Уважаемые друзья! На создана петиция президенту РФ В

Призываем всех принять участие в этой акции и поставить свою подпись
ПЕТИЦИЯ

МАЯКОВСКИЙ В. Из статьи «Как делать стихи?»

Владимир Маяковский

ИЗ СТАТЬИ «КАК ДЕЛАТЬ СТИХИ?»

Есенина я знал давно — лет десять, двенадцать.
В первый раз я его встретил в лаптях и в рубахе с какими-то вышивками крестиками. Это было в одной из хороших ленинградских квартир. Зная, с каким удовольствием настоящий, а не декоративный мужик меняет свое одеяние на штиблеты и пиджак, я Есенину не поверил. Он мне показался опереточным, бутафорским. Тем более что он уже писал нравящиеся стихи и, очевидно, рубли на сапоги нашлись бы.
Как человек, уже в свое время относивший и отставивший желтую кофту, я деловито осведомился относительно одежи:
— Это что же, для рекламы?
Есенин отвечал мне голосом таким, каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло. Что-то вроде:
— Мы деревенские, мы этого вашего не понимаем… мы уж как-нибудь… по-нашему… в исконной, посконной…
Его очень способные и очень деревенские стихи нам, футуристам, конечно, были враждебны.
Но малый он был как будто смешной и милый. Уходя, я сказал ему на всякий случай:
— Пари держу, что вы все эти лапти да петушки-гребешки бросите!
Есенин возражал с убежденной горячностью. Его увлек в сторону Клюев, как мамаша, которая увлекает развращаемую дочку, когда боится, что у самой дочки не хватит сил и желания противиться.
Есенин мелькал. Плотно я его встретил уже после революции у Горького. Я сразу со всей врожденной неделикатностью заорал:
— Отдавайте пари, Есенин, на вас и пиджак и галстук!
Есенин озлился и пошел задираться. Потом стали мне попадаться есенинские строки и стихи, которые не могли не нравиться, вроде:

Милый, милый, смешной дуралей… 1

Небо — колокол, месяц — язык… 2

Есенин выбирался из идеализированной деревенщины, но выбирался, конечно, с провалами, и рядом с

Мать моя — родина,
Я — большевик… 3

появлялась апология «коровы». Вместо «памятника Марксу» требовался коровий памятник4. Не молоконосной корове а ля Сосновский, а корове-символу, корове, упершейся рогами в паровоз.
Мы ругались с Есениным часто, кроя его, главным образом, за разросшийся вокруг него имажинизм.
Потом Есенин уехал в Америку и еще куда-то и вернулся с ясной тягой к новому.
К сожалению, в этот период с ним чаще приходилось встречаться в милицейской хронике, чем в поэзии. Он быстро и верно выбивался из списка здоровых (я говорю о минимуме, который от поэта требуется) работников поэзии.
В эту пору я встречался с Есениным несколько раз, встречи были элегические, без малейших раздоров.
Я с удовольствием смотрел на эволюцию Есенина: от имажинизма к ВАППу. Есенин с любопытством говорил о чужих стихах. Была одна новая черта у самовлюбленнейшего Есенина: он с некоторой завистью относился ко всем поэтам, которые органически спаялись с революцией, с классом и видели перед собой большой и оптимистический путь.
В этом, по-моему, корень поэтической нервозности Есенина и его недовольства собой, распираемого вином и черствыми и неумелыми отношениями окружающих.
В последнее время у Есенина появилась даже какая-то явная симпатия к нам (лефовцам): он шел к Асееву, звонил по телефону мне, иногда просто старался попадаться.
Он обрюзг немного и обвис, но все еще был по-есенински элегантен.
Последняя встреча с ним произвела на меня тяжелое и большое впечатление. Я встретил у кассы Госиздата ринувшегося ко мне человека с опухшим лицом, со свороченным галстуком, с шапкой, случайно держащейся, уцепившись за русую прядь. От него и двух его темных (для меня, во всяком случае) спутников несло спиртным перегаром. Я буквально с трудом узнал Есенина. С трудом увильнул от немедленного требования пить, подкрепляемого помахиванием густыми червонцами. Я весь день возвращался к его тяжелому виду и вечером, разумеется, долго говорил (к сожалению, у всех и всегда такое дело этим ограничивается) с товарищами, что надо как-то за Есенина взяться. Те и я ругали «среду» и разошлись с убеждением, что за Есениным смотрят его друзья–есенинцы.
Оказалось, не так. Конец Есенина огорчил, огорчил обыкновенно, по-человечески. Но сразу этот конец показался совершенно естественным и логичным. Я узнал об этом ночью, огорчение, должно быть, так бы и осталось огорчением, должно быть, и подрассеялось бы к утру, но утром газеты принесли предсмертные строки:

В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей. 5

После этих строк смерть Есенина стала литературным фактом.

Примечания:

Первая встреча Маяковского и Есенина произошла в Петрограде, видимо, в начале 1916 года (подробнее см. В. Ф. Земсков. Встречи Маяковского и Есенина. — В сб.: «Маяковский и советская литература». М., 1964, стр. 356-357).
В памяти современников сохранилось немало отрицательных суждений Есенина о Маяковском. Их столкновения на литературных диспутах (особенно резкие и бескомпромиссные в 1919-1921 годах) надолго запомнились всем присутствующим. Есенин не скрывал своей неприязни к поэзии Маяковского. В «Железном Миргороде» он писал: «Мать честная! До чего бездарны поэмы Маяковского об Америке!» (IV, 160). Неприятие Есениным поэзии Маяковского объяснялось прежде всего различными творческими позициями поэтов; немалую роль в их столкновениях сыграла и групповая литературная борьба. Многие современники склонны были рассматривать инвективы Есенина о Маяковском как нечто неизменное, как отражение его постоянной литературной позиции и вкусов. Однако отношение Есенина начало меняться в 1924 году. Особый интерес представляет рассказ Н. Н. Асеева о стремлении Маяковского привлечь Есенина к сотрудничеству в «Лефе».
«Помню, как Маяковский пытался привлечь к сотрудничеству Сергея Есенина. Мы были в кафе на Тверской, когда пришел туда Есенин. Кажется, это свидание было предварительно у них условлено по телефону. Есенин был горд и заносчив; ему казалось, что его хотят вовлечь в невыгодную сделку.
Он ведь был тогда еще близок с эгофутурией — с одной стороны, и с крестьянствующими — с другой. Эта комбинация была сама по себе довольно нелепа: Шершеневич и Клюев, Мариенгоф и Орешин. Есенин держал себя настороженно, хотя явно был заинтересован в Маяковском больше, чем во всех своих, вместе взятых, сообщниках. Разговор шел об участии Есенина в «Лефе». Тот с места в карьер запросил вхождения группой. Маяковский, полусмеясь, полусердясь, возразил, что «это сниматься, оканчивая школу, хорошо группой». Есенину это не идет. «А у вас же есть группа?» — вопрошал Есенин. — «У нас не группа, у нас вся планета!» На планету Есенин соглашался. И вообще не очень-то отстаивал групповое вхождение.
Но тут стал настаивать на том, чтобы ему дали отдел в полное его распоряжение. Маяковский стал опять спрашивать, что он там один делать будет и чем распоряжаться. «А вот тем, что хотя бы название у него будет мое!» — «Какое же оно будет?» — «А вот будет отдел называться «Россиянин»!» — «А почему не «Советянин»?» — «Ну это вы, Маяковский, бросьте. Это мое слово твердо!» — «А куда же вы, Есенин, Украину денете? Ведь она тоже имеет право себе отдел потребовать. А Азербайджан? А Грузия? Тогда уже нужно журнал не «Лефом» называть, а — «Росукразгруз».
Маяковский убеждал Есенина:
«Бросьте вы ваших Орешиных и Клычковых! Что вы эту глину на ногах тащите?» — «Я глину, а вы — чугун и железо! Из глины человек создан, а из чугуна что?» — «А из чугуна памятники!»
…Разговор происходил незадолго до смерти Есенина.
Так и не состоялось вхождение Есенина в содружество с Маяковским» (Н. Асеев. Зачем и кому нужна поэзия. М., 1961, стр. 300-301).
При всей резкости полемических оценок творчества Есенина Маяковский никогда не отрицал большого дарования поэта. Из всех них останется лишь Есенин», — сказал он в беседе с сотрудником рижской газеты «День» (В. Маяковский. Полн. собр. соч. в 13-ти томах, т. 13. М., 1961, стр. 217).
Подробный анализ взаимоотношений поэтов дан в статье В. О. Перцова «Маяковский и Есенин» (сборник «Маяковский и советская литература». М., 1964).
Отрывок из статьи Маяковского «Как делать стихи?» печатается по изданию: Владимир Маяковский. Полн. собр. соч. в 13-ти томах, т. 12. М., 1959, стр. 93-96.
1 Из стихотворения «Сорокоуст» (II, 93).
2, 3 Неточные цитаты из стихотворения «Иорданская голубица» (II, 50).
4 Маяковский перефразирует следующий отрывок из «Ключей Марии»: «Она строит руками рабочих памятник Марксу, а крестьяне хотят поставить его корове» (IV, 199).
5 Из стихотворения «До свиданья, друг мой, до свиданья…» (III, 228).

«Воспоминания о Сергее Есенине». «Московский рабочий», 1975 г., с. 461-463.

Ступеньки Маяковского

Почему до сих пор никому, даже ближайшим ученикам и последователям Владимира Маяковского, не удалось не то что превзойти, а даже приблизиться к вершинам его стихотворных произведений? Казалось бы, поэт сам дал готовый рецепт или даже, если хотите, «технологию производства» стихов, будто пирожков каких-нибудь, в своём «Как делать стихи». На это «практическое руководство по деланию стихов» ссылаются все авторитетные исследователи творчества Маяковского. Тем не менее, поэт по-прежнему остаётся единственным, неповторимым, оригинальным. Подделку «под Маяковского» легко отличишь от настоящего Маяковского, несмотря на то, что на первый взгляд там будут соблюдены все требования к графическому оформлению стихов.

Пресловутой своей «лесенке» поэт дал исчерпывающее объяснение в этой же статье: не хватало ему графических средств, пунктуационных знаков для выражения оттенков эмоций «усложнённого человека». Лесенка потребовалась поэту для создания интонационных пауз между словами, более длительных, чем паузы, подразумеваемые обычными знаками препинания. Оговоримся сразу: существует и другое, более банальное и приземлённое объяснение этому приёму Маяковского – работу поэту оплачивали построчно, говорят, что таким образом он увеличивал свой гонорар. Не отрицая важности финансового, материального аспекта творчества для всех профессиональных поэтов, зарабатывающих деньги литературным трудом, в том числе и для Маяковского, вспомним всё же его лирические стихотворения «не для печати», посвящённые Лилии Брик и написанные всё той же лесенкой.

Поэтому вряд ли можно обвинять Владимира Маяковского в том, что лесенка была придумана им исключительно для заработка. Кроме того, несмотря на поразительно простое объяснение поэта и кажущуюся лёгкость подобной графической организации стиха, повторимся, так как Маяковский писать не мог никто. И связано это прежде всего с тем, что придуманный и постоянно использующийся поэтом приём имеет под собой гораздо более сложную мотивацию, или, если хотите, внутреннюю потребность самого Маяковского.

Новое время, наступившее в истории России в период творчества поэтов так называемого «серебряного века» русской поэзии, который многие филологи, кстати, называют «платиновым», значительные перемены в составе аудитории, для которой произведения создавались – всё это требовало и новых средств выражения, и новых форм. Это было время сумасшедших идей, постоянного поиска, отрицания старых идеалов, создания нового искусства, эпатажа и стремления выделиться. Не всё было гладко, не всё прижилось и было принято, но именно этому времени мы обязаны тем, что у нас есть Маяковский, Цветаева, Блок, Мандельштам и многие-многие другие талантливые поэты и прозаики. По-разному складывалась их творческая и личная жизнь, по-разному оценивают потомки их вклад в развитие и расцвет русской литературы, несомненно одно – они сделали русскую литературу на ближайшие два-три столетия такой, какой мы видим её сейчас.

Маяковский пошёл по пути, который принято называть футуристическим (от лат. Futures — будущий), он своим пером создавал поэзию будущего, своим творчеством утверждал идеал будущего, каким его видел. И перечитывая сейчас эпиграф, предваряющий эту статью, задумываемся: куда ведёт нас лесенка Маяковского… Думаем, что эта лестница – вверх.

Маяковский как делать стихи

  1. Российская Национальная Библиотека (РНБ), ф. 1035 (Л. Р. Коган), 287 единиц хранения, 1890-е гг. — 1959.
  2. Государственный Литературный Музей (ГЛМ), ф. 53, 25 единиц хранения, 1928–1957. Адрес музея: Москва, ул. Петровка, 28.

Wikimedia Foundation . 2010 .

Смотреть что такое «Лесенка Маяковского» в других словарях:

Лесенка — Лесенка: Лесенка (программирование) упорядочивание программного кода в целях повышения его читабельности. Лесенка Маяковского оригинальный способ записи стиха, использовавшийся В. В. Маяковским. Лесенка (карточная игра) разновидность азартных игр … Википедия

Креолизованный текст — Креолизованный текст текст, фактура которого состоит из двух разнородных частей: вербальной (языковой/речевой) и невербальной (принадлежащей к другим знаковым системам, нежели естественный язык). Примеры креолизованных текстов тексты… … Википедия

Маяковский, Владимир Владимирович — Запрос «Маяковский» перенаправляется сюда; см. также другие значения. Владимир Владимирович Маяковский Владимир Владимирович Маяковский 1929 год. Фо … Википедия

Маяковский — Маяковский, Владимир Владимирович Владимир Владимирович Маяковский Маяковский, 1929 г. Фото А. Теремина Имя при рождении: Владимир Владимирович Маяковский Дата рождения … Википедия

В.Маяковский — Владимир Маяковский Имя при рождении: Владимир Владимирович Маяковский Дата рождения: 7 (19) июля 1893(18930719) Место рождения: Багдади, Кутаисская губерния Дата смерти: 14 апре … Википедия

Владимир Владимирович Маяковский — Владимир Маяковский Имя при рождении: Владимир Владимирович Маяковский Дата рождения: 7 (19) июля 1893(18930719) Место рождения: Багдади, Кутаисская губерния Дата смерти: 14 апре … Википедия

Владимир Маяковский — Имя при рождении: Владимир Владимирович Маяковский Дата рождения: 7 (19) июля 1893(18930719) Место рождения: Багдади, Кутаисская губерния Дата смерти: 14 апре … Википедия

Маяковский, Владимир — Владимир Маяковский Имя при рождении: Владимир Владимирович Маяковский Дата рождения: 7 (19) июля 1893(18930719) Место рождения: Багдади, Кутаисская губерния Дата смерти: 14 апре … Википедия

Маяковский В. — Владимир Маяковский Имя при рождении: Владимир Владимирович Маяковский Дата рождения: 7 (19) июля 1893(18930719) Место рождения: Багдади, Кутаисская губерния Дата смерти: 14 апре … Википедия

Маяковский В. В. — Владимир Маяковский Имя при рождении: Владимир Владимирович Маяковский Дата рождения: 7 (19) июля 1893(18930719) Место рождения: Багдади, Кутаисская губерния Дата смерти: 14 апре … Википедия

Маяковский как делать стихи

Пушкин родился в конце восемнадцатого века, прожил около тридцати семи лет, погиб от пули…

Маяковский родился в конце девятнадцатого века, прожил около тридцати семи лет, погиб от пули…

Пушкин перед гибелью (как бы предчувствуя её) подводит итог своему творчеству, пишет «Я памятник себе воздвиг…».

Маяковский перед гибелью (как бы предчувствуя её) подводит итог своему творчеству, пишет «Во весь голос»…

Два памятника. Что ни говори, а стоят они, бронзовые, на соседних площадях Москвы. Сбылось: «После смерти нам стоять почти что рядом…»

Поразительное сходство? Поразительное несходство? Первого убивают, второй убивает сам себя. Первый погибает, как Моцарт. Второй — убивает в себе Сальери? Ведь Пушкин — лёгкое имя, по слову Блока. Маяковский — тяжелоступ, тяжеловес, по слову Цветаевой. Да и сам он пишет о своих стихах: «стоят свинцово тяжело». Пушкин говорит — «мы рождены для вдохновенья », Маяковский — «как делать стихи». Поэзию в этой статье он «разъял, как труп», — метод пушкинского Сальери.

Сто лет можно спорить, утверждать и опровергать, но вот — бесспорно: стоят два памятника в Москве, и это не зря.

Маяковский был обречён всю жизнь оглядываться на Пушкина. На божество, которое давило и мешало самоутвердиться. Как ни бросай его с корабля современности, как ни сотрясай в детской резвости его треножник, а всё равно придёшь к признанию в любви.

«Я люблю Вас, но живого, а не мумию» (не очень ловко сказано, — кто же, собственно, любит мумию?)…

Они с виду антиподы. Пушкин — быстрый, чуткий, естественный с друзьями, с женщинами. Умнейший муж России, интеллигент и светский человек. Никогда не кичился своей гениальностью. Говорят, Амалия Ризнич и не подозревала, что он пишет стихи.

Маяковский — вызывающе-самоуверенный, самовлюбленный: «я — быть может, последний поэт»…

Внешне — именно так, а если присмотреться?

Памятник Пушкину работы скульптора А.М. Опекушина

Давайте прочтём «Я памятник себе воздвиг…» и «Во весь голос» как диалог двух поэтов, спор, итог и урок. Увидим тогда нечто иное. Пушкин выступает сверхуверенно, с каким-то заоблачным олимпийским величием, а Маяковский, напротив, требует признания и мучительно старается скрыть свою неуверенность. Он оправдывается перед потомками, подбирает аргументы. Поэты словно ролями поменялись… «Во весь голос» такая громкая вещь, что сразу и не расслышишь жалоб, не разглядишь смятения.

Пушкин говорит: — Я памятник себе воздвиг нерукотворный…

— Мне наплевать на бронзы многопудье! — сердится Маяковский. Но наплевать ли? Он не может не думать об этом.

«Мне бы памятник при жизни полагается по чину», — то ли в шутку, то ли всерьёз говорил он Пушкину в «Юбилейном», тут же обещая взорвать монумент: «заложил бы динамиту, ну-ка — дрызнь!» А если без иронии, то он спорит с Пушкиным, который воздвигает памятник себе. Маяковский же выше себя ставит «общий памятник», каким будет «построенный в боях социализм» (социализм, ставший памятником?!). При этом Маяковский не растворяется в общем памятнике, его стих прорвётся в будущее «через голову поэтов и правительств». Но прорвется не до конца — может устареть: «с хвостом годов я становлюсь подобием чудовищ ископаемо-хвостатых…». Но, наконец, прорвавшись, перед кем окажется? Перед ЦКК — олицетворением «светлых лет». Центральная контрольная комиссия выше всех непокорных голов, перед ней предстоит отчитаться, предъявив как партбилет «все сто томов… партийных книжек».

— Нет, весь я не умру… — говорит Пушкин.

— Умри, мой стих, умри, как рядовой… — неожиданно откликается Маяковский. Пушкин спокойно солидаризируется с Горацием и будущим, — пока жив будет «хоть один пиит», а Маяковский в неприкаянном одиночестве не видит ни предшественников, ни наследников. Богоборец, горлан, главарь теперь комплексует. Потомки «в курганах книг, похоронивших стих» случайно обнаружат «железки строк» — автор просит с уважением ощупывать их, как «старое, но грозное оружие», они готовы «и к смерти, и к бессмертной славе»…

У Пушкина нет никакого перескакивания через «хребты веков», впереди — непрерывность признания и славы: «не зарастёт народная тропа», «слух обо мне пройдёт по всей Руси великой»…

— Мой стих трудом громаду лет прорвёт! — повышает голос Маяковский, но за этим волевым напором скрывается двойственность. С одной стороны, он явится в грядущее «как живой с живыми говоря», с другой стороны, его наследие предстанет этакой величественной развалиной, вроде каменного водопровода. Опять же памятник, но какой! Музей под открытым небом, вдобавок ещё гигантское создание рабского труда («сработанный ещё рабами Рима»). С одной стороны — мощный акведук, с другой — нечто вполне кустарное: водовоз и ассенизатор. Поэт гордится, что не гнушался самой чёрной работы во имя «идущих светлых лет», «вылизывал чахоткины плевки шершавым языком плаката», хотя мог бы строчить романсы — «доходней оно и прелестней», но не позволял себе этого, «смирял себя, становясь на горло собственной песне».

Убеждённо и вызывающе совершал насилие над самим собой? Такое даром не проходит.

Поэт на то и поэт, что его несознательный талант сильней его сознательных установок. Трагическое беспокойство Маяковского как раз и проявляется в том, что вразрез с победительной интонацией выстраивается неожиданный образный ряд, где у развалин акведука «поэмы замерли, к жерлу прижав жерло», «застыла кавалерия острот», и всё это потомки должны обнаружить, роясь «в окаменевшем говне», «разбирая потёмки»… Желанное воскресение обернулось раскопками, недавнее «Хорошо» — чем-то жутковатым. Назрел новый бунт. Но против чего, кого? Где противник, кто враг? Революция, социализм — это вне подозрений, это безусловно «Хорошо», но почему же так плохо? Почему сегодняшнее стало говном, потёмками? Маяковский не находит ответа. И нет для него иного выхода, как совершить побег в иные времена, явиться прямо к хорошим потомкам и достойно предстать перед ЦКК. Прыжок в бессмертие — через смерть? Может быть, она — погружение в сон, в анабиоз, «большелобый тихий химик» тебя воскресит, откроешь глаза, вот оно — светлое будущее…

Ток высокого напряжения, отчаяние и вера одинокого великана — вот что (в отличие от пушкинской олимпийской невозмутимости) поражает нас в прощальном произведении Маяковского. Пусть он кругом не прав, трагедия-то подлинная. «Всё чаще думаю — не поставить ли лучше точку пули в своём конце?» — это сказано ещё до революции.

У Маяковского всё всерьез — и вера, и любовь, и лозунги, и заблуждения.

— Душа в заветной лире мой прах переживёт… — говорит Пушкин. А Маяковский опять двоится. С одной стороны — да, явится, прорвёт и т.д., с другой — товарищи потомки могут и запамятовать ушедшего «на фронт из барских садоводств поэзии». Недаром повторяется предположительное: «Вы, возможно, спросите и обо мне. И, возможно, скажет ваш учёный…».

Тут стоит отметить, какую метаморфозу претерпела эта пара: «сегодняшний поэт — завтрашний учёный». Молодой Маяковский вставал в дерзновенную позу: «меня, сегодняшнего рыжего, профессора разучат до последних йот, как, когда, где явлён. Будет с кафедры лобастый идиот что-то молоть о богодьяволе». Лет через восемь в «Про это» вместо лобастого идиота появляется в благоговейном ореоле «большелобый тихий химик», а богодьявол становится смертным, который взывает о воскрешении… И, наконец, «Во весь голос» начинается с довольного благостного учёного («очки-велосипед»), который будет докладывать о том, «что жил-де такой певец кипячёной и ярый враг воды сырой». Да еще ассенизатор и водовоз…

Как всё измельчало и перевернулось!

— Буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, — говорит Пушкин, — …и милость к падшим призывал.

— Неважная честь, — возражает Маяковский, — чтоб из этаких роз мои изваяния высились по скверам, где харкает туберкулез, где блядь с хулиганом да сифилис!

Там — «по Руси великой», тут — «по скверам…».

Поэту не до поэзии! Он мобилизован революцией на ассенизаторскую работу, ему расчищать авгиевы конюшни старого мира. Это ли не подвиг?

Скорей беда, чем подвиг. Простой врач куда полезней в борьбе с туберкулезом и сифилисом, чем самый гениальный поэт. Каждому своё. К тому же любопытно отметить, что «фронт» Маяковского переместился на «скверы». Раньше перо приравнивалось к штыку, песня и стих были бомбой и знаменем. Что произошло? В год, когда развернулась страшная борьба с крестьянством, началась ликвидация «кулачества» как класса, Маяковский в своём последнем произведении почему-то классовой борьбе почти не уделяет внимания, он произносит скороговоркой: «Рабочего громады класса враг — он враг и мой отъявленный и давний». Сказано вяло и размыто. Что-то мешало Маяковскому «во весь голос» громить кулачество, как весьма охотно и угодливо делал это Демьян Бедный. Нет, Маяковский не собирался призывать милость к падшим, он внушал себе беспощадность к врагам, но всё-таки в глубине души оставался тем поэтом, который жалел упавшую лошадь на Кузнецком, бездомную собачонку у булочной («из себя и то готов достать печёнку, мне не жалко, дорогая, ешь!»). Любящий, сострадающий, бесконечно ранимый Маяковский — это тот, кому наступал на горло агитатор, горлан, главарь. Большевики ради небывалого эксперимента боролись с нормальной жизнью, Маяковский, присягнувший их вере, боролся с поэзией, семьей и самим собой. Его трагедия предвосхитила трагедию всей русской революции.

— В свой жестокий век восславил я Свободу, — говорит Пушкин. А Маяковский? Прежний безудержный бунтарь, «смирив себя», воспевает диктатуру гегемона. Ещё недавно он восторженно провозглашал: «Я всю свою звонкую силу поэта тебе отдаю, атакующий класс!» Теперь, принимая прощальный парад своих страниц-войск, он повторяет уже угасшим голосом, что всё «до самого последнего листка я отдаю тебе, планеты пролетарий». Вместо «звонкой силы» — «последний листок»… Как это разнится от начального, мощного, написанного перед революцией:

К тридцатому году великая душа сама себя извела. Жить дальше стало невозможно. Предчувствовал ли он надвигающуюся кровавую баню середины тридцатых годов?

Как далек он был в свой последний час от завета Пушкина: «Веленью Божию, о муза, будь послушна», не слышал мудрого: «Обиды не страшась, не требуя венца, хвалу и клевету приемли равнодушно и не оспоривай глупца». Бесконечно больно за великана, который в предсмертном письме сводит счеты с лилипутами. «Жаль, снял лозунг, надо бы доругаться с Ермиловым». И в стихах надавал тумаков кудреватым Митрейкам, мудреватым Кудрейкам, Сельвинскому с его «тара-тина, т-эн-н», песенно-есененному провитязю и вообще всей «банде поэтических рвачей и выжиг…».

Все мы крепки задним умом. Легко теперь вершить суд над вчерашними заблуждениями, но ещё большее заблуждение — хоронить поэзию Маяковского.

Истинный поэт всегда здесь и не здесь: он принадлежит своему времени и при этом — в плену у него. Он чужой своему времени, потому что принадлежит не только ему. Не отсюда ли самоощущение некой инородности, нездешности, которое у Пушкина и Маяковского усиливается еще и их «южностью». Маяковский, как и Пушкин, был необычным явлением — уникальным, экзотическим. Недаром в раннем пронзительном стихотворении «России» Маяковский видит себя африканской странной птицей — своеобразная перекличка с тем, кто помнил о небе «Африки моей» и упал, истекая кровью, в снег.

«Вот иду я, заморский страус… спрятать голову, глупый, стараюсь» — Маяковский не находит себе места («я не твой, снеговая уродина») и, предчувствуя отторжение и гибель, выпаливает вызывающе-беззащитно: «Что ж, бери меня хваткой мёрзкой, бритвой ветра перья обрей. Пусть исчезну, чужой и заморский, под неистовства всех декабрей».

А лет через десять — уже тихо и печально: «Я хочу быть понят родной страной, а не буду понят — что ж, по родной стране пройду стороной, как проходит косой дождь». Но уже в письме к Равичу: «…одному из своих неуклюжих бегемотов-стихов я приделал… райский хвостик», потом «я эти красивые, подмоченные дождём пёрышки вырвал».

Вырвал перья! «Бритвой ветра перья обрей…».

Неотвратимость его гибели заключена и в невозможности представить его себе седовласым или облысевшим, восседающим в президиуме рядом с лауреатами-секретарями союза писателей под портретом Леонида Ильича Брежнева. Прожить лет восемьдесят, до, скажем, 1973 года — что тут невероятного? Однако немыслимо! Он не вписывался уже в 37-й…

Прошло сто лет со дня его рождения. Он действительно и мёртвый и живой. Мертвы железки строк, те, ставшие металлоломом. Но из других вырывается живой поэт, обжигающий своей личностью, подросток-великан, певец и жертва революции — его влияние разошлось кругами по мировой поэзии от Арагона до Броневского, от Хикмета до Неруды.

Период советской поэзии завершён. Слова незабвенного корифея о лучшем, талантливейшем поэте нашей советской эпохи читаются, так сказать, с поправкой: теперь знаем и других лучших, талантливейших, но не то, чтобы совсем советских — Мандельштама, Цветаеву, Ахматову, Пастернака. Правда, и Маяковского нельзя ограничить его эпохой. Он в русской поэзии навсегда.

Памятник Маяковскому работы скульптора А.П. Кибальникова

В Москве по соседству два памятника — Пушкину и Маяковскому. Не раз нам придётся осмысливать это соседство, этот путь. Урок — он в двух словах такой: за столетним юбилеем Маяковского (1993) следовало двухсотлетие Пушкина (1999). Путь от Маяковского к Пушкину, к классическому пониманию призвания поэта.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: