Цветаева стихи ариадне

Документальные фильмы о судьбе и творчестве семьи Цветаевых
Ариадна Эфрон: «Я решила жить…»
назад в каталог фильмов

18 сентября 2012 года исполнилось 100 лет со дня рождения Ариадны Сергеевны Эфрон, и в этот же день телеканал «Культура» показал фильм, созданный режиссером Сергеем Басенко «Ариадна Эфрон: «Я решила жить…» Фильм-сопереживание, фильм-память и фильм-констатация трагических судеб великих людей, придавленных лапами «века-волкодава». Очень тонко и с большой любовью, будто отстраняясь от сопереживаний, режиссер плавно ведет зрителя по жизни Ариадны Сергеевны, Али, дочери великого поэта, вернувшей России Марину Цветаеву. «Я решила во что бы то ни стало жить. Моя жизнь настолько связана с ее жизнью, что я обязана жить для того, чтобы не умерло, не пропало бесповоротно то о ней, что я ношу в себе».

Фильм-биография повествует об Ариадне Сергеевне, но он не может быть отстранен от Марины Ивановны и Сергея Яковлевича. Стихи и воспоминания, самые ранние, самые первые, дополняют документы-фотографии, перемежаясь воспоминаниями Руфи Вальбе, составителя собраний сочинений А. С. Эфрон; Татьяны Щербаковой, друга Ариадны Сергеевны; Натальи Громовой, сотрудницы музея М. Цветаевой в Москве; С. С. Виленского, председателя общества «Возвращение»; Людмилы Трубицыной и Ирины Емельяновой.

Друг, подруга, наперсница мамы с раннего возраста – шести-семи лет Аля ведет свои самостоятельные записи, в восемь лет она пишет к Анне Ахматовой по поводу ее «Четок» и «Белой стаи»: «Это так же прекрасно, как андерсеновская «Русалочка» – так же запоминается и ранит навек»; в девять – «Спаси, Господи, Марину, Сережу, Иру, Любу и Андрюшу, русских офицеров и не русских, раненых и не раненых, всех – знакомых и незнакомых».

Уже значительно позже при встрече с Ариадной Сергеевной Анна Ахматова скажет ей: «Её (Марину) убило жестокое время, как оно убивало меня, как оно убивало многих». Оно убивало и Ариадну Сергеевну – обысками, арестами, ссылками и этапами, бесконечными допросами и избиениями на них, гибелью самых дорогих и близких людей. Вначале – спасали детские воспоминания, потом – необходимость выжить, чтобы (по крупицам!) собрать и издать произведения Марины Цветаевой.

Жизнь в нечеловеческих условиях помогла Ариадне Сергеевне понять мать так глубоко, как кому-то другому можно понять творческого человека. «Работать над первой посмертной книгой матери трудно и больно. Все сиротство написанного ею, но ей больше не принадлежавшего, представало мне во весь рост, в каждом стихотворении». Целые тетради, букву за буквой, а за буквой порой – целое слово, расшифровывает со своим плохим зрением (глаз поврежден на работах в ссылке) Ариадна Сергеевна. Часть архивов оставлена Мариной во Франции, Ариадне привозят эти тетради оттуда.

Понимая и осознавая ответственность за эту неподъемную ношу, с цветаевским упорством Ариадна Сергеевна издает первый сборник «Избранное» – спустя 20 лет после елабужской трагедии. С этого сборника и начинается возвращение имени Марины Цветаевой российскому читателю. «Чем старше становлюсь, тем больше приближаюсь к своим старикам, сливаюсь с ними душой. Теперь, когда я календарно старше их, я понимаю их больше как своих детей, чем как родителей».

Выполнив свою миссию на земле, Ариадна Сергеевна Эфрон скончалась 26 июля 1975 года. Похоронена на тарусском кладбище.

Ты будешь невинной, тонкой,
Прелестной — и всем чужой.
Пленительной амазонкой,
Стремительной госпожой.
И косы свои, пожалуй,
Ты будешь носить, как шлем,
Ты будешь царицей бала —
И всех молодых поэм.
И многих пронзит, царица,
Насмешливый твой клинок,
И все, что мне — только снится,
Ты будешь иметь у ног.
Все будет тебе покорно,
И все при тебе — тихи.
Ты будешь, как я — бесспорно —
И лучше писать стихи…
Но будешь ли ты — кто знает —
Смертельно виски сжимать,
Как их вот сейчас сжимает
Твоя молодая мать.

Марина Цветаева
5 июня 1914

Да, я тебя уже ревную,
Такою ревностью, такой!
Да, я тебя уже волную
Своей тоской.
Моя несчастная природа
В тебе до ужаса ясна:
В твои без месяца два года —
Ты так грустна.
Все куклы мира, все лошадки
Ты без раздумия отдашь —
За листик из моей тетрадки
И карандаш.
Ты с няньками в какой-то ссоре —
Все делать хочется самой.
И вдруг отчаянье, что «море
Ушло домой».
Не передашь тебя — как гордо
Я о тебе ни повествуй! —
Когда ты просишь: «Мама, морду
Мне поцелуй».
Ты знаешь, все во мне смеется,
Когда кому-нибудь опять
Никак тебя не удается
Поцеловать.
Я — змей, похитивший царевну, —
Дракон! — Всем женихам — жених! —
О свет очей моих! — О ревность
Ночей моих!

Марина Цветаева
6 июня 1914 г.

Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома
—Феодосия Цветаевых
—Коктебельские вечера
—Гостиная Цветаевых
—Марина Цветаева
—Анастасия Цветаева
— «Я жила на Бульварной» (АЦ)
—Дом-музей М. и А. Цветаевых
—Феодосия Марины Цветаевой
—Крым в судьбе М. Цветаевой
—Максимилиан Волошин
—Василий Дембовецкий
— —Константин Богаевский
—Литературная гостиная
—Гостевая книга музея
Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей
—Хронология М. Цветаевой
—Хронология А. Цветаевой
—Биография М. Цветаевой
—Биография А. Цветаевой
—Исследования и публикации
—Воспоминания А. Цветаевой
—Документальные фильмы
—Цветаевские фестивали
—Адрес музея и контакты
—Лента новостей музея
—Открытые фонды музея
—Музейная педагогика
—Ссылки на другие музеи

© 2011-2018 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым «Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник «Киммерия М. А. Волошина»

Марина Ивановна Цветаева — Биография

Марина Ивановна Цветаева — (1892, Москва – 1941, Елабуга), русская поэтесса.
Дочь И. В. Цветаева, профессора Московского ун-та, директора Румянцевского музея и основателя Музея изящных искусств (сейчас – Государственный музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина). Главная тема ранних сборников «Вечерний альбом» (1910), «Волшебный фонарь» (1912) – домашняя жизнь, прогулки с матерью и сестрой, занятия музыкой, чтение; в них имитируется «дневник гимназистки», её взросление, становление. На раннюю поэзию Цветаевой оказали значительное влияние символисты: В. Я. Брюсов, Эллис (Л. Л. Кобылинский), М. А. Волошин. В сборнике «Вёрсты» (1922) слышен собственный, самобытный поэтический голос. В стихах преобладают обращения к современникам – А. А. Блоку, А. А. Ахматовой, к историческим лицам – Марине Мнишек, Дон Жуану и т. д. Лирическая героиня – романтическая личность, непонятая, но и не ищущая обыденного понимания, общающаяся на равных с великими людьми и историческими личностями. Цветаева пишет пьесы «Метель», «Фортуна», «Феникс», поэму-сказку «Царь-Девица» (1920). В 1918—22 гг. Цветаева с детьми живёт в Москве, а её муж С. Я. Эфрон сражается в белой армии. Переживания за Россию, за своих родных стали темой сборника «Лебединый стан» (1922). В 1922 г. уехала в Чехословакию, с 1925 г. жила во Франции, печаталась в эмигрантской периодике. Эмигрантский, и особенно «чешский», период был самым удачным в поэтической судьбе Цветаевой; проходили творческие вечера, вышло несколько книг: «Ремесло», «Психея» (обе – 1923), «Молодец» (1924), «После России» (1928). Цветаева написала трагедии на античные сюжеты: «Ариадна» (1924), «Федра» (1927), эссе о поэтах: «Мой Пушкин» (1937), «Живое о живом» (1933); мемуарные очерки: «Дом у Старого Пимена» (1934), «Мать и музыка» (1935), «Повесть о Сонечке» (1938); поэмы – «Поэма Горы» и «Поэма Конца» (обе – 1926); лирическую сатиру «Крысолов» (1925—26). В 1930-х гг. обострились ностальгические настроения: «Стихи к сыну», написан антифашистский цикл «Стихи к Чехии» (1938—39). В 1937 г. муж Цветаевой, ставший агентом НКВД за границей ради возвращения на Родину, оказывается замешанным в политическом убийстве. Он с дочерью Ариадной бежит в Москву, в 1939 г. за ним следует Цветаева с сыном Георгием. В августе 1939 г. арестована дочь, в октябре муж. Цветаева безуспешно хлопочет о них. В августе 1941 г. Цветаева эвакуируется вместе с сыном в Елабугу, где покончила с собой.

Лирическая героиня ранних стихов Цветаевой наделена безмерными чувствами. Каждая строчка проникнута её взволнованной интонацией. Постоянные темы – любовь, смерть, Москва, Россия:

Ты озорство прикончи
Да засвети свечу,
Чтобы с тобой нонче
Не было – как хочу.
(«Мимо ночных башен…»)

Героиня стихов Цветаевой, от чьего имени ведётся рассказ, – сильная, смелая, бескомпромиссная фигура, в чём-то трагичная и непонятая людьми. Ритмический рисунок стихов Цветаевой меняется: от классических размеров ранних сборников она приходит к дольникам:

Какой-нибудь предок мой был – скрипач,
Наездник и вор при этом,
Не потому ли мой нрав бродяч
И волосы пахнут ветром?
(«Какой-нибудь предок мой был – скрипач…»)

Стихотворения часто объединяются в циклы: «Стихи Александру Блоку», «Стихи о Москве», несколько циклов с названием «Асе» (сестре А. И. Цветаевой), «Але» (дочери Ариадне Эфрон), «Подруга» и т. д. В поэзии Цветаевой проявляется разнообразие интонации – от торжественной до частушечной. В стихах 1917—22 гг. усиливается ритмическое и интонационное разнообразие, появляется разговорная интонация, романтическое и поэтическое принятие революции и одновременное неприятие всякого насилия:

И так мое сердце над Рэ-сэ-фэ-сэром
Скрежещет – корми – не корми! —
Как будто сама я была офицером
В Октябрьские смертные дни.
(«Есть в стане моём»)

В написанных за границей произведениях всё ярче проявляется талант Цветаевой. В русской литературе начала 20 в. её творчество стоит особняком – она не была членом никакой поэтической группировки, её стихи высоко оценивали и символисты (В. Я. Брюсов), и акмеисты (Н. С. Гумилёв). Впоследствии в поэтической среде Цветаева сталкивалась с неприятием своих стихов, но у читателей они пользовались неизменным успехом. Творчество Цветаевой – одно из самых пронзительных и эмоциональных в русской поэзии, её стихи всегда поражают читателей своими неприкрытыми и невероятно сильными чувствами, высокой душевной напряжённостью и удивительной красотой.

Цветаева стихи ариадне

Марина Ивановна Цветаева (1892-1941) — русская поэтесса, прозаик, переводчик, одна из крупнейших русских поэтов XX века. Родилась 26 сентября (8 октября по новому стилю) 1892 года в Москве. Её отец, Иван Владимирович, — профессор Московского университета, известный филолог и искусствовед; стал в дальнейшем директором Румянцевского музея и основателем Музея изящных искусств. Мать, Мария Мейн (по происхождению — из обрусевшей польско-немецкой семьи), была пианисткой, ученицей Антона Рубинштейна.
Марина начала писать стихи — не только на русском, но и на французском и немецком языках — ещё в шестилетнем возрасте. Огромное влияние на формирование характера Марины оказывала мать. Она мечтала видеть дочь музыкантом.
После смерти матери от чахотки в 1906 году Марина с сестрой Анастасией остались на попечении отца.
Детские годы Цветаевой прошли в Москве и в Тарусе. Из-за болезни матери Марина подолгу жила в Италии, Швейцарии и Германии. Начальное образование получила в Москве, в частной женской гимназии М. Т. Брюхоненко; продолжила его в пансионах Лозанны (Швейцария) и Фрайбурга (Германия). В шестнадцать лет предприняла поездку в Париж, чтобы прослушать в Сорбонне краткий курс лекций о старофранцузской литературе.
В 1910 году Марина опубликовала на свои собственные деньги первый сборник стихов — «Вечерний альбом». Её творчество привлекло к себе внимание знаменитых поэтов — Валерия Брюсова, Максимилиана Волошина и Николая Гумилёва. В этот же год Цветаева написала свою первую критическую статью «Волшебство в стихах Брюсова». За «Вечерним альбомом» двумя годами позже последовал второй сборник — «Волшебный фонарь».
Начало творческой деятельности Цветаевой связано с кругом московских символистов. После знакомства с Брюсовым и поэтом Эллисом Цветаева участвует в деятельности кружков и студий при издательстве «Мусагет».
На раннее творчество Цветаевой значительное влияние оказали Николай Некрасов, Валерий Брюсов и Максимилиан Волошин (поэтесса гостила в доме Волошина в Коктебеле в 1911, 1913, 1915 и 1917 годах).
В 1911 году Цветаева познакомилась с Сергеем Эфроном; в январе 1912 г. вышла за него замуж. В этом же году у Марины и Сергея родилась дочь Ариадна (Аля).
В 1913 году выходит третий сборник — «Из двух книг».
Летом 1916 года Цветаева приехала в город Александров, где жила ее сестра Анастасия Цветаева с гражданским мужем Маврикием Минцем и сыном Андреем. В Александрове Цветаевой был написан цикл стихотворений («К Ахматовой», «Стихи о Москве» и др. стихотворения), а ее пребывание в городе литературоведы позднее назвали «Александровским летом Марины Цветаевой».
В 1917 году Цветаева родила дочь Ирину, которая умерла от голода в приюте в возрасте 3-х лет.
Годы Гражданской войны оказались для Цветаевой очень тяжелыми. Сергей Эфрон служил в рядах Белой армии. Марина жила в Москве, в Борисоглебском переулке. В эти годы появился цикл стихов «Лебединый стан», проникнутый сочувствием к белому движению.
В 1918—1919 годах Цветаева пишет романтические пьесы; созданы поэмы «Егорушка», «Царь-девица», «На красном коне».
В апреле 1920 года Цветаева познакомилась с князем Сергеем Волконским.
В мае 1922 года Цветаевой с дочерью Ариадной разрешили уехать за границу — к мужу, который, пережив разгром Деникина, будучи белым офицером, теперь стал студентом Пражского университета. Сначала Цветаева с дочерью недолго жила в Берлине, затем три года в предместьях Праги. В Чехии написаны знаменитые «Поэма Горы» и «Поэма Конца», посвященные Константину Родзевичу. В 1925 году после рождения сына Георгия семья перебралась в Париж.
В Париже на Цветаеву сильно воздействовала атмосфера, сложившаяся вокруг неё из-за деятельности мужа. Эфрона обвиняли в том, что он был завербован НКВД и участвовал в заговоре против Льва Седова, сына Троцкого.
В мае 1926 года с подачи Бориса Пастернака Цветаева начала переписываться с австрийским поэтом Райнером Мария Рильке, жившим тогда в Швейцарии. Эта переписка оборвалась в конце того же года со смертью Рильке. В течение всего времени, проведённого в эмиграции, не прекращалась переписка Цветаевой с Борисом Пастернаком.
Большинство из созданного Цветаевой в эмиграции осталось неопубликованным. В 1928 в Париже выходит последний прижизненный сборник поэтессы — «После России», включивший в себя стихотворения 1922—1925 годов. Позднее Цветаева пишет об этом так: «Моя неудача в эмиграции — в том, что я не эмигрант, что я по духу, то есть по воздуху и по размаху — там, туда, оттуда…»
В 1930 году написан поэтический цикл «Маяковскому» (на смерть Владимира Маяковского), чьё самоубийство потрясло Цветаеву.
В отличие от стихов, не получивших в эмигрантской среде признания, успехом пользовалась её проза, занявшая основное место в её творчестве 1930-х годов («Эмиграция делает меня прозаиком…»). В это время изданы «Мой Пушкин» (1937), «Мать и музыка» (1935), «Дом у Старого Пимена» (1934), «Повесть о Сонечке» (1938), воспоминания о Максимилиане Волошине («Живое о живом», 1933), Михаиле Кузмине («Нездешний вечер», 1936), Андрее Белом («Пленный дух», 1934) и др.
С 1930-х годов Цветаева с семьёй жила практически в нищете.
15 марта 1937 г. выехала в Москву Ариадна, первой из семьи получив возможность вернуться на родину. 10 октября того же года из Франции бежал Эфрон, оказавшись замешанным в заказном политическом убийстве (ради возвращения в СССР он стал агентом НКВД за границей).
В 1939 году Цветаева вернулась в СССР вслед за мужем и дочерью. По приезде жила на даче НКВД в Болшево (ныне Музей-квартира М. И. Цветаевой в Болшево). 27 августа была арестована дочь Ариадна, 10 октября — Эфрон. В августе 1941 года Сергей Яковлевич был расстрелян; Ариадна после пятнадцати лет репрессий реабилитирована в 1955 году.
В этот период Цветаева практически не писала стихов, занимаясь переводами.
Война застала Цветаеву за переводами Федерико Гарсиа Лорки. Работа была прервана. 8 августа Цветаева с сыном уехала на пароходе в эвакуацию; 18-го прибыла вместе с несколькими писателями в городок Елабугу на Каме. В Чистополе, где в основном находились эвакуированные литераторы, Цветаева получила согласие на прописку и оставила заявление: «В совет Литфонда. Прошу принять меня на работу в качестве посудомойки в открывающуюся столовую Литфонда. 26 августа 1941 года». Но ей не дали и такой работы: совет писательских жен счел, что она может оказаться немецким шпионом. 28 августа она вернулась в Елабугу с намерением перебраться в Чистополь.
Пастернак, провожая в эвакуацию, дал ей для чемодана веревку, не подозревая, какую страшную роль этой веревке суждено сыграть. Не выдержав унижений, Цветаева 31 августа 1941 года повесилась на той самой веревке, которую дал ей Пастернак.
Марина Цветаева похоронена 2 сентября 1941 года на Петропавловском кладбище в г. Елабуге. Точное расположение её могилы неизвестно.

Марина Цветаева. Стихотворения.
Поэмы. Библиотека Русской Поэзии.
Санкт-Петербург, «Респекс», 1996.

Марина Цветаева. Стихотворения и поэмы.
Ленинград: Советский писатель, 1979.

Марина Цветаева. Просто — сердце.
Домашняя библиотека поэзии.
Москва: Эксмо-Пресс, 1998.

Русская поэзия серебряного века.
1890-1917. Антология.
Ред. М. Гаспаров, И. Корецкая и др.
Москва: Наука, 1993.

Марина Цветаева. Собрание сочинений в 7 т.
Москва: Эллис Лак, 1994.

Айзенштейн Е.О. Построен на созвучьях мир: Звуковая стихия Марины Цветаевой. — СПб.: Ж-л «Нева», ИТД «Летний сад», 2000. — 288 с.
Аксютич В. Поэтическое богословие Марины Цветаевой // Вестник РХД. — № 147 (1986). — С. 126-152
Марины Цветаевой // Литература и фольклор: Вопросы поэтики: Межвуз. сб. науч. трудов — Волгоград, 1990. — С. 123-130
Александров В.Ю. Фольклорно-песенные мотивы в лирике Марины Цветаевой // Русская литература и фольклорная традиция: Сб. научн. трудов/ Отв. ред. Д.Н. Медриш — Волгоград, 1983. — С. 103-112
Бабушкина С. В. Поэтическая онтология Марины Цветаевой 1926-1941 годов // Константин Бальмонт, Марина Цветаева и художественные искания ХХ века: Межвузовский сборник научных трудов. Вып. 4. — Иваново: ИГУ, 1999. — С. 189-190
Бельская Л.Л. «Бессонница» в русской поэзии // Русская речь — № 4 (1995). — С. 8-16
Бродский И. Вершины великого треугольника: («Магдалина» Марины Цветаевой) // Звезда — № 1 (1996). — С. 223-233
Бродский И. Об одном стихотворении: («Новогоднее» Марины Цветаевой) // Новый мир — № 2 (1991). — С. 157-180
Гаспаров М.Л. (совм. С Н.Г. Дацкевич) Тема дома в поэзии Марины Цветаевой // Здесь и теперь — № 2 (1992).
Гурьева Т.Н. Концепция творчества в художественном сознании Марины Цветаевой. — Автореф. на соиск. уч. степ. к.ф.н. Специальность 10.01.01 — Саратов, 1998.
Зубова Л.В. Лингвистический аспект поэзии М. Цветаевой. — Автореф. дис…. д.ф.н. — Л.: ЛГУ, 1990. — 37 с.
Комолова Н.П. Италийские сполохи Марины Цветаевой // Проблемы итальянской истории: Альманах. — М.: АН РФ: Институт всеобщей истории; Ассоциация культ. и делового сотр-ва с Италией, 1993. — С. 122-143.
Кузнецова Т.В. Антропософия Марины Цветаевой: Циклы «Деревья», «Сивилла» // Рукопись.
Лаврова Е.Л. Философия любви Марины Цветаевой // Гуманистические основы педагогической концепции Н.К. Крупской и современность: Сб. докл. — Горловка: ГГПИИЯ, 1994.
Лаврова Е.Л. Философия религии Марины Цветаевой. — Горловка, 1993.
Переславцева Р.С. Поэтика трагического в творческой эволюции М. Цветаевой: Автореф. на соиск. уч. степ. к.ф.н. — Воронеж: Воронеж. гос. ун-т, 1998. — 23 с.

«Стихи о любви и стихи про любовь» — Любовная лирика русских поэтов & Антология русский поэзии. © Copyright Пётр Соловьёв

Цветаева стихи ариадне

Душа, пережившая тело

Ариадна Эфрон. История жизни, история души. Т. 1. Письма. 1937—1955. Т. 2. Письма. 1955—1975. Воспоминания. Проза. Стихи. Устные рассказы. Переводы. Составление: Р.Б. Вальбе. — М.: Возвращение, 2008.

Нынешний читатель, чуть ли не пресыщенный человеческими трагедиями, в частности так называемой лагерной литературой, вряд ли потянется к этой книге, разве что имя автора заинтересует: Ариадна Эфрон, дочь Марины Цветаевой, принадлежащей к поэтам Серебряного века, ныне сделавшегося предметом моды.

Между тем, Ариадна Сергеевна — не только “часть” материнской биографии и едва ли не главная из тех, кому мы обязаны “воскрешением” Цветаевой на родине — выходом ее книг (о чем — позже), но и сама по себе заслуживает самого пристального внимания и — огромного уважения.

Увезенная из России девочкой, она потом затосковала по ней и рвалась туда. Бунин ругал: “Дура!”, стращал (и напророчил, напророчил!), а потом вдруг: “Если бы мне — было — столько — лет, сколько тебе, — пешком бы пошел… и пропади они все (Франция, Канны… — А.Т. ) пропадом!”.

Мечта осуществилась. Аля, как звали ее родные и друзья, видит СССР тридцать седьмого года восторженными, доверчивыми глазами (“Наши, все наши, все наше, мое”), шлет во Францию наивные, полные ликования статьи, окружена друзьями, любима мужем. “Счастлива была я — за всю свою жизнь — только в этот период”, — напишет она долгие и тяжкие годы спустя.

А потом началось, по ее горько-ироническому выражению, “восьмиклассное образование”. В Лубянском “классе”, как она впоследствии будет писать Генеральному прокурору, “избивали резиновыми “дамскими вопросниками”, в течение 20 суток лишали сна, вели круглосуточные “конвейерные” допросы, держали в холодном карцере, раздетую, стоя навытяжку, проводили инсценировки расстрела”. Выколотили показания и против себя, и против отца…

В лагере постепенно узнала о самоубийстве матери и гибели брата на фронте (о расстреле отца — много позже). Вроде бы и сил больше не было, “все оставила там ” — в тюрьме, — писала она мужу. “До полудня (посадки. — А.Т. ) — детство, а с полудня — старость”, — скажет десять лет спустя в письме Пастернаку, всячески ей помогавшему.

Но: “Я решила жить во что бы то ни стало”, — напишет она тетке, Анастасии (тоже с “образованием”!). Все ее мысли — о матери: “Мне важно сейчас продолжить ее дело, собрать ее рукописи, письма, вещи, вспомнить и записать все о ней , что помню…”. И далее — слова, тогда, в разгар войны, в 1942 году, выглядевшие как чистейшее мечтанье: “Скоро-скоро займет она в советской, русской литературе свое большое место, и я должна помочь ей в этом”.

Скоро-скоро?! Как бы не так… “Специальное образование” не ограничивается нервной тюремно-лагерной “восьмилеткой”. Немногим больше года удается пожить на воле, в Рязани, где талантливой художнице с ее “волчьим билетом” — особого рода паспортом — не дают работать в местном училище.

Новый арест, тюрьма и ссылка в Туруханск на вечное поселение. Здесь она получает только место школьной уборщицы (и то счастье!). Как она говорила, судьба “не из оглаживающих”.

Ан — жив курилка! “…Но глаза по старой привычке впитывают в себя и доносят до сердца, минуя рассудок, великую красоту ни на кого не похожей Сибири… устаю зверски, настоящая замарашка — но меня радует, что кругом столько ребятишек, шуму, нелепых прыжков, пронзительных криков на переменах”.

Ее письма замечательны! “Ты — писательница, — восхищается Пастернак, — и больно, когда об этом вполголоса проговариваются твои письма…”

“Я сплю под всеми этими снегами, — грустно отвечает она, — не зная даже, придет ли моя поздняя весна… Или не пробить мне ледяной корки никогда?” А то — с грустным юмором: “…Ссыхаюсь, как цветок, засушенный в Уголовно-процессуальном кодексе…”.

“Весна” и правда запаздывает, да и приходит-то в виде нестойкой “оттепели”.

В 1954-м, все еще в Туруханске, Аля узнает о расстреле мужа (еще в пору “дела врачей”) и чувствует себя “четвертованной” (мать, отец, брат, муж) — “теперь осталось только голову снести…”.

Ответа от Генерального прокурора все нет и нет. А если и будет положительный “куда и на какие средства ехать и чем заниматься, чем зарабатывать на жизнь и где?”.

“Здесь тоска у-у какая!” — “…лезет из тайги, воет ветром по Енисею, исходит беспросветными осенними дождями, смотрит глазами ездовых собак, белых оленей, выпуклыми, карими, древнегреческими очами тощих коров”.

Впрочем, когда, освобожденная, но не получив жилья в Москве, она окажется в Тарусе, то и тут “зимой здорово смахивает на ссылку”.

Однако, по собственному выражению, натренированная годами обходиться без всего, она со своими “ослиными доблестями — упрямством и терпением” принимается за давно задуманное: добиться издания цветаевской книги.

И судьба (Бог?) посылает ей счастливейшую встречу. В писательском клубе ее знакомят с человеком со скучающими глазами, говорят, кто она…

“И тут происходит поразительное, — напишет впоследствии в воспоминаниях о нем Ариадна Сергеевна (и напишет поразительно талантливо, страстно, навек благодарно). — Все, только что бывшее лицом Казакевича, мгновенно схлынуло , как румянец, сменяющийся бледностью; словно кто-то дернул и, сверху донизу, от лба до подбородка, сорвал вялую, лоснящуюся кожу сытно пообедавшего, мирно-равнодушного, чужого человека, и я увидела лицо его души .

…Прекрасное, детское по незащищенности и мужское по железной собранности, по стремлению защитить, братское, отцовское, материнское, самое несказанно-близкое человеческое “я” рванулось навстречу моему — недоверчивому, изуродованному, искаженному — подняло его, обняло, вобрало в себя, уберегло, вознесло — единой вспышкой золотых, проницательных, грустных глаз.

Вот с этой-то секунды и началась моя истинная реабилитация”.

Нет, недаром и другой вскорости пришедший Ариадне Сергеевне на помощь человек, критик А.К. Тарасенков, вслед за Пастернаком объявил ее талантом, которому грех романы не писать.

Только до романов ли ей было! Мало того что при подготовке текстов стихов и комментариев к ним приходилось, как говорила “старая дочь бессмертной матери” (Алино “самоопределение”), идти “сплошной целиной”. Впереди было столько препятствий, предубеждений, просто чиновничьих страхов и перестраховки, злобных печатных выпадов по адресу “белоэмигрантки” и “декадентки”!

После одного гнустнейшего фельетона даже принимавший в Алиной “затее” живейшее участие Эренбург советовал “повременить и никуда не соваться”. “Это как раз тот вид деятельности, который мне лучше всего удается”, — иронически (и несправедливо) заметила Ариадна Сергеевна.

“На днях буду в Москве, пойду узнавать, в план какого столетия включена — если включена — книга”, — невесело шутит она еще через три года.

Величайшего труда потребовали и эта первая маленькая книга, и объемистый том в “Библиотеке поэта”, и последующие издания, и воспоминания о матери.

А ведь надо было при этом еще зарабатывать на жизнь, и Ариадна Сергеевна переводила, как каторжная. До собственной прозы и стихов руки редко доходили.

Между тем во всем этом, писавшемся урывками, столько ума, наблюдательности, доброты и — щедрости! Подозреваю, что последней отмечены и переводы. Читаешь, к примеру:

Вокруг меня — тоски свинцовые края,
Безжизненна земля и небеса беззвездны.
Шесть месяцев в году здесь стынет солнца свет.
А шесть — кромешный мрак и ночи окаянство…
Как нож, обнажены полярные пространства:
Хоты бы тень куста! Хотя бы волчий след.

И думаешь: не “одарен” ли здесь Шарль Бодлер самой переводчицей с ее драматическим опытом? Опытом, прямо сказавшимся в собственных стихах:

Солдатским письмом треугольным
В небе стая.
Это гуси на сторону вольную
Улетают.
……………………………………
Нам останется ночь полярная,
Изба черная, жизнь угарная,
Как клеймо на плече, позорная,
Поселенская, поднадзорная.

Мне б яблочка российского разок куснуть,
В том доме, где я выросла, разок уснуть!

А как пленительны строки, внезапно озаряющиеся доброй улыбкой:

А снег лежит на берегу
От детских лыж в полоску,
Как будто снятой на бегу
Тельняшкою матросской.

И какое счастье, что все это наконец полностью собрано в трехкнижии, любовно и тщательно подготовленном Руфью Борисовной Вальбе, которую Ариадна Сергеевна недаром в одном из писем своих последних лет назвала в своей улыбчивой манере не только верным другом, но и “нашим последним верблюдом в этой жизни, становящейся такой пустыней, такой-такой Сахарой”!

Слова о пустыне сказаны неспроста. “На десятки, ну на сотню душ, переживших тело, сколько тел, переживающих душу!” — горько и едко заметила однажды А. Эфрон.

Ее-то душа тело пережила! Пусть ей не посчастливилось совершить все, на что была способна (в горестную минуту сама с усмешкой говорила о прожитом как о некоем “журнальном варианте жизни”: “Ведь ничего еще не сделано, и не столько прожито, сколько вытерплено”.

Казакевич, незадолго до смерти побывав в Италии, сказал: “Принято считать, что там умеют беречь красоту . Мне кажется — это неверно. Там, где красоте ничто не угрожает, кроме течения времени, людям нет нужды ее беречь — с ней сосуществуют, как со всем привычным. Поверьте, нигде в мире ее не берегут и не отстаивают так отчаянно, голыми руками, как у нас, в России …”.

Это как будто об Ариадне Эфрон сказано — сберегшей и отстоявшей поэзию Марины, как она с детства называла мать.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: