Цветаева М

Марина Ивановна Цветаева родилась в Москве 26 сентября 1892 года. По происхождению, семейным связям, воспитанию она принадлежала к трудовой научно-художественной интеллигенции. Если влияние отца, Ивана Владимировича, университетского профессора и создателя одного из лучших московских музеев (ныне музея Изобразительных Искусств), до поры до времени оставалось скрытым, подспудным, то мать, Мария Александровна, страстно и бурно занималась воспитанием детей до самой своей ранней смерти, — по выражению дочери, завила их музыкой: “После такой матери мне осталось только одно: стать поэтом”.
Характер у Марины Цветаевой был трудный, неровный, неустойчивый. Илья Эренбург, хорошо знавший ее в молодости, говорит: “Марина Цветаева совмещала в себе старомодную учтивость и бунтарство, пиетет перед гармонией и любовью к душевному косноязычию, предельную гордость и предельную простоту. Ее жизнь была клубком прозрений и ошибок”.
Однажды Цветаева случайно обмолвилась по чисто литературному поводу: “Это дело специалистов поэзии. Моя же специальность — Жизнь”. Жила она сложно и трудно, не знала и не искала покоя, всегда была в полной неустроенности, искренне утверждала, что “чувство собственности” у нее “ограничивается детьми и тетрадями”. Жизнью Марины правило воображение.
Детство, юность и молодость Марины Ивановны прошли в Москве и в тихой Тарусе, отчасти за границей. Училась она много, но, по семейным обстоятельствам, довольно бессистемно: совсем маленькой девочкой — в музыкальной школе, потом в католических пансионах в Лозанне и Фрейбурге, в ялтинской женской гимназии, в московских частных пансионах.
Стихи Цветаева начала писать с шести лет (не только по-русски, но и по-французски, по-немецки), печататься — с шестнадцати. Герои и события поселились в душе Цветаевой, продолжали в ней свою “работу”. Маленькая, она хотела, как всякий ребенок, “сделать это сама”. Только в данном случае “это” было не игра, не рисование, не пение, а написание слов. Самой найти рифму, самой записать что-нибудь. Отсюда первые наивные стихи в шесть-семь лет, а затем — дневники и письма.
В 1910 году еще не сняв гимназической формы, тайком от семьи, выпускает довольно объемный сборник “Вечерний альбом”. Его заметили и одобрили такие влиятельные и взыскательные критики, как В. Брюсов, Н. Гумилев, М. Волошин.
Стихи юной Цветаевой были еще очень незрелы, но подкупали своей талантливостью, известным своеобразием и непосредственностью. На этом сошлись все рецензенты. Строгий Брюсов, особенно похвалил Марину за то, что она безбоязненно вводит в поэзию “повседневность”, “непосредственные черты жизни”: “Несомненно, талантливая Марина Цветаева может дать нам настоящую поэзию интимной жизни и может, при той легкости, с какой она, как кажется, пишет стихи, растратить все свои дарования на ненужные, хотя бы и изящные безделушки”.
В этом альбоме Цветаева облекает свои переживания в лирические стихотворения о несостоявшейся любви, о невозвратности минувшего и о верности любящей:
В ее стихах появляется лирическая героиня — молодая девушка, мечтающая о любви. “Вечерний альбом” — это скрытое посвящение. Перед каждым разделом — эпиграф, а то и по два: из Ростана и Библии.
Таковы столпы первого возведенного Мариной Цветаевой здания поэзии. Какое оно еще пока ненадежное, это здание; как зыбки его некоторые части, сотворенные полудетской рукой. Немало строк оригинальных, ни на чьи не похожих: “Кошку завидели, курочки Стали с индюшками в круг. Мама у сонной дочурки Вынула куклу из рук” (“У кроватки”).
Но некоторые стихи уже предвещали будущего поэта. В первую очередь — безудержная и страстная “Молитва”, написанная поэтессой в день семнадцатилетия, 26 сентября 1909 года:
Нет, она вовсе не хотела умереть в тот момент, когда писала эти строки; они — лишь поэтический прием.
Марина была очень жизнестойким человеком (“Меня хватит еще на 150 миллионов жизней!”). Она жадно любили жизнь и, как положено поэту-романтику, предъявляла ей требования громадные, часто непомерные.
В стихотворении “Молитва” скрытое обещание жить и творить: “Я жажду всех дорог!”. Они появятся во множестве — разнообразные дороги цветаевского творчества.
В стихах “Вечернего альбома” рядом с попытками выразить детские впечатления и воспоминания соседствовала недетская сила, которая пробивала себе путь сквозь немудреную оболочку зарифмованного детского дневника московской гимназистки. “В Люксембургском саду”, наблюдая с грустью играющих детей и их счастливых матерей, завидует им: “Весь мир у тебя”, — а в конце заявляет: Я женщин люблю, что в бою не робели // Умевших и шпагу держать, и копье, // Но знаю, что только в плену колыбели // Обычное женское — счастье мое!
В “Вечернем альбоме” Цветаева много сказала о себе, о своих чувствах к дорогим ее сердцу людям; в первую очередь о маме и о сестре Асе.
“Вечерний альбом” завершается стихотворением “Еще молитва”. Цветаевская героиня молит создателя послать ей простую земную любовь.
В лучших стихотворениях первой книги Цветаевой уже угадываются интонации главного конфликта ее любовной поэзии: конфликта между “землей” и “небом”, между страстью и идеальной любовью, между стоминутным и вечным, конфликта цветаевской поэзии: быта и бытия.
Вслед за “Вечерним альбомом” появилось еще два стихотворных сборника Цветаевой: “Волшебный фонарь” ( 1912 г .) и “Из двух книг” ( 1913 г .) — оба под маркой издательства “Оле-Лукойе”, домашнего предприятия Сергея Эфрона, друга юности Цветаевой, за которого в 1912 году она выйдет замуж. В это время Цветаева — “великолепная и победоносная” жила уже очень напряженной душевной жизнью.
Устойчивый быт уютного дома в одном из старомосковских переулков, неторопливые будни профессорской семьи — все это было поверхностью, под которой уже зашевелился “хаос” настоящей, не детской поэзии.
К тому времени Цветаева уже хорошо знала себе цену как поэту (уже в 1914 г . она записывает в своем дневнике: “В своих стихах я уверена непоколебимо”), но ровным счетом ничего не делала для того, чтобы наладить и обеспечить свою человеческую и литературную судьбу.
Жизнелюбие Марины воплощалось, прежде всего, в любви к России и к русской речи. Марина очень сильно любила город, в котором родилась, Москве она посвятила много стихов:
Позднее в поэзии Цветаевой появится герой, который пройдет сквозь годы ее творчества, изменяясь во второстепенном и оставаясь неизменным в главном: в своей слабости, нежности, зыбкости в чувствах. Лирическая героиня наделяется чертами кроткой богомольной женщины: Пойду и встану в церкви // И помолюсь угодникам // О лебеде молоденьком.
В первые дни 1917 года в тетради Цветаевой появляются не самые лучшие стихи, в них слышатся перепевы старых мотивов, говорится о последнем часе нераскаявшейся, истомленной страстями лирической героини.
В наиболее удавшихся стихах, написанных в середине января — начале февраля, воспевается радость земного бытия и любви:
Многие из своих стихов Цветаева посвящает поэтам современникам: Ахматовой, Блоку, Маяковскому, Эфрону:
Но все они были для нее лишь собратьями по перу. Блок в жизни Цветаевой был единственным поэтом, которого она чтила не как собрата по “старинному ремеслу”, а как божество от поэзии, и которому, как божеству, поклонялась:
Всех остальных, ею любимых, она ощущала соратниками своими, вернее — себя ощущала собратом и соратником их, и о каждом считала себя вправе сказать, как о Пушкине: “Перья навостроты знаю, как чинил: пальцы не присохли от его чернил!”.
Марина Цветаева пишет не только стихи, но и прозу. Проза Цветаевой тесно связана с ее поэзией. В ней, как и в стихах, важен был не только смысл, но и звучание, ритмика, гармония частей. Она писала: “Проза поэта — другая работа, чем проза прозаика, в ней единица усилия — не фраза, а слово, и даже часто — мое”. Однако в отличие от поэтических произведений, где искала емкость и локальность выражения, в прозе же она любили распространить, пояснить мысль, повторить ее на разные лады, дать слово в его синонимах.
Проза Цветаевой создает впечатление большой масштабности, весомости, значительности. Мелочи у Цветаевой просто перестают существовать, люди, события, факты всегда объемны. Цветаева обладала даром точно и метко рассказать о своем времени.
Одна из ее прозаических работ посвящена Пушкину. В ней Марина пишет, как она впервые познакомилась с Пушкиным и что о нем узнала сначала. Она пишет, что Пушкин был ее первым поэтом, и первого поэта убили. Она рассуждает о его персонажах. Пушкин “заразил” Цветаеву словом любовь. Этому великому поэту она также посвятила множество стихов:
Самое ценное, самое несомненное в зрелом творчестве Цветаевой — ее неугасимая ненависть к “бархотной сытости” и всякой пошлости. В дальнейшем творчестве Цветаевой все более крепнут сатирические ноты. В то же время в Цветаевой все более растет и укрепляется живой интерес к тому, что происходит на покинутой Родине. “Родина не есть условность территории, а принадлежность памяти и крови, — писала она. — Не быть в России, забыть Россию — может бояться только тот, кто Россию мыслит вне себя. В ком она внутри — тот теряет ее лишь вместе с жизнью”. С течением времени понятие “Родина” для нее наполняется новым содержанием. Поэт начинает понимать размах русской революции (“лавина из лавин”), она начинает чутко прислушиваться к “новому звучанию воздуха”.
Тоска по России сказывается в таких лирических стихотворениях, как “Рассвет на рельсах”, “Лучина”, “Русской ржи от меня поклон”, “О неподатливый язык. ”, сплетается с думой о новой Родине, которую поэт еще не видел и не знает, — о Советском Союзе, о его жизни, культуре и поэзии.
К 30-м годам Марина Цветаева совершенно ясно осознала рубеж, отделивший ее от белой эмиграции. Важное значение для понимания поэзии Цветаевой, которую она заняла к 30-м годам, имеет цикл “стихи к сыну”. Здесь она во весь голос говорит о Советском Союзе, как о новом мире новых людей, как о стране совершенно особого склада и особой судьбы, неудержимо рвущейся вперед — в будущее, и в само мироздание — “на Марс”.
Русь для Цветаевой — достояние предков, Россия — не более как горестное воспоминание “отцов”, которые потеряли родину, и у которых нет надежды обрести ее вновь, а “детям” остается один путь — домой, на единственную родину, в СССР. Столь же твердо Цветаева смотрела и на свое будущее. Она понимала, что ее судьба — разделить участь “отцов”.

Личная драма поэтессы переплеталась с трагедией века. Последнее, что Цветаева написала в эмиграции, — цикл гневных антифашистских стихов о растоптанной Чехословакии, которую она нежно и преданно любила.
На этой ноте последнего отчаяния оборвалось творчество Цветаевой. Дальше осталось просто человеческое существование.

В 1939 году Цветаева восстанавливает свое советское гражданство и возвращается на родину. Она мечтала вернуться в Россию “желанным и жданным гостем”. Но так не получилось. Личные ее обстоятельства сложились плохо: муж и дочь подвергались репрессиям. Цветаева поселилась в Москве, готовила сборник стихотворений. Но тут грянула война. Эвакуация забросила Цветаеву сначала в Чистополь, а затем в Елабугу. Тут-то ее и настигло одиночество, о котором она с таким глубоким чувством сказала в своих стихах. Измученная, потерявшая веру, 31 августа 1941 года Марина Ивановна Цветаева покончила жизнь самоубийством. Могила ее затерялась. Долго пришлось ожидать и исполнения ее юношеского пророчества, что ее стихам “как драгоценным винам настанет свой черед”.
Марину Цветаеву — поэта не спутаешь ни с кем другим. Ее стихи можно безошибочно узнать — по особому распеву, неповоротным ритмам, не общей интонации. С юношеских лет уже начала сказываться особая цветаевская хватка в обращении со стихотворным словом, стремление к афористической четкости и завершенности.
При всей своей романтичности юная Цветаева не поддалась соблазнам того безжизненного, мнимого многозначительного декадентского жанра. Марина Цветаева хотела быть разнообразной, она искала в поэзии различные пути.
Марина Цветаева — большой поэт, и вклад ее в культуру русского стиха ХХ века значителен. Среди созданного Цветаевой, кроме лирики — семнадцать поэм, восемь стихотворных драм, автобиографическая, мемуарная, историко-литературная и философско-критическая проза.
Ее не впишешь в рамки литературного течения, границы исторического отрезка. Она необычайно своеобразна, трудноохватима и всегда стоит особняком.
Одним близка ее ранняя лирика, другим — лирические поэмы; кто-то предпочитает поэмы — сказки с их могучим фольклорным разливом; некоторые станут поклонниками проникнутых современным звучанием трагедий на античные сюжеты; кому-то окажется ближе философская лирика 20-х годов, иные предпочтут прозу или литературные письмена, вобравшие в себя неповторимость художественного мироощущения Цветаевой. Однако все ею написанное объединено пронизывающей каждое слово могучей силой духа.
“Цветаева звезда первой величины. Кощунство кощунств — относиться к звезде как к источнику света, энергии или источнику полезных ископаемых. Звезды — это всколыхающая духовный мир человека тревога, импульс и очищение раздумий о бесконечности, которая нам непостижима. ”, — так отозвался о творчестве Цветаевой, поэт Латвии О. Вициетис.

/ Биографии / Цветаева М.И.

Смотрите также по Цветаевой:

«С большою нежностью — потому…» М. Цветаева

«С большою нежностью — потому…» Марина Цветаева

С большою нежностью — потому,
Что скоро уйду от всех —
Я все раздумываю, кому
Достанется волчий мех,

Кому — разнеживающий плед
И тонкая трость с борзой,
Кому — серебряный мой браслет,
Осыпанный бирюзой…

И все? — записки, и все? — цветы,
Которых хранить — невмочь…
Последняя рифма моя — и ты,
Последняя моя ночь!

Анализ стихотворения Цветаевой «С большою нежностью — потому…»

Марина Цветаева очень рано осталась без матери и долгое время испытывала панический страх перед смертью. Ей казалось, что вот так просто и внезапно покинуть этот мир – высшая несправедливость. Шли годы, и постепенно юная поэтесса находила в смерти некое упоение, считая, что переход в иной мир является избавлением от многочисленных житейских проблем. Неудивительно, что свою жизнь доведенная до отчаяния Цветаева позже закончит самоубийством, а пока она лишь примеряет к себе образ покойницы, представляя, каким будет мир после того, как она его покинет.

У Цветаевой довольно много стихов, которые затрагивают тему жизни и смерти. Поэтесса пытается разобраться в этом вопросе, который притягивает ее своею неизвестностью, и приходит к выводу, что даже если она и умрет, то заметят это лишь близкие и дорогие ей люди. Для всех иных ее переход в мир иной станет чем-то обыденным и естественным. Цветаева не хочет с этим мириться и, развивая тему смерти в своих произведениях, пытается предугадать каждую мелочь и предопределить собственную судьбу.

Трудно сказать, что именно чувствует 23-летняя молодая женщина, которая не так давно вышла замуж и родила дочь. Однако в 1915 году Цветаева публикует стихотворение «С большой нежностью – потому…», в котором открыто заявляет: «Я скоро уйду от всех». Сама по себе смерть уже не кажется ей такой уж страшной и удручающей. Поэтесса воспринимает ее как переход в иное физическое и духовное состояние, не отвергая возможности загробной жизни. Но в тот момент, когда ее посещают столь печальные мысли, поэтесса заботится не о себе, а о том, кому достанутся те мелочи и безделушки, которые она так любит.

Среди них – волчий мех, «разнеживающий плед и трость с борзой», а также браслет из серебра, усыпанный бирюзой, который был особенно дорог поэтессе. Казалось бы, что человека, готового переступить заветную черту, должны волновать совсем другие вопросы. Но автор стихотворения искренне беспокоится о том, кто же будет перебирать «все записки, и все цветы», составляющие часть ее богемной жизни. Она бросает вызов самой жизни, заявляя, что впереди ее ждут «последняя рифма моя – и ты, последняя моя ночь». Цветаева не предполагает, что судьбой ей отпущено прожить еще без малого 30 лет, но в момент написания этих строк она искренне верит в то, что находится у заветной черты, которая притягивает ее своей неизвестностью. Что же послужило поводом для того, чтобы у поэтессы возникло желание уйти из жизни? Ответа на этот вопрос не существует, хотя можно предположить, что причиной столь пессимистических настроений является неудачный и скандальный роман Цветаевой с Софией Парнок, из-за которой поэтесса даже на время рассталась с собственным мужем, о чем потом долго сожалела.

Стихи цветаевой 30 строк

НЕЗАВИСИМАЯ АКАДЕМИЯ ЭСТЕТИКИ И СВОБОДНЫХ ИСКУССТВ

Г.Н. Иванова-Лукьянова

Ритмика стихов М. Цветаевой

Картина мира, воссоздаваемая художественным текстом, в особенности поэтическим, складывается из множества элементов, обладающих явной или скрытой семантикой. Одним из элементов скрытой семантики является ритмический строй стиха. Он создается поэтом и вписывается в письменный текст с помощью специфических для стиха элементов, а также с помощью таких общеречевых средств, как лексико-грамматический состав и синтаксический строй предложения, порядок слов, актуальное членение. Читатель лишь воспроизводит заданный поэтом ритм. Существует мнение, что читающий должен уметь вычитать эту единственную вложенную в текст интонацию и тем самым понять те скрытые смыслы, которые помогут ему почувствовать эмоциональное состояние автора, его дыхание и тончайшие движения его души. «Книга должна быть исполнена читателем как соната, – писала Марина Цветаева. – Знаки – ноты.
В воле читателя – осуществить или исказить». Поэтому, заботясь о точном воспроизведении своих стихов, поэты нередко прибегают к собственным пунктуационным знакам и графическому расположению строк. М. Цветаева даже посвящает своим излюбленным знакам взволнованные слова:

Как на знак тире –
Что на тайный знак –
Брови вздрагивают –
Заподазриваешь?

В каждой строчке: стой!
В каждой точке – клад.

В ритмике стихов Марины Цветаевой всегда обращает на себя внимание странное ритмическое взаимодействие строк, когда одна строка как бы не вмещает в себя все слова, ритмически и семантически объединенные в неразделимую группу (синтагму), и передает последнее слово этой синтагмы следующей строке. Это слово образует подчас начало новой строфы. Такая деформация ритма воссоздает типичное для Марины Цветаевой противоречие: «Связь? Нет, разлад». Это явление в творчестве Цветаевой настолько регулярно, что возникает мысль о его преднамеренности.

О поэте не подумал
Век – и мне не до него.

Можно предположить, что с помощью такого «семантического сдвига» автор усиливает акцент на этом оторвавшемся слове и тем самым нагружает его семантику. Однако эти слова отнюдь не несут на себе особой смысловой нагрузки.

Та гора была, как грудь
Рекрута, снарядом сваленного.

Та женщина – помнишь: мамой
звал?

Очевидно, дело здесь не в семантическом усилении, а в разрушении привычной и ожидаемой ритмической структуры стиха.
Трудно сказать, сознательно ли М. Цветаева сбивает дыхание или это явление – только отражение эмоционального состояния поэта.
По мнению врача-психотерапевта, такие ритмические сбои свидетельствуют о том, что М. Цветаева страдала астмой. И то что она выбрала смерть от удушения, подтверждает это предположение.
Юношеские стихи Марины Цветаевой уже несут с собой немало трагических предчувствий, но их ритмика еще не сбита, и поэтому в них еще нет безысходности поздних лет. Эти ритмические сбои появились только в стихах 20-х годов как характерное, но сравнительно редкое явление, а в 30-е годы они становятся регулярными.
Мысли о собственной смерти присутствуют в творчестве М. Цветаевой постоянно, но в 17 лет и в 43 года они выражаются поэтом по-разному – и в этом различии немалую роль играет ритм.

Люблю и крест, и шелк, и краски,
Моя душа мгновений след.
Ты дал мне детство – лучше сказки
И дай мне смерть – в семнадцать лет!

Так когда-нибудь, в сухое
Лето, поля на краю,
Смерть рассеянной рукою
Снимет голову – мою.

(«В мыслях об ином, инаком», 1936 г.)

Рассматривая один лишь ритмический прием – прием семантического сдвига, можно предположить, что ритм и интонация играют в стихах М.Цветаевой самодовлеющую роль. Попытаемся определить хотя бы некоторые смыслы, которые передаются одной только ритмикой.

I. Мысль, не вмещающаяся в рамку строки, вызывает ощущение тесноты и предвосхищает появление поэтических образов простора, полета, бега.

Теснота ищет простора
(Автор сам в рачьей клешне)

Сидящий Демон Врубеля тоже словно не вмещается в полотно из-за того, что часть головы Демона оказалась срезанной, и от этого создается ощущение его громадности – и одновременно
несвободы. Чувство тесноты и ее преодоления становится едва ли не главной движущей силой многих цветаевских стихов:

Преодоление косности русской –
Пушкинский гений?
Пушкинский мускул
На кашалотьей
Туше судьбы –
Мускул полета,
Бега,
Борьбы.

(«Стихи к Пушкину. Станок», 1931 г.)

В поздних стихотворениях обращает на себя внимание даже некоторая нарочитость этого приема, когда разбивается не синтагма, а слово:

Стою перед лицом
– Пустее места – нет! –
Так значит – нелицом
Редактора газетной нечисти.

Иногда прием семантического сдвига превращается у М. Цветаевой в своеобразную стилистическую фигуру. Так, в «Поэме конца» трижды переносятся в новую строфу разные формы одного глагола:

Вы женщинам, как бокал,
Печальную честь ухода

Любовнице, как букет,
Кровавую честь разрыва

О выпад наглый!
Противнику – как трофеи,
Им отданную же шпагу

II. При переносе синтагматически связанного слова на новую строфу создается непривычное интонационное взаимодействие строк: конец строфы обычно оформляется интонемой нисходящего типа, которая передает значения законченности и независимости. Но в данном случае он должен быть оформлен интонемой восходящего I типа, поскольку «оторвавшееся» слово удерживает тесную связь между строфами. Возникает столкновение двух противоположных направлений в движении тона: намерение читающего понизить тон в конце строки перебивается необходимостью интонационно соединить разорванную синтагму. Создается мучительное неудобство при чтении вслух:

Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!
Мне совершенно все равно –
Где совершенно одинокой
Быть,

(«Тоска по родине. » 1934 г.)

И.И. Ковтунова абсолютно права, говоря, что только чтение про себя дает возможность сохранить всю созданную автором вариативность, которая исчезает при озвучивании стихотворения. Здесь интонационная вариативность создает ощущение разлада, разрыва, противоречия, соединения несоединимого. Типично цветаевская антонимия: жизнь и смерть, смерть и любовь, да и нет, конь и шпоры, сон и бессоница, молния и мрак, молчание и речь и т.д.

Нас расклеили, распаяли,
В две руки развели, распяв,
И не знали, что это – сплав

(«Б. Пастернаку», 1925 г.)

Значение раздвоенности и разлада пронизывает все творчество М. Цветаевой:

Расставаться – ведь это врозь,
Мы же – сросшиеся.

(«Поэма конца», 1924 г.)

Что нужно кусту – от меня?
Имущему – от неимущей!
А мне от куста – тишины.
Той, между молчаньем и речью

Дом, это значит: из дому
В ночь.

Любовь, это значит – связь.
Все врозь у нас, рты и жизни.

III. Конец строфы, обычно отмеченный более продолжительной паузой, которая усиливается нисходящей интонацией, – необходимое условие для отдыха и выравнивания дыхания, – у Цветаевой нередко лишен этих свойств. Раздвоенность интонации снимает ожидаемую продолжительную паузу, лишает отдыха и сбивает дыхание. Это вызывает ощущение загнанности. Образы, иллюстрирующие это чувство, меняются в ее творчестве от азарта погони до полного изнеможения:

Ты охотник, но я не дамся,
Ты погоня, но я есмь бег.

(Из цикла «Жизни», 1924 г.)

Так из дому, гонимая тоской,
– Тобой! – всей женской памятью, всей жаждой,
Всей страстью – позабыть! – Как вал морской,
Ношусь вдоль всех штыков, мешков и граждан.

(«Так из дому, гонимая тоской. «, 1920 г.)

Там, где это значение подтверждается словами, – не нужен язык ритма. Лексика и ритмика выступают как взаимоисключающие категории:

А помнишь, как матом
Во весь свой эстрадный
Басище – меня-то
Обкладывал? – Ладно
Уж. – Вот-те и шлюпка
Любовная лодка!

Ужель из-за юбки?
– Хужей из-за водки.

Вся жизнь Марины Цветаевой – печальная иллюстрация этого смысла. Трагическое «скрещение судеб», потеря мужа, дочери, людского сочувствия и, наконец, унизительное разрешение работать судомойкой в писательском буфете – последняя точка в цепи мучений и предательств.

IV. Оторвавшееся слово – часто односложное – обычно требует нисходящей интонации. Оказавшись в начале новой строфы, оно как бы перетягивает на себя несостоявшуюся глубокую паузу в конце строфы.

Да разве я то говорю,
Что знала, пока не раскрыла
Рта, знала еще на черте
Губ, той – за которой осколки.

Эта глубокая пауза с нисходящим тоном в начале строки и строфы – как вынужденная остановка, как отдых после первого шага – создает ощущение усталости. Регулярность появления нисходящего тона в начальной синтагме – явление вполне осознанное. Цветаева хорошо знала цену нисходящему тону:

Наинасыщеннейшая рифма
Недр, наинизший тон.
Так, перед вспыхнувшей Суламифью –
Ахнувший Соломон.

Этот тон заметно усиливается, сознательно нагнетается:

Не возьмешь мою душу живу!
Так, на полном скаку погонь –
Приближающийся – и жилу
Перекусывающий конь
Аравийский.

Здесь одного понижения оказалось мало, и второе понижение идет как довыдох.

Се жеребец, на аршин ощерясь,
Ржет, предвкушая бег.
Се, напоровшись на конский череп,
Песнь заказал Олег –
Пушкину.

Главный знак понижения – точка. Она требует продолжительной паузы, усиливает многозначность. Вот почему «В каждой точке – клад». Когда же все стихотворение строится на нисходящих интонациях, то его эмоциональное содержание уже предопределено:

Не хочу ни любви, ни почестей;
Опьянительны. – Не падка!
Даже яблочка мне не хочется
Соблазнительного – с лотка.
Что-то цепью за мной волочится,
Скоро громом начнет греметь.
Как мне хочется,
Как мне хочется –
Потихонечку умереть!

Все эти значения, создаваемые своеобразным цветаевским ритмом, получают поддержку и на лексико-грамматическом уровне, вызывая соответствующий им ряд поэтических образов.

Анализ стиха Цветаевой

Сложную синтаксическую структуру имеет стихотворение Цветаевой «Моим стихам, написанным так рано … «, которое было создано в Коктебеле в мае 1913 года. Оно состоит из одного сложноподчинённого предложения, которое включает в свой состав четыре придаточных предложения, четыре сравнительных оборота, четыре причастных оборота. Синтаксический строй стихотворения определяет разнообразие и гибкость его интонационного рисунка. Через все три строфы стихотворения проходит синтаксическая анафора «моим стихам … », настойчивое повторение которой сообщает целостность построению всего стихотворения и воплощает страстную и твёрдую уверенность автора в своих творческих силах, в своём грядущем поэтическом успехе. Основная мысль, которую стремится донести поэт до читателя, — «Моим стихам … настанет свой черёд». В 30-е годы Цветаева писала о заключительной строфе стихотворения: «Формула — наперёд — всей моей писательской (и человеческой) судьбы». Но в стихотворении не только нашла отражение уверенность в конечном читательском успехе, или, как позднее говорила Цветаева, «формула… писательской … судьбы», но и дана проникновенная характеристика стихов. Общая тональность стихотворения — мажорная, которую поддерживают и горделивое утверждение « … не знала я, что я — поэт», и интонационно-синтаксический параллелизм («Сорвавшимся, как … «, «Ворвавшимся, как … ») с жизнеутверждающими сравнениями, и сама афористическая «формула» будущей судьбы стихов, выраженная в двух заключительных строках. Но мажорная тональность стихотворения во второй и третьей строфах неожиданно прерывается мотивом, в котором выражено по-молодому искреннее удивление тем, что стихи «о юности и смерти», как кажется поэту, не находят признания у читателя. Этот мотив воплощается в интонации восклицания, которая сопровождает словосочетание «нечитанным стихам!» и придаточное предложение «Где их никто не брал и не берёт!»,
Художник слова в письменном тексте передаёт своё авторское интонирование, «обособляя» словосочетание знаками тире и заключая придаточное предложение в скобки. Знаки тире, окаймляющие восьмой стих, выражают резкую противоположность значения словосочетания «начитанным стихам!» смыслу предшествующих стихов. Скобки как парный знак препинания выделяют во втором стихе третьего катрена придаточное предложение, сообщая ему значение добавочного, дополнительного замечания, непривычность которого состоит в сильном, энергичном утверждении, подчёркнутом восклицательным знаком. Следует обратить внимание учащихся не только на порывистый и прерывистый характер художественной речи в стихотворении, несомненно, имеющем автобиографическую основу, но и на то, что в характеристике своих стихов поэт использует действительные причастия (

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: