Цветаева марина письма

Краткая хроника жизни и творчества М. И. Цветаевой

Б. Ф. Шаляпин.
Акварельный портрет М. И. Цветаевой.
Париж. 1938 год

1936

Март. Узнав о смерти поэта Мих. Кузмина, Марина Цветаева пишет очерк-воспоминание «Нездешний вечер», посвященный единственной встрече с ним в Петрограде зимой 1916 году.

Апрель. Марина Цветаева пишет четыре маленьких очерка под общим названием «Отец и его музей».

20 — 27 мая. Поездка в Брюссель с чтением французских очерков об отце и музее.

До 16 июня. Предпринимает тщетные попытки завершить начатую еще давно поэму «Автобус», но окончательно оставляет этот замысел.

Июнь — июль. Работает над переводами стихов А. С. Пушкина на французский. В печати появляется рецензия М. Цветаевой «О книге Гронского «Стихи и поэмы». Эпистолярная встреча с молодым поэтом Анатолием Штейгером.

Лето — осень. Марина Цветаева переписывалась с А. Штейгером, написала ему стихи (цикл «Стихи сироте»). А. Штейгер был опасно болен (туберкулез). М. Цветаева слишком требовательна, так что разминовение было неизбежно.

30 декабря. М. Цветаева написала А. Штейгеру прощальное письмо.

1937

Январь. Окончание работы над очерком «Мой Пушкин»; приготовила для печати «Стихи к Пушкину».

2 марта. Читала свои французские переводы А. Пушкина на вечере, устроенном негритянским населением Парижа.

15 марта. Дочь Марины Цветаевой Ариадна уехала на родину.

25 марта. Марина Цветаева участвовала в литературном вечере с чтением стихов.

6 июня. Читала на Пушкинском вечере свои французские переводы А. С. Пушкина.

Июнь. Посетила парижскую Всемирную выставку. В советском павильоне провела два часа.

Весна и начало лета. Работа над очерком «Пушкин и Пугачев».

11 июля. В Лакано-Осеан, куда уехала с сыном, начала работать над большой мемуарной «Повестью о Сонечке».

10 октября. Сергей Эфрон, уже несколько лет завербованный органами НКВД, оказался замешан в политическом убийстве и срочно, при помощи советской разведки, бежал из Франции.

22 октября. Марину Цветаеву допрашивали во французской полиции. Она отвечала, что очень мало знает о том, куда и по каким делам ее муж уезжал.

1938

30 января. В последний раз Марина Цветаева выступила с чтением стихов на литературном вечере. Марина Цветаева готовилась к отъезду (предполагалось — осень, но отъезд затягивался).

Октябрь — ноябрь. Работа над стихами к Чехии — цикл «Сентябрь».

Годы жизни Марины Цветаевой

1892 — 1893 — 1894 — 1895
1896 — 1897 — 1898 — 1899
1900 — 1901 — 1902 — 1903
1904 — 1905 — 1906 — 1907
1908 — 1909 — 1910 — 1911
1912 — 1913 — 1914 — 1915
1916 — 1917 — 1918 — 1919
1920 — 1921 — 1922 — 1923
1924 — 1925 — 1926 — 1927
1928 — 1929 — 1930 — 1931
1932 — 1933 — 1934 — 1935
1936 — 1937 — 1938 — 1939
1940 — 1941

Годы жизни Марины Цветаевой

Стихи к Чехии. Сентябрь
(отрывок)

Полон и просторен
Край. Одно лишь горе:
Нет у чехов — моря.
Стало чехам — море

Слeз: не надо соли!
Запаслись на годы!
Триста лет неволи,
Двадцать лет свободы.

Не бездельной, птичьей-
Божьей, человечьей.
Двадцать лет величья,
Двадцать лет наречий

Всех — на мирном поле
Одного народа.
Триста лет неволи,
Двадцать лет свободы-

Всем. Огня и дома —
Всем. Игры, науки —
Всем. Труда — любому —
Лишь бы были руки.

На поле и в школе —
Глянь — какие всходы!
Триста лет неволи,
Двадцать лет свободы.

Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома
—Феодосия Цветаевых
—Коктебельские вечера
—Гостиная Цветаевых
—Марина Цветаева
—Анастасия Цветаева
— «Я жила на Бульварной» (АЦ)
—Дом-музей М. и А. Цветаевых
—Феодосия Марины Цветаевой
—Крым в судьбе М. Цветаевой
—Максимилиан Волошин
—Василий Дембовецкий
— —Константин Богаевский
—Литературная гостиная
—Гостевая книга музея
Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей
—Хронология М. Цветаевой
—Хронология А. Цветаевой
—Биография М. Цветаевой
—Биография А. Цветаевой
—Исследования и публикации
—Воспоминания А. Цветаевой
—Документальные фильмы
—Цветаевские фестивали
—Адрес музея и контакты
—Лента новостей музея
—Открытые фонды музея
—Музейная педагогика
—Ссылки на другие музеи

© 2011-2018 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым «Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник «Киммерия М. А. Волошина»

Тезисы научно-исследовательской работы по теме: «Литературное окружение Марины Цветаевой»

В 2012 году исполнилось 120 лет со дня рождения Марины Ивановны Цветаевой. Она была подлинным поэтом, а значит, согласно собственной формуле, «утысячеренным человеком», которому свойственно «равенство дара души и глагола». Свидетельством этому являются ее произведения: более 800 лирических стихотворений, 17 поэм, 8 пьес, около 500 произведений в прозе, свыше 1000 писем.

Тема работы: «Литературное окружение Марины Цветаевой».

Цель: проанализировать и понять причины неоднозначного восприятия личности и творчества поэта.

• «Душа, не знающая меры»;

• «Мне абсолютно все равно –

Где совершенно одинокой…»

II. Истоки неординарности личности Марины Цветаевой

Начало XX столетия… На небосклоне русской поэзии целая плеяда ярких, неповторимых имен: Блок, Бунин, Ахматова, Волошин, Бальмонт и многие другие.

Что же позволило Марине Цветаевой не потеряться, не раствориться в этой россыпи звезд? Что ей позволило сохранить свою самобытность, неординарность?

Есть замечательные строки Иоганна Гёте: «Если хочешь знать поэта, ты в страну его последуй…». Страна Цветаевой – это отчий дом в московском Трехпрудном переулке. С уверенностью можно сказать, что внутренняя культура, интеллигентность, исходили от родителей: отца – Ивана Владимировича Цветаева и матери – Марии Александровны Мейн. Родители оказали на душевный строй Марины огромное влияние. От матери ей достались любовь к музыке, природе, стихам. От отца Цветаева унаследовала «страсть к труду, отсутствие карьеризма, простоту, отрешенность».

Цветаева предстает человеком сложным и противоречивым: гордая, своенравная, эгоцентричная, четко осознающая собственное избранничество.

Бог меня – одну поставил

Посреди большого света.

— Ты не женщина, а птица,

Посему – летай и пой.

А с другой стороны, ни гордыни, ни жажды славы, ни зависти, ни самолюбования, а четкое осознание, что любой талант дан человеку волею Небес, и этот крест нужно терпеливо нести до конца.

Поэтому и восприятие Марины Цветаевой ее современниками, ее литературным окружением было неоднозначным.

III. Разнообразные отношения Марины Цветаевой и ее литературное окружение

Теплые отношения связывали Марину Цветаеву с Мальденштамом и Бальмонтом, с Павлом Антокольским. Она охотно принимала восхищения Андрея Белого. Боготворила Блока, которому посвятила прекрасный цикл стихотворений. Но при этом оставалась одиноким странником в мире поэзии…

Марина Цветаева признавалась: «Из равных себе по силе я встретила только Рильке и Пастернака». Переписка с Рильке завязалась весной 1926 года, после того как он, по просьбе Пастернака, выслал Марине в подарок два своих сборника.

В какой-то момент тяжелобольного Рильке начала тяготить цветаевская манера общения – безудержная, требовательная, категоричная, — и он перестал отвечать на ее письма.

Не чужд ей был Бунин с его виртуозной, отточенной прозой, прозой по-настоящему поэтической. «Я только не согласна, — писала Марина Цветаева в дни нобелевских торжеств, — ибо несравненно больше Бунина: и больше, и человечнее, и своеобразнее, и нужнее – Горький. Горький – эпоха, а Бунин – конец эпохи». Правду сказать, и Бунин категорически отвергал поэзию Цветаевой…

Из эмигрантских литературных кругов особенно не приняли ее независимость и талант Гиппиус, Мережковский, Адамович.

Прямота и независимость Марины Ивановны раздражали коллег не меньше, чем ее своеобразная поэтическая манера и романтизм. Ариадна Эфрон так писала о матери: «Общение с Мариной Цветаевой мог выдержать далеко не каждый. Эти Эвересты чувств (всегда Эвересты по выси, Этны и Везувии по накалу)… Воздух ее чувств был раскален и разряжен, она не понимала, что дышать им нельзя – только раз хлебнуть! …у людей от нее делалась горная болезнь».

Рамки работы позволяют подробнее остановиться на взаимопониманиях Цветаевой с людьми, сумевшими понять и принять, поддержать, равновеликими по таланту и духу: М.Волошиным и Б.Пастернаком.

IV. Марина Цветаева и Максимилиан Волошин

Дружба с Волошиным сыграла большую роль в жизни Марины Цветаевой.

«М.Волошину я обязана первым самосознанием себя как поэта», — отмечала она в 1932 году. 1 декабря Цветаева дарит Волошину свой первый стихотворный сборник «Вечерний альбом». 2 декабря датировано обращенное к Цветаевой стихотворение Волошина «К Вам душа так радостно влекома», где поражают строки:

Кто Вам дал такую ясность красок?

Кто Вам дал такую точность слов?

Смелость все сказать: от детских ласок

До весенних, новолунных снов?

Ваша книга – это весть «оттуда»,

Утренняя благостная весть.

Я давно уж не приемлю чуда,

Но как сладко слышать: «Чудо – есть!»

Поняв человека до конца, Волошин принимал его целиком, и ни разочароваться в нем, ни «отречься» от него уже не мог. «Он меня любил и за мои недостатки», — отмечала сама Марина.

Неизбалованная человеческой теплотой, благодарная за каждое ее проявление Цветаева пронесла глубокое уважение и дружеское чувство к Волошину через всю жизнь, воздав должное его памяти в очерке «История одного посвящения» и в блестящих по глубине проникновения воспоминаниях «Живое о живом», несомненно, лучших из всего написанного о Волошине.

Сам Коктебель, обетованная земля для многих поэтов.

30 августа Цветаева пишет его матери: «Коктебель 1911 года – счастливейший год моей жизни, никаким российским заревам не затмить того сияния». «Одно из лучших мест на земле»…».

V. Марина Цветаева и Борис Пастернак

Они встречались изредка и были мало знакомы. По словам Цветаевой: «Три – четыре беглых встречи – и почти безмолвных, ибо никогда, ничего нового не хочу».

Вскоре Пастернак прочел изданные в 1921 году «Версты» и написал

Цветаевой письмо. Спустя тридцать пять лет Пастернак рассказывал об этом в своей биографии: «В нее надо было вчитаться. Когда я это сделал, я ахнул от открывшейся мне бездны чистоты и силы. Ничего подобного нигде кругом не существовало». Между Цветаевой и Пастернаком завязалась переписка.

Как в поэзии, так и в жизни Марина Цветаева ставила своих героев в такие ситуации, когда любящие разъединены и не могут сойтись. Идеальный образ любимого человека для нее дороже, чем близкий, осязаемый. В то же время, не отрицая общепринятых проявлений любви, она сдирает телесную оболочку, как бы освобождая от земных уз – от оков косной материи и низкой чувственности.

«Люблю тебя». Цветаева в эти слова заключает все переживания любви. Как бы создавая новую реальность – реальность души. По сути своей это высокий романтизм с характерным для него пониманием любви – к недоступному, к неосуществимому.

Рас-стояние: вёрсты, мили…

Нас рас-ставили, рас-садили,

Чтобы тихо себя вели,

По двум разным концам земли.

Рас-стояние: вёрсты, дали…

Нас расклеили, распаяли,

В две руки развели, распяв,

И не знали, что это сплав…

В нем она обрела ту слуховую прорву, которая единственно вмещала её с той же ненасытимостью, с какой она творила, жила, чувствовала.

Пастернак любил её, понимал, никогда не судил, хвалил – и возведённая циклопической кладкой стена его хвалы ограждала её от несовместимости с окружающим, от неуместности в окружающем…

Не волнуйся, не плачь, не труди

Сил иссякших и сердца не мучай.

Ты жива, ты во мне, ты в груди,

Как опора, как друг и как случай.

Отношения, завязавшиеся между обоими поэтами, не имели и не имеют себе подобных – они уникальны. Два человека – он и она! Равновозрастных, равномощных во врожденном и избранном (наперекор внушавшейся им музыке, наперекор изобразительности окружавших их искусств!) поэтическом призвании, равноязыких, живущих бок о бок в одно и то же время, в одном и том же городе и в нем эпизодически встречающихся, обретают друг друга лишь в письмах и стихах, как в самом крепком из земных объятий!

Это была настоящая дружба, подлинное содружество и истинная любовь.

Проанализировав неординарность личности Марины Цветаевой, разнообразные отношения с ее литературным окружением, я пришла к выводу, что причиной неоднозначного восприятия поэта является то, что с первых стихов она гордо несла поэтическую неприкаянность, обрекая себя на недопонятость, но ни на секунду не сомневаясь в том, что последнее слово – в веках – останется за ней.

Сегодня пишутся многочисленные монографии, статьи в надежде постигнуть творческие бездны этой обнаженной души (один из современников охарактеризовал Цветаеву как «человека с содранной кожей»). Поэтому надеюсь, что работа сможет внести хотя бы частицу в понимание цветаевского макрокосма, его неисчерпаемости.

Да, Марина Цветаева была великим поэтом, опережающим время. «И когда она поняла, что в эмиграции «она не нужна», а в России 40-х годов «невозможна», то рванулась вперед – в Будущее! В неувядаемую Память Человечества!»

VII. Список литературы

Copyright © 2010—2020
ООО «Современные медиа технологии в образовании и культуре»

Поддержка
(495) 589-87-71

Сервис «Комментарии» — это возможность для всех наших читателей дополнить опубликованный на сайте материал фактами или выразить свое мнение по затрагиваемой материалом теме.

Редакция Информио.ру оставляет за собой право удалить комментарий пользователя без предупреждения и объяснения причин. Однако этого, скорее всего, не произойдет, если Вы будете придерживаться следующих правил:

  1. Не стоит размещать бессодержательные сообщения, не несущие смысловой нагрузки.
  2. Не разрешается публикация комментариев, написанных полностью или частично в режиме Caps Lock (Заглавными буквами). Запрещается использование нецензурных выражений и ругательств, способных оскорбить честь и достоинство, а также национальные и религиозные чувства людей (на любом языке, в любой кодировке, в любой части сообщения — заголовке, тексте, подписи и пр.)
  3. Запрещается пропаганда употребления наркотиков и спиртных напитков. Например, обсуждать преимущества употребления того или иного вида наркотиков; утверждать, что они якобы безвредны для здоровья.
  4. Запрещается обсуждать способы изготовления, а также места и способы распространения наркотиков, оружия и взрывчатых веществ.
  5. Запрещается размещение сообщений, направленных на разжигание социальной, национальной, половой и религиозной ненависти и нетерпимости в любых формах.
  6. Запрещается размещение сообщений, прямо либо косвенно призывающих к нарушению законодательства РФ. Например: не платить налоги, не служить в армии, саботировать работу городских служб и т.д.
  7. Запрещается использование в качестве аватара фотографии эротического характера, изображения с зарегистрированным товарным знаком и фотоснимки с узнаваемым изображением известных людей. Редакция оставляет за собой право удалять аватары без предупреждения и объяснения причин.
  8. Запрещается публикация комментариев, содержащих личные оскорбления собеседника по форуму, комментатора, чье мнение приводится в статье, а также журналиста.

Претензии к качеству материалов, заголовкам, работе журналистов и СМИ в целом присылайте на адрес

Информация доступна только для зарегистрированных пользователей.

Уважаемые коллеги. Убедительная просьба быть внимательнее при оформлении заявки. На основании заполненной формы оформляется электронное свидетельство. В случае неверно указанных данных организация ответственности не несёт.

«ПИСЬМА ПОЭТА»

Сколько писем написала в своей жизни Марина Цветаева? Точно сказать, конечно, невозможно. Что свыше тысячи — несомненно, хотя число включенных в данное собрание сочинений до тысячи не дотягивает: некоторые письма хранятся в закрытом до начала следующего века цветаевском архиве, что-то еще не обнаружено, многое пропало — письма к Борису Пастернаку (подавляющее большинство), Сергею Волконскому, Марку Слониму, Анастасии Цветаевой — и не только к ним. Частично письма, например к Пастернаку, — говорила Ариадна Эфрон, — можно восстановить по их черновым наброскам в рабочих тетрадях поэта, путем тщательного расшифровывания цветаевской «скорописи». Это — задача будущего.

Письма Марины Цветаевой — не что иное, как продолжение ее прозаических произведений, со всеми их особенностями и свойствами. И относилась Марина Ивановна к своим письмам, как к прозе. Наиболее важные обычно заносила сначала в черновую тетрадь, в виде дневниковых записей, а дальнейшую судьбу этих записей уже диктовали обстоятельства: одни использовались в очерках (как, например, диалог с Антокольским о женщинах и мужчинах, много лет спустя перекочевавший в «Повесть о Сонечке»), другие становились содержанием писем.

Ничто так не характеризует Цветаеву — человека, как ее письма. Даже если на одну чашу весов положить всю ее поэзию и прозу, а на другую — только письма, — вторая чаша, по-моему, перевесит. Быт и бытие поэта, в своем неизбывном противостоянии, — вот, пожалуй, то, что составляет суть цветаевских писем; в одних быт «торжествует», отнимает время у творчества, в других — уходит прочь, уступая место Лирике. Потребность писать — что это, как не великая «графомания» великих «одержимых»! «Пишите, пишите больше!» — заклинала Цветаева, когда ей было двадцать лет. А в шестнадцать — убеждала своего корреспондента П. Юркевича: «Вы вчера меня спросили, о чем писать мне. Пишите обо всем, что придет в голову. Право, только такие письма и можно ценить. Впрочем, если неохота писать откровенно — лучше не пишите».

В письмах к тому же адресату юная Цветаева неуклюже «выясняет отношения», копается в себе, пытается исправить возникшую, как ей кажется, неловкость при общении. Так будет всегда: и в письмах к Е. Ланну (1921 г.), и к Е. Тагеру (1940 г.), и во многих-многих других. Эти «выяснения отношений» отпугивали некоторых, особенно мужчин. Цветаева, будучи истинным Достоевским в поэзии по силе психологизма, тем не менее так никогда и не поняла простой истины: всякая безмерность отталкивает или, во всяком случае, настораживает. Женское начало было в ней столь сильно, что как бы переходило в свою противоположность: она становилась по-мужски агрессивной.

Быть может, самым ярким примером сказанного служат два письма к К. Родзевичу. Первое — изумительное «стихотворение в прозе», не письмо — «Песнь Песней» по страстности и красоте (как, впрочем, и многие цветаевские письма). Женщина пишет возлюбленному, и минувшее свидание оживает в поэтическом слове. А следом, на другой день, она ему же — посылает рассуждения о литературе, об особенности речи князя Волконского, — ей хочется, чтобы адресат узнал ее лучше и в этом, ином, качестве, чтобы ее знали и любили всю. Жажда абсолюта. Жажда невозможного. Отрывок из второго письма к Родзевичу — не что иное, как самое настоящее женское кокетство, желание показаться «во всей красе», — разумеется, по-цветаевски, без масок, без притворств. И неизбежно переходящее некую грань. Вспомним знаменитые ахматовские строки: «Есть в близости людей заветная черта,//Ее не перейти влюбленности и страсти». Цветаева всегда хотела за черту, она «пересекала границу». И оказывалась в одиночестве.

В юношеских стихах цветаевская лирическая героиня заклинает читателя любить ее, любить «за правду, за игру», за «безудержную нежность и слишком гордый вид. » Она требует понимания и, добиваясь этого понимания, объясняет себя, сказывает себя, вкладывая себя в свою героиню. В письмах происходит то же самое, только, может быть, более реалистично и безоглядно. В одном из лучших своих стихотворений Марина Цветаева сравнивает себя — Поэта — с горой, которую не надо тревожить: «На оклик гортанный певца//Органною бурею мщу!» («Не надо ее окликать. »).

Но не всегда требовался «оклик». К письму Цветаеву могли побудить самые разные обстоятельства. Одиночество, тоска, желание найти опору в старшем, умном друге заставили ее написать М. Волошину. Ревниво-соперническое чувство, возникшее после того, как Ася Цветаева начала переписываться с В. Розановым, подтолкнуло и Марину включиться в эту переписку — и, по-видимому, взять «реванш». Живо и выразительно рассказала она в письмах о своей семье, о своем богоборчестве и неприятии старости и смерти, о радости своего материнства и замужества, — словом, постаралась предстать перед адресатом «во всей красе». И явила, возможно, сама того не ведая, одно из своих трудных, порою отталкивающих людей, свойств. Поверх всех «барьеров» возраста, ранга и всего прочего — Цветаева обращалась к людям с просьбами, даже требованиями, поддержки и помощи. И она настоятельнейше, как бы заранее отметая возражения, ждет от Розанова, чтобы тот помог Сергею сдать экзамены экстерном. «Так слушайте: тотчас же по получении моего письма. », — пишет она и далее дает распоряжение, что надлежит сделать ее пожилому адресату. «Ради Бога, не перепутайте!» (фамилию директора феодосийской гимназии, на помощь которого она рассчитывает).

Просьбы — лейтмотив цветаевского эпистолярия: прислать любимую книгу, присмотреть за ребенком, перепечатать рукопись. «Я — нелегкий человек, — призналась Цветаева еще в молодости, — и мое главное горе — брать что бы то ни было от кого бы то ни было» (письмо В. Эфрон, сентябрь 1917 г.). И немного позже записала в дневнике, что стыдно не брать, а давать, что благодарность дающему — за хлеб, например, — это низшая ступень духа, вроде собачьей; истинная благодарность человеку может быть только за сущность его: «Спасибо за то, что ты есть»; «Купить меня можно — только всем небом в себе». Вот здесь и кроется тайна цветаевской «неблагодарности». А может быть, — высшей благодарности Поэта?

Потому что сама Марина Цветаева «отдаривала» сторицей: она дарила щедро и безоглядно — «все небо в себе» — и тоже «поверх барьеров». Конечно, она не всегда рассчитывала силы собеседника, однако тем самым возвышала, поднимала его до себя. Таковы, например, письма к А. Вишняку, А. Бахраху, Н. Гронскому, позже — к Ю. Иваску. Цветаева «заливала и забивала» своих корреспондентов романтикой и философией, — так же как некогда ее мать, Мария Александровна Мейн, «заливала и забивала» дочерей высоким, вечным, непреходящим: Музыкой, Лирикой («Мать и музыка»).

Особое место занимают письма поэта к «равновеликим»: Рильке, Пастернаку. Лето 1926 г. подарило нам переписку всех троих; после кончины Рильке продолжился диалог Цветаевой с Пастернаком, начавшийся еще в 1922 г. Двойственность этих цветаевских писем — в сочетании, казалось бы, несочетаемого: «заоблачная» и одновременно «земная» интимность «избранных»; воспарения в запредельность — и женская ревность и обиды, «выяснение отношений»; высокая поэзия — и некая душевная близорукость, непонимание деликатных намеков Рильке на то, что он серьезно болен.

То же — в письмах к Н. Гронскому. Все переплелось в них: и покровительственно-дружественное отношение к юноше, и товарищество в какой-то мере равных духом, и поучения молодому поэту, и внезапная вспышка увлечения и ревности, и обилие бытовых просьб и поручений (починить детскую коляску, научить снимать, перепечатать поэму), рассуждения о любви, мечты о настоящем, не отягощенном бременем быта, общении в тишине и величии гор. О встречах «на воле», «в просторах души» Марина Ивановна мечтает в письмах к Рильке, Гронскому, Пастернаку, Штейгеру — и ни одной не осуществляется: Рильке умирает, Гронский не может приехать (в другой раз не может Цветаева), с Пастернаком и Штейгером получаются невстречи, то есть разочарования, остывание чувств. Судьба творит собственный сюжет, вопреки цветаевским мечтам: сюжет разлуки. Впрочем, сама Цветаева всегда предвидит разлуку.

Ариадна Эфрон нашла самые точные слова: Марина Ивановна, — писала она, — обольщалась людьми — и неизменно, «перестрадав, развенчивала» их (речь идет, понятно, не о Пастернаке и Рильке). Мы же прибавим: после «развенчания» наступал черед литературы. Так, избавляясь от «наваждения» — увлечения Е. Ланном, Цветаева объясняла ему это в письме и сообщала, что пишет поэму (вдохновленную им) — речь идет о поэме «На Красном Коне». Переболев другим увлечением, она сделала из своей переписки с адресатом (А. Вишняком) маленький роман в письмах («Флорентийские ночи») и перевела его на французский. После смерти Н. Гронского она забрала у его родителей свои письма к нему и намеревалась издать их переписку.

Письма Марины Цветаевой безмерно важны, помимо прочего, как незаменимая хроника «трудов и дней» поэта. Самая длинная такая «хроника» — письма к А. Тесковой, цветаевскому «чешскому другу», — которые она писала регулярно с 1925 по 1939 г., включая день отъезда из Франции. В свое время владелец писем В. Морковин обещал прислать их в московский архив Цветаевой, но не сделал этого, а издал в исковерканном большими купюрами виде (см. комментарии к письмам А. Тесковой). До сих пор они, сначала по его воле, а затем по воле его вдовы, закрыты в Праге.

Почти такая же длинная хроника «трудов и дней» поэта — с 1926 по 1934 г. содержится в письмах Марины Цветаевой к С. Н. Андрониковой-Гальперн, которая много лет подряд присылала ей деньги. Возможно, переписка продолжалась и позже, так как Саломея Николаевна недоумевала, куда делись более поздние письма. Переправив в середине 60-х годов, по просьбе Ариадны Эфрон, сохранившиеся у нее цветаевские письма в Россию, она позаботилась, однако, чтобы на Западе остались их ксерокопии. И постепенно эти письма стали появляться в эмигрантской печати. Дочь Цветаевой относилась к ним мучительно и ревниво. Помню, как однажды она показала мне пачку писем, вынула одно, прочла вслух и сказала, что не хотела бы видеть их в печати: они «неприятные». Ее коробило, что почти в каждом содержалось напоминание об «иждивении», просьба ввиду неожиданных расходов заплатить вперед. Принимая помощь как нечто само собою разумеющееся, с великолепной неблагодарностью Поэта (хотя на словах всегда благодарила), Цветаева рассказывала о своем быте, о житейских проблемах. В самих этих подробностях: расходы, переезды, встречи — заключены драгоценные крупицы цветаевского жития. А в некоторых письмах находим и сокровенные мысли: о творческих замыслах, о любви, о человеческих отношениях, — возможно, и в не столь глубокой форме, как, например, в письмах к А. Берг или к А. Тесковой. Видимо, Марина Ивановна ощущала (другой вопрос, насколько верно) некую интеллектуальную разницу между своими корреспондентками; письма «Саломее» напоминают письма к О. Колбасиной-Черновой (житейские подробности с нечастыми лирико-философскими отвлечениями).

По письмам Марины Ивановны к женским корреспондентам видно, что с ними ей было легче и проще; она могла пожаловаться на мужскую неверность, слабость, на то, что ее «так мало, так вяло» любили. Впрочем, она и Пастернаку призналась: «Я не нравлюсь полу». Какая женщина решится признаться в подобных вещах? Не нам судить (да и не в том дело), насколько права была Цветаева, одно ясно: ее предельная — и запредельная! — откровенность — это искренность гениальной личности поэта, а поэт, по Цветаевой, — «утысячеренный человек».

Цветаева марина письма

Письма 1922—1936 годов. Издание подготовили Е. Б. Коркина и И. Д. Шевеленко. М.: Вагриус, 2004. 720 с. Тираж 5000 экз.

В исследованиях русской литературы давно сложилась устойчивая тенденция одних писателей чаще рассматривать, в первую очередь, в связи с их биографией, а говоря о других, больше внимания уделять особенностям поэтики и интерпретациям. Цветаева долгое время находилась среди чемпионов именно в качестве объекта биографических штудий, и Пастернак, в общем, не сильно от нее отставал. Именно в связи с проработанностью биографий обоих авторов свежеизданной переписки была особенно заметна лакуна, которую образовывала ее прежняя недоступность.

Письма Пастернака находились в цветаевском фонде в Российском государственном архиве литературы и искусства — дочь Цветаевой, А. С. Эфрон, передав туда материнский архив, закрыла доступ к нему исследователям и публикаторам до 2000 года. С письмами Цветаевой дело обстояло (да и обстоит) много хуже. По словам Пастернака (очерк “Люди и положения”), “их погубила излишняя тщательность их хранения”. Во время войны и эвакуации Пастернак отдал “бережно хранимые драгоценные письма” сотруднице Музея имени Скрябина, та “не расставалась” с ними, “не выпуская их из рук и не доверяя прочности стен несгораемого шкафа”. И в конечном итоге, возвращаясь домой с работы, “спохватилась, что оставила чемоданчик с письмами в вагоне электрички. Так уехали и пропали письма Цветаевой”. Впрочем, уже давно стало понятно, что потеря была не столь полной и невосстановимой. С части писем сохранились копии, и, как предполагает И. Д. Шевеленко, быть может, именно ради этого копирования письма и возились в злополучном “чемоданчике”. Однако несравнимо более важную роль для восстановления переписки сыграла привычка Цветаевой письма перед отправкой писать еще и в своих рабочих тетрадях. Расшифровка записей в тетрадях и выстраивание на их основе именно переписки была проделана Е. Б. Коркиной и И. Д. Шевеленко, благодаря которым мы и получили книгу в ее нынешнем виде.

Отдельные фрагменты писем за разные годы (благодаря копиям) и целый блок писем 1926 года (по воле самой Цветаевой, передавшей их перед отъездом в эвакуацию в 1941 году в руки своей знакомой) были опубликованы уже достаточно давно. Уже тогда стало понятно, что переписка двух поэтов, начавшись в 1922 году, дала толчок развитию заочного романа. Существенная часть стихотворений Цветаевой 1920-х продолжала ведущийся в письмах любовный диалог (или одну из частей двух монологов?). В 1926 году к этим заочным отношения добавились также в письмах отношения с австрийским поэтом Р. М. Рильке, которого оба русских поэта ставили чрезвычайно высоко.

Книга “Души начинают видеть”, как всегда бывает с появляющимися документами, которые встраиваются в область, которая уже давно пристально рассматривалась, с одной стороны, сообщает множество новых деталей и подробностей, существенных для представления о жизни и писаниях Цветаевой и Пастернака, с другой — позволяет проверить правильность реконструкций, которые предпринимались, скорректировать устоявшиеся мнения.

Причем, так как для обоих корреспондентов степень доверия и расчет на полное понимание были очень высокими, то, что они писали друг другу, далеко выходит за пределы собственно их взаимоотношений. Характеристики людей, событий, атмосферы, взгляды на судьбу и литературу прописаны здесь так, как, может, ни в одних других письмах, которых оба поэта написали немало, в том числе и в годы, когда велась их переписка.

Многие страницы, строки напоминают не столько письма, сколько поэтическую прозу, сравнимую, наверное, с лучшими страницами “Охранной грамоты” или автобиографической прозы Цветаевой. Цитировать можно было бы бесконечно, но ограничусь одним фрагментом письма Пастернака, которое его корреспондентка оценила как открытие им новой тематической области. В письме 16 октября 1927 года Пастернак описал свой сорокаминутный полет на маленьком самолете над Москвой, причем выбрать из этого письма короткий фрагмент так же трудно, как вычленить несколько самых характерных строф из целого стихотворения. И все-таки рискну, в надежде, что каждый читатель сможет прочесть и письмо целиком:

“Что делается с землей, куда, во что она погружается? Какой отраженный образ несется снизу в ответ на это ее окунанье? Как это отражается на тебе и на крыле? Эта сеткою человечества исчерченная равнина, эта нежно-серая и волнующе одноцветная ширь, царапнутая там и сям коготками железных дорог, эта Москва в рыжем бисере кирпичных кружев, чайной дорожкою положенная на призрачную скатерть зимы (вот кончается кружево, и рядом, — какая сервировка! — отступя лежат мшистой подушкой Воробьевы горы, вот совсем тут же — другой конец, и мхи Сокольников). И все это взято опрятною октавой (палец тут, палец там) на снегу и происходит в смертельной тишине. Так вот, эта Москва теперь такова, как Петербург у Достоевского и у Диккенса — Лондон. Если судить это волненье и запросить обо всем один глаз, то и тогда: эта Москва провалилась вся в таинственное виденье старинных мастеров : ее коричневость не нарушает призрачной одноцветности творящегося: начни с нее, — это коричневое преданье, начни с застав, — она серебристо сера”.

Цветаева, откликаясь на это письмо, пророчила Пастернаку начало новых тем его лирики. Однако стихи о летчике (“Ночь”) возникают у ее адресата много позже, и, наверное, вызванные уже не столько воспоминаниями о собственном полете, а больше чтением прозы Экзюпери. Однако сравнение самолета с роялем (“механизма в них меньше, чем в рояли”) и города с октавой, возможно, отозвались опосредованно в нескольких его позднейших “музыкальных” стихотворениях.

Очень многое из этих писем, бесспорно, протягивается к позднейшим вещам Пастернака. 3 мая 1927 года он пишет Цветаевой, что не знает, когда сможет после поэм вернуться к лирике, “но прозу, и свою, и м. б. стихи героя прозы, писать хочу и буду”. Первые прозаические подступы к темам, позже затронутым в “Докторе Живаго” появляются, у Пастернака не позже двадцатых годов, но о намерении писать стихи от лица героя романа до 1940 годов Пастернак, насколько известно, никому больше не сообщал.

И Цветаева и Пастернак, как убеждают их письма, очень внимательно и заинтересованно (а часто и ревниво) следят за русской литературной жизнью и в СССР, и в эмиграции. Они обсуждают стихи, прозу, статьи В. Ходасевича и Н. Асеева, П. Антокольского и Б. Зубакина, Д. Святополк-Мирского, М. Кузмина и Андрея Белого. Чаще других предметом обсуждения становится Маяковский. Любопытна одна из пастернаковских характеристик Маяковского в письме Пастернака 12 мая 1929 года, в ответ на неодобрительный отзыв Цветаевой. Слова письма точнее и яснее формулируют то, что позже было сказано в очерке “Люди и положения”: “…любить Маяковского мне легче, чем презирать, а до твоего отзыва о └Хорошо“ я уже было примирился с тем, что стать советским Бальмонтом, по странности, выпало на долю именно ему. Правда, в └Хорошо“ есть места, возвышающиеся над этой пустой инструментальностью, но я их насчитал немного. Кроме того, если вспомнить, что музыка есть совесть слова , то я бы даже эту бессовестную словесность не назвал и музыкальной, хотя по-Северянински”. Пастернак подробно описывает в апреле 1930 года все, что знает о гибели Маяковского (как за 5 лет до этого посылал Цветаевой все, что мог собрать о последних днях и часах Есенина), описывает затруднения с публикацией своего стихотворения на смерть поэта, объясняет, как теперь ему придется иначе, чем предполагал прежде, писать о нем в “Охранной грамоте”. Подробное обсуждение в письмах поэзии и Мандельштама, и Гумилева, и Ахматовой, причем с выписыванием очень точных их характеристик, полностью развеивает отчасти именно Ахматовой создававшийся миф о Пастернаке, который не читал и не понимал поэтов-современников.

Интересно, как в их переписке формируются строки, строфы, заглавия, темы, которые дальше попадали в создававшиеся ими литературные тексты. Цветаевская строчка “дай мне руку на весь тот свет, здесь мои обе заняты”, видимо, сперва возникает как фраза письма. Пастернак, восхищаясь в письме строками из книги “После России”, выражает уверенность, что она станет “вторым рожденьем”, напомню: именно в это время переписывается стихотворение “Марбург” со словами о “вторично родившемся” герое, которому отказала возлюбленная, а через несколько лет так Пастернак назовет свою первую после десятилетнего перерыва новую книгу лирики.

Уже достаточно давно читатели и исследователи Пастернака рассмотрели в Марии Ильиной, героине его поэмы “Спекторский”, отголоски жизненных и литературных черт Цветаевой. Теперь эти реконструкции подтверждаются письмом Пастернака 5 марта 1931 года: “Там имеешься ты, ты в истории, моей — нашего времени”. Пастернаку представляется, что очень многое в поэме “Попытка комнаты” связано, наоборот, с ним, но Цветаева разубеждает его: “Это не наша комната”. Разубеждение, впрочем, для читателей переписки не полное — позже свои заочные разговоры с Пастернаком она называет “Попыткой комнаты”, а вся их переписка, с 1923 до 1927 года по крайней мере, так или иначе вертится вокруг вопроса о “пространстве” — географическом, временном, литературном, — где они могли бы оказаться вдвоем, могли бы любить друг друга без препятствий.

Вообще переписка как обсуждение двумя поэтами текстов друг друга дает мало с чем сравнимый материал для понимания как отдельных стихотворений, так и принципиальных законов их поэтических систем.

Однако едва ли не главное ощущение, которое остается от прочтения книги, — это ощущение чудовищной тяжести для обоих поэтов всех 15 лет — 1922—1936, — на протяжении которых она продолжалась.

Цветаева находится в постоянном безденежье, граничащем с полной нищетой, бытовые проблемы то и дело не оставляют возможности думать, чувствовать, быть одной, чтобы писать и в конечном счете материально поддерживать хотя бы нищенское существование. Еще более болезненно ощущение отсутствия понимающих читателей. “Читаю одним, читаю другим — полное — ни слога! — молчание, по-моему — неприличное, и вовсе не от избытка чувств! от полного недохождения, от ничего-не-понятости … Для чего же вся работа”, — в отчаянии пишет Цветаева 15 июля 1927 года. Но не только отсутствие денег и читателей угнетает ее, и в эмиграции она не свободна от политического диктата. Муж и дочь рвутся возвращаться в СССР, а сестра дает понять из Москвы, что и сама она, и ее сын остались в положении заложников (на долю обоих выпали потом испытания в сталинском ГУЛаге), за написанное Цветаевой за границей спросить смогут с них.

Пастернак внутри Советской России находится часто не в лучшем положении, причем безденежье, долги, сложности отношений с людьми, коммунальная квартира — все это вместе только усиливает проходящий через все двадцатые годы кризис восприятия своих поэтических возможностей в окружающих его жизненных, политических, литературных условиях. В 1928 году Пастернак вспоминает, как его в 1924-м “тут стерли в порошок и довели до решенья └бросить литературу“”. В 1927-м он пишет Цветаевой, что своими революционно-историческими поэмами наконец купил право опубликовать внутри Советской России “Темы и варьяции”, четвертую книгу стихов в 1923 году напечатанную в Берлине (“да и то не отдельно, а одним томиком, при └Сестре“” — 29 апреля 1927). Но писание поэм о революции 1905 года не было тактическим расчетом. Мучительно и сложно изо дня в день и из месяца в месяц Пастернак ищет возможность найти темы и слова, которые прозвучат и повлияют на окружающий его мир, сначала словесный, литературный, а за ним, возможно, и мир, этим словом управляемый. Пастернаку кажется, что ценимые им Асеев и Маяковский могли бы подхватить что-то найденное им в истории и в слове, и это начало бы воздействовать не только на литературу, но и на жизнь. “В ощущении история у меня вернулась в природу, где ей и следует быть. — Маяковский и Асеев понемногу берутся за ум и написали по хорошей поэме к десятилетью ” — пишет Пастернак 18 сентября 1927 года, а спустя месяц, 21 октября: “Провести в официальный адрес нечто человечное, правдивое и пр. было задачей еле мыслимой. Если бы это сделали еще два-три человека, лающий стиль официальщины был бы давно сорван. Но представь, этот мой опыт уже благотворно отразился на некоторой части последних работ Маяковского и Асеева. Они уже не так бездушны”.

Надежды на Асеева и Маяковского, наверное, оказались тщетными, но публикация переписки в конечном итоге оставляет последнее слово в определении эпохи, так, как им этого хотелось, за Цветаевой и Пастернаком.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: