потому и это «вдруг…», отличное от всех остальных повестей цикла по форме, стилю и тематически, все-таки органично войдет в «Вечера», чтобы затем быть продол¬женным и в «Миргороде», и в «Арабесках», и «Мертвых душах», и в бессмертных гоголевских сатирических комедиях.
Все то, что «происходит» с тупым, косным, бездеятельным Шпонькой, вполне могло произойти с героем «Женитьбы», с зятем Мижуевым из «Мертвых душ» и еше с десятком гоголевских старосветских помещиков.
Да что же, собственно, произошло с Иваном Федоровичем Шпонькой или с его могучей, энергичной тетушкой Василисой Кашпоровной? Добродушно, весело, снисходи¬тельно рассказал нам автор о великом множестве важнейших событий. Событий, ко¬торые на содержат в себе «ничего слишком замечательного», ибо тонут в душе Ивана Федоровича, словно в знаменитой миргородской луже. Сколько бы ни происходило тра¬гедии и драм на ее величавых берегах, а лужа все так же безучастно отражает ноги, копыта и дома.
Но позвольте! Ведь что-то да случается иногда в повести «Иван Федорович Шпонь¬ка и его тетушка»: являются новые лица, ведутся разговоры, в голове тетушки рож¬даются один за другим прожекты, как сыскать «дытыне» подходящую жену.
А Иван Федорович все «как будто громом оглушенный», ему «ни одна мысль не приходила на ум»…
И в снотолкователе «совершенно не было ничего». Как и в самом Иване Федоро¬виче. Правда, автор сулит нам что-то новое, о чем мы будто бы узнаем в следующей главе. Но глава это пропала навеки по легкомыслию глупой старухи.
Да полно! Так ли уж нужна эта «следующая глава», раз нам и без того ясно, что в ней также не будет «совершенно ничего»? Ведь мы уж разгадали секрет рассказчи¬ка. Добродушие его язвительно, в усмешке — горечь и презрение. А в эпически законченной форме заключен заряд внутреннего гнева, разрушительной иронии и глубоко скрытого сожаления о несостоявшейся жизни, о потрясающей бездуховности.
Через два с лишним года после «Вечеров» появился «Миргород». Тут уже настоящее сонное царство «существователей!» Тут реалистическое изображение прозаических мелочей, формирующих такие «характеры», как глупейшие старосветские помещики или знаменитые своими «принципами» Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, и такие «конфликты», как пропажа кошки либо многолетняя тяжба из-за вырвавшегося в сердцах обидного словечка. Апофеоз нелепости и глупости венчает один из эпиграфов: «Хотя в Миргороде пекутся бублики из черного теста, но довольно вкусны!»
Однако «Миргород» — это не только «Старосветские помещики», но и романтиче¬ский, вольный, живописный «Тарас Бульба». Не только «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», но и мрачный, фантастический, загадочный «Вий». В примечании к нему автор даже указывает, что «вся эта повесть есть на¬родное предание» (хотя до сих пор не обнаружено точного соответствия сюжета «Вия» ни одному из сюжетов украинского фольклора).
«Вий», созданный в духе народно-поэтических сказаний, тем не менее качественно отличен, скажем, от «Страшной мести» или «Пропавшей грамоты».
Сказочная мистика и «чистый» демонизм фантастических страшилищ, идущие еще от преданий времен Киевской Руси,— наивные мифологические символы непознанных тайн природы. Такими они и предстают в юношеских «байках» Гоголя — Рудого Пань¬ка, еще усилившего простодушный дидактизм или «ужасающую» загадочность сюжетов и событий.
В «Вие», сохраняя фольклорные основы сюжетных мотивов и описаний, рассказчик (на этот раз уже не под псевдонимом) наполняет древние символы зла не столько юмором, величием или непобедимой мощью, сколько давящей властностью..
Панночка из «Вия» — это уже не Басаврюк не ведьма, играющая в карты, больше похожа на богатого и жестокого сотника— своего отца, чем на трогательных, озорных или устрашающих духов из «Вечеров».
Да и юный философ Хома Брут — не беззаботный парубок и тем более не «козанская душа», которой все нипочем. Это бездомный, всеми, кому не лень, помыкаемый сирота-бурсак, которому невесть за какую провинность выпало на долю помериться силою с адским порождением.
Хома и его приятели-бурсаки живут среди бесчеловечно жестокого мира. Вполне реальные «вежливый» ректор и суровый пан сотник в страшных видениях словно бы перевоплощаются в Вия и ведьму-панночку, в целое скопище самых невероятных уро¬дов. И так же, как в жизни, Хома «побоялся» ослушаться, не сумел «плюнуть ведьме на хвост. » Потому и погиб.
«Вий» — притча и быль, сказка и реальная трагедия. Не легкая, счастливая победи над забавными чертями, а действительно страшная, мучительная борьба, в которой умный, веселый, добрый человек сломлен, раздавлен беспощадной властью жестокости. Ведь Вий и ведьма потому и чудовища, что они «нелюди».

Играть, а тем более читать Гоголя — задача радостная и необычайно сложная. Сам он, по свидетельству современников, чтецом был великолепным. Да и как иначе можно отнестись к чтению гоголевских произведений, если известен случай, когда при подго¬товке к печати «Вечеров» даже наборщики «прыскали от смеха!»
Гоголь многолик и многозначен. И если народная артистка СССР В. Н. Пашенная читала «Шпоньку» с удивительным чувством комически-гротесковой природы образов и стиля, то народный артист СССР Б. А. Бабочкин воплощает в своем исполнений «Вия» почти несоединимые контрасты этого произведения; сочный юмористический бытовизм и драматическую насыщенность, романтическую яркость фольклорных метафор и деталей и глубокий психологизм.
М- Бабаева

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: