Тема искусства в пьесе а «Чайка»

С «Чайки» начинается Чехов – зрелый драматург, смелый театральный новатор, принесший на сцену новое содержание и новые формы. Все то, что Антон Павлович писал для театра до «Чайки», было, конечно, интересно, талантливо, но еще не выходило за пределы установившихся традиций и канонов (за исключением некоторых водевилей).
До «Чайки» драматургия Чехова уступала по своему значению его прозе. Это произведение открывает классический цикл драматических произведений, выражающих все наиболее глубокие темы, все важнейшие особенности творчества Чехова с новой – по сравнению с чеховской прозой – силой необычайно поэтической сосредоточенности.

«Чайка», быть может, наиболее личное из всех произведений Чехова. Это единственная его крупная вещь, непосредственно посвященная теме искусства. Автор рассказывает в этой пьесе о своем затаенном – о трудном пути художника, о сущности художественного таланта, о том, что такое человеческое счастье.
«Чайка» — пьеса об искусстве и о подвиге. В искусстве побеждает только тот, кто способен на подвиг: подвиг воли, терпения, веры в победу, подвиг труда, смелого изучения правды жизни, непрестанного обогащения и раскрытия души художника. Это пьеса о том, что искусство – дело жизни и смерти, о том, что талант сам по себе еще ничего или почти ничего не значит.
«Глупец может обладать талантом, но не сможет его направить», — писал П.И. Чайковский. В «Чайке» утверждается человеческая воля к свободному творчеству, к счастью, к свету, к борьбе со всеми препятствиями, со всем темным, тяжелым, мрачным. Пьеса проникнута чеховским суровым, трудным оптимизмом – оптимизмом преодоления, оптимизмом подлинной силы, который не прячет голову под крыло от трудностей жизни, а смело расправляет крылья для полета, наперекор всем препятствиям.

«Чайка» написана в середине 90-х годов 19 века. Жизнь давала надежду на изменение к лучшему, и Чехов улавливал признаки подъема. Он стремился к цельному мировоззрению, которое для него означало научно-точную, ясную программу действия, знание реальных путей к разумному, справедливому будущему, и с грустью осознавал, что такой ясности у него нет. В «Чайке», таким образом, отразились и тоска Чехова, и его надежда. Пьеса явилась итогом многолетних раздумий о долге художника, о сущности художественного таланта. Талант – это воля. Воля к подвигу – такова воля истинного художника. А подвиг может возникнуть лишь там, где есть большая цель: счастье Родины, человечества. Одно лишь честолюбие, любовь к славе не способны сдвинуть горы. Значит, талант – это мировоззрение, потому что «глупец» не сможет направить талант.

«Чайка» — беспредельно изящное создание драматического гения Чехова, она проста и сложна, как сама жизнь. Ее подлинная внутренняя тема (тема искусства) раскрывается перед нами не сразу, подобно тому, как не сразу мы разбираемся в тех сложных положениях, противоречивых сплетениях обстоятельств, свидетелями или участниками которых оказывается в самой жизни. Автор как бы предлагает нам на выбор различные варианты, разные трактовки и пьесы в целом, и каждого ее поворота, каждой отдельной темы.

Нет ничего праздного, лишнего в совершенном произведении искусства. И тем более нет ничего лишнего у Чехова, у которого «все ружья стреляют». Мы не может не чувствовать жестокой иронии жизни в том, что Треплев (герой пьесы), мечтавший о торжестве «мировой воли», «гармонии прекрасной», сам не смог добиться победы своей творческой воли. Чехов, конечно, сочувствует Треплеву, быть может, так же глубоко, как сочувствовал он своим братьям, и не только кровным, а и всем братьям по искусству, всем людям таланта. Но он, сам прошедший неизмеримо более трудный путь в борьбе за творчество, не мог простить слабость.
В рассуждениях Треплева о «новых формах» есть немало и такого, с чем Чехов не только не спорит, но с чем он согласен. Чехов, как и его герой, считает, что театр должен изображать повседневную, будничную жизнь обыкновенных людей, но изображать так, чтобы все будничное и повседневное было освещено внутренним светом поэзии, большой темы, чтобы за непосредственной реальностью было еще и подводное течение. История «подстреленной чайки» — это сюжет лишь для «небольшого рассказа» а не для большой пьесы Чехова. Этот сюжет существует в пьесе только как возможность, которая опровергается всем ходом действия, как намек, который мог бы осуществиться, но не осуществляется.

Изучение драматургии А.П.Чехова – задача сложная. Искусство Чехова – писателя, драматурга – постоянно рождает споры, научные дискуссии, которые далеко еще не закончены. Время вносит свои поправки, требуя уточнения бытующих мнений, их дополнения или пересмотра. Широкий интерес читателей и зрителей к драмам Чехова не ослабевает в наши дни, о чем свидетельствуют издания книг, статей. По моему мнению, в сегодняшнее время не хватает писателей, заинтересованных темой искусства, как Антон Павлович Чехов.

«Искусство для него было святым делом утверждения правды, красоты и свободы на беспредельно любимой, родной русской земле», — писал В.Ермилов. Ему нужны были союзники в его могучей борьбе против пошлости, мещанства, рабства и лжи. Талант означал для Чехова оружие, которое нельзя было складывать. И он поднял над всеми слабыми и потерявшими веру нежный и гордый образ Чайки с ее прекрасным и свободным полетом к солнцу.

Жизнь без ясного, целостного мировоззрения – страшная тягота для художника. Это постоянная тема раздумий Чехова в «Чайке». Искусство, по убеждению Чехова, тогда не фальшиво, когда оно выполняет свой долг перед народом, указывает пути к будущему, живет жизнью Родины.

0 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

/ Сочинения / Чехов А.П. / Разное / Тема искусства в пьесе А.П.Чехова «Чайка»

Смотрите также по разным произведениям Чехова:

Тема искусства в пьесе А. П. Чехова «Чайка»

Мне очень повезло, что среди тем по чеховской драматургии была та, что вынесена в заголовок сочинения. Не только потому, что «Чайка» – моя любимая чеховская пьеса, но также и потому, что она является таковой именно вследствие того всестороннего исследования искусства и творчества, которое жестко и хирургически точно проводит Чехов в своей комедии. В самом деле, если бы меня спросили, о чем другие пьесы Чехова, я мог бы, конечно, выделить тему отживающего старого дворянского быта и идущего ему на смену бодрого, но и циничного капитализма в «Вишневом саде», свинцовых мерзостей российского провинциального быта в «Дяде Ване», «Трех Сестрах» и «Иванове», при этом в каждой пьесе можно было бы плодотворно поговорить и о великолепно разработанных любовных линиях, и о проблемах, приходящих к человеку с возрастом, и о многом другом. Но в «Чайке» есть обо всем. То есть, как и все остальные «комедии», «сцены» и драмы, «Чайка» – о жизни, как и всякая настоящая литература, но и о том, что важнее всего для человека творящего, пишущего, как сам Чехов, пишущего для театра и создавшего новую маску для древней музы театра Мельпомены, – об Искусстве, о служении ему и о том, посредством чего искусство создается – о творчестве.
Если об актерах, их жизни, их проклятом и священном ремесле писали еще в древние времена, то о творце – авторе текста сами писатели заговорили гораздо позже. Полумистический процесс творчества начинают приоткрывать для читателя лишь в 19 веке и начале 20 Н.В. Гоголь в «Портрете», Оскар Уайльд в «Портрете Дориана Грэя», Дж. Лондон в «Мартине Идене», Михаил Булгаков в «Мастере и Маргарите», а в наше время Его Величество Автор становится уже чуть ли не самым любимым героем прозаиков и драматургов.
Сейчас трудно понять, дал ли Чехов своей «Чайкой» толчок этому исследовательскому буму или же просто любой писатель в какой-то момент приходит к необходимости разобраться, как же он пишет, как соотносится описание и восприятие им реальности с самой жизнью, зачем это нужно ему самому и людям, что это им несет, где он стоит в ряду других творцов.
Практически все эти вопросы поставлены и так или иначе разрешены в пьесе «Чайка». «Чайка» – это самая театральная пьеса Чехова, потому что в ней действуют писатели Тригорин и Треплев и две актрисы – Аркадина и Заречная. В лучших шекспировских традициях на сцене символически присутствует другая сцена, в начале пьесы – прекрасная, таинственная, многообещающая сцена с натуральными природными декорациями, как бы говорящая и зрителям, и участникам большого спектакля, разыгрывающегося в усадьбе: «Все еще будет. Пьеса только началась. Смотрите!» и в конце – зловещая, полуразрушенная, никому не нужная, которую и разобрать-то лень или просто страшно. «Finita la comedia», – могли бы сказать участники этой «человеческой комедии», если по Бальзаку. Занавес закрывается. Не так ли и в «Гамлете» бродячие комедианты обнажают то, что люди не могут сказать друг другу открыто и прямо, а вынуждены играть в жизнь гораздо изощреннее, чем это делают актеры?

Я бы не побоялся сказать, что Искусство, Творчество и отношение к ним – это, пожалуй, одни из наиболее важных действующих лиц в комедии, если вообще не главные действующие лица. Именно оселком искусства, так же, как и любви, поверяет и правит Чехов своих героев. И выходит кругом прав – ни искусство, ни любовь не прощают лжи, наигрыша, самообмана, сиюминутности. Причем, как всегда в этом мире, и в мире чеховских персонажей, в особенности, воздается не подлецу, воздается совестливому за то, что он ошибался. Аркадина лжет и в искусстве, и в любви, она – ремесленник, что само по себе похвально, но ремесло без искры Божией, без самоотречения, без «опьянения» на сцене, к которому приходит Заречная – ничто, это поденщина, это ложь. Однако Аркадина во всем торжествует – и в обладании мишурным жизненным успехом, и в принудительной любви, и в поклонении толпы. Она сыта, моложава, «в струне», самодовольна, как бывают самодовольны только очень недалекие и вечно для себя во всем правые люди, и что ей до искусства, которому она, по факту, служит? Для нее это лишь инструмент, с помощью которого она обеспечивает себе безбедное существование, тешит свое тщеславие, держит при себе не любимого даже, нет, модного и интересного человека. Это не святыня. И Аркадина не жрица. Не стоит, конечно, упрощать ее образ, есть и в ней интересные и рушащие плоскостной образ черты, но речь у нас идет о служении искусству, не о том, как она умеет перевязывать раны. Если бы можно было расширить Пушкинскую фразу о несовместимости гения и злодейства, спроецировав ее на искусство и всех его служителей, среди которых гениев, как сказал пушкинский Моцарт – «ты да я», то есть, не так уж и много, и с помощью этого критерия проверить служителей искусства, выведенных в пьесе, осталась бы, наверное, одна Заречная – чистая, слегка экзальтированная, странная, наивная и так жестоко поплатившаяся за все свои милые тургеневские качества – поплатившаяся судьбой, верой, идеалами, любовью, простой человеческой жизнью.
Но в том-то и дело, что, кроме Аркадиной, из людей, связанных в «Чайке» с искусством, простой человеческой жизнью не живет, не может жить ни один. Искусство просто не допускает до этого чеховских героев, требуя жертв повсеместно и непрерывно, во всем, везде и всюду, вступая в противоречие с пушкинской же формулировкой «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон. «. Ни Треплев, ни Тригорин, ни Заречная не в состоянии нормально жить, потому что Аполлон требует их к священной жертве ежесекундно, для Тригорина это становится почти болезненной манией. Он будто подтверждает старую шутку о том, что разница между писателями и графоманами состоит в том, что первых печатают, а вторых – нет. Что ж, эта разница между Тригориным и Треплевым исчезнет всего лишь за два года, между третьим и четвертым действиями.

  • Тема чести и человеческого достоинства в одном из произведений русской драматургии » (А.П.Чехов. «Чайка»). сочинение
  • «Пять пудов любви. » в пьесе А.П.Чехова «Чайка» сочинение
  • Драматургия Чехова. «Чайка» сочинение
  • «Чайка» А.П.Чехова — новый этап творчества сочинение
  • А. П. Чехов — Шекспир xx века сочинение
  • А.П.Чехов. «Чайка» сочинение

Тема сочинения: Мир искусства в пьесе А. Чехова «Чайка»

Пьеса «Чайка» впервые подняла занавес над таинственным миром театра литературы. Чехов откровенно говорит о проблемах современного театра и литературы, изучая его влияние на формирование характеров героев, их судьбу. Такой показанная актриса Аркадина. Она уже известная, прославленная, кажется счастливая. Но почему-то не очень верится в ее идеальный образ. Ее сын, говорит о ней: «Она любит театр, ей сдастся, что она служит человечеству, этому искусству, как на меня, современный театр — рутина, предрассудок». Почему же кажутся мелкими истины, которые пропагандирует на сцене его мать? Прежде всего потому, что эти истины научили Аркадину эгоистической отстраненности от жизни, приучили ее играть в жизнь, а не саму жизнь. Даже матерью для Треплева она будто становится на время, когда его нет рядом.

Не менее известный автор — Тригорин. Он получил заслуженную славу талантливого артиста, тем не менее Треплев справедливо заметил о его творчестве:

  • «Относительно его творчества, то. Хорошо, талантливо. но. после Толстого или Золя не захочешь читать Тригорина».

В этих словах мечта Треплева о настоящем искусстве, которое должно объединить людей, сделать пусть что-то, лишь бы они не чувствовали одинокими. Почему же его пьеса пронзительно, эмоционально кричит об одинокости, но его ни понимает даже мать. Актриса побеждает в ней и теперь. Ревность человека богемского круга оказываются сильнейшими от обычного материнского чувства любви. Это поражает Треплева:

  • «Извиняйте! Я не учел, что писать пьесы и играть на сцене могут только одиночные избранные люди. Я нарушил монополию!»

Такого чувство не могли оценить люди, для которых уже давно стерлась граница между жизнью театром. Вся их жизнь — театр, причем в наиболее плохом понимании: настоящие чувства давно уже заменены в них на обычные мизансцены и театральные паузы. Человеческая судьба для них всего лишь сюжет для небольшого рассказа. Это так и сменное «искусство» исказило судьбу Нины, Треплева. А для Нины оно стало крестом, который она собирается нести всю жизнь. Это станет заменой жизни и счастье для нее, так как она отравленная театром:

  • «Главное не слава, не великолепие, не то, о чем я мечтала, а умение терпеть. Я верую, и мне не так больно, и когда я думаю о своем предназначении, я уже не боюсь жизни».

А для Треплева театр, писательство не может заменить жизнь. Поэтому он кончает жизнь самоубийством. Раздумья об искренности чувств и подлинность поступков, об искусстве и жизни это и есть смысл пьесы «Чайка», одной из первых пьес о театре и литературе и для людей искусства.

Тема искусства в пьесе А. П. Чехова «Чайка»

Мне очень повезло, что среди тем по чеховской драматургии была та, что вынесена в заголовок сочинения. Не только потому, что «Чайка» – моя любимая чеховская пьеса, но также и потому, что она является таковой именно вследствие того всестороннего исследования искусства и творчества, которое жестко и хирургически точно проводит Чехов в своей комедии. В самом деле, если бы меня спросили, о чем другие пьесы Чехова, я мог бы, конечно, выделить тему отживающего старого дворянского быта и идущего ему на смену бодрого, но и циничного капитализма в «Вишневом саде», свинцовых мерзостей российского провинциального быта в «Дяде Ване», «Трех Сестрах» и «Иванове», при этом в каждой пьесе можно было бы плодотворно поговорить и о великолепно разработанных любовных линиях, и о проблемах, приходящих к человеку с возрастом, и о многом другом. Но в «Чайке» есть обо всем. То есть, как и все остальные «комедии», «сцены» и драмы, «Чайка» – о жизни, как и всякая настоящая литература, но и о том, что важнее всего для человека творящего, пишущего, как сам Чехов, пишущего для театра и создавшего новую маску для древней музы театра Мельпомены, – об Искусстве, о служении ему и о том, посредством чего искусство создается – о творчестве.

Если об актерах, их жизни, их проклятом и священном ремесле писали еще в древние времена, то о творце – авторе текста сами писатели заговорили гораздо позже. Полумистический процесс творчества начинают приоткрывать для читателя лишь в 19 веке и начале 20 Н.В. Гоголь в «Портрете», Оскар Уайльд в «Портрете Дориана Грэя», Дж. Лондон в «Мартине Идене», Михаил Булгаков в «Мастере и Маргарите», а в наше время Его Величество Автор становится уже чуть ли не самым любимым героем прозаиков и драматургов.

Сейчас трудно понять, дал ли Чехов своей «Чайкой» толчок этому исследовательскому буму или же просто любой писатель в какой-то момент приходит к необходимости разобраться, как же он пишет, как соотносится описание и восприятие им реальности с самой жизнью, зачем это нужно ему самому и людям, что это им несет, где он стоит в ряду других творцов.

Практически все эти вопросы поставлены и так или иначе разрешены в пьесе «Чайка». «Чайка» – это самая театральная пьеса Чехова, потому что в ней действуют писатели Тригорин и Треплев и две актрисы – Аркадина и Заречная. В лучших шекспировских традициях на сцене символически присутствует другая сцена, в начале пьесы – прекрасная, таинственная, многообещающая сцена с натуральными природными декорациями, как бы говорящая и зрителям, и участникам большого спектакля, разыгрывающегося в усадьбе: «Все еще будет. Пьеса только началась. Смотрите!» и в конце – зловещая, полуразрушенная, никому не нужная, которую и разобрать-то лень или просто страшно. «Finita la comedia», – могли бы сказать участники этой «человеческой комедии», если по Бальзаку. Занавес закрывается. Не так ли и в «Гамлете» бродячие комедианты обнажают то, что люди не могут сказать друг другу открыто и прямо, а вынуждены играть в жизнь гораздо изощреннее, чем это делают актеры?

Я бы не побоялся сказать, что Искусство, Творчество и отношение к ним – это, пожалуй, одни из наиболее важных действующих лиц в комедии, если вообще не главные действующие лица. Именно оселком искусства, так же, как и любви, поверяет и правит Чехов своих героев. И выходит кругом прав – ни искусство, ни любовь не прощают лжи, наигрыша, самообмана, сиюминутности. Причем, как всегда в этом мире, и в мире чеховских персонажей, в особенности, воздается не подлецу, воздается совестливому за то, что он ошибался. Аркадина лжет и в искусстве, и в любви, она – ремесленник, что само по себе похвально, но ремесло без искры Божией, без самоотречения, без «опьянения» на сцене, к которому приходит Заречная – ничто, это поденщина, это ложь. Однако Аркадина во всем торжествует – и в обладании мишурным жизненным успехом, и в принудительной любви, и в поклонении толпы. Она сыта, моложава, «в струне», самодовольна, как бывают самодовольны только очень недалекие и вечно для себя во всем правые люди, и что ей до искусства, которому она, по факту, служит? Для нее это лишь инструмент, с помощью которого она обеспечивает себе безбедное существование, тешит свое тщеславие, держит при себе не любимого даже, нет, модного и интересного человека. Это не святыня. И Аркадина не жрица. Не стоит, конечно, упрощать ее образ, есть и в ней интересные и рушащие плоскостной образ черты, но речь у нас идет о служении искусству, не о том, как она умеет перевязывать раны. Если бы можно было расширить Пушкинскую фразу о несовместимости гения и злодейства, спроецировав ее на искусство и всех его служителей, среди которых гениев, как сказал пушкинский Моцарт – «ты да я», то есть, не так уж и много, и с помощью этого критерия проверить служителей искусства, выведенных в пьесе, осталась бы, наверное, одна Заречная – чистая, слегка экзальтированная, странная, наивная и так жестоко поплатившаяся за все свои милые тургеневские качества – поплатившаяся судьбой, верой, идеалами, любовью, простой человеческой жизнью.

Но в том-то и дело, что, кроме Аркадиной, из людей, связанных в «Чайке» с искусством, простой человеческой жизнью не живет, не может жить ни один. Искусство просто не допускает до этого чеховских героев, требуя жертв повсеместно и непрерывно, во всем, везде и всюду, вступая в противоречие с пушкинской же формулировкой «Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон. «. Ни Треплев, ни Тригорин, ни Заречная не в состоянии нормально жить, потому что Аполлон требует их к священной жертве ежесекундно, для Тригорина это становится почти болезненной манией. Он будто подтверждает старую шутку о том, что разница между писателями и графоманами состоит в том, что первых печатают, а вторых – нет. Что ж, эта разница между Тригориным и Треплевым исчезнет всего лишь за два года, между третьим и четвертым действиями.

Вот уж, кто жрец, беспокойный, одержимый, неутомимый и безжалостный к себе, так это Тригорин. Для него, по старой русской поговорке, «охота пуще неволи»; если для Нины самая большая мечта – творчество и слава, то для него – рыбная ловля и жизнь на берегу зачарованного озера, вдалеке от безумной толпы. По тем мелким свидетельствам, которые разбросаны по страницам пьесы, можно судить о том, что Тригорин, действительно, талантлив. Это горлышко бутылки, бликующее на мосту, и тень от колеса в лунном свете, эта потрясающая фраза про жизнь, которую можно «прийти и взять» – все это написано не настолько уж хуже тех Великих, с которым Тригорина постоянно сравнивают, мучая и заставляя сомневаться и в своем даре, и в необходимости занятий творчеством. Однако для него творчество – это не просто хлеб, забава и поклонники, как для Аркадиной, для него это и мучительный недуг, и наваждение, но и синоним жизни. Он губит Нину не потому, что злодей, просто он не живет. Он только пишет. Он не в состоянии понять жизненную силу аллегории с чайкой, ставшей не занимательным сюжетцем для рассказика, а провидением того, что произойдет с живым человеком, причем с женщиной, которая полюбила е

Наивная Нина! С ее точки зрения, «кто испытал наслаждение творчества, для того уже все другие наслаждения не существуют». Как много мог бы, да и рассказывает ей на эту тему Тригорин! Нет, творчество – это не наслаждение, а если и наслаждение, то только через катарсис, через страдание и очищение, творчество – это мука, это дитя, которое предстоит родить, и оно мучит своего родителя, а когда появляется на свет, оказывается совсем не таким, как о нем мечталось. Тригорин все это уже знает, он через это прошел, проходит и будет проходить, как Сизиф. Он знает, что ни уйти от этого, ни делать что-либо другое он не в состоянии.

Совсем другой человек Треплев. Его трагедия как раз в его отличии и от матери, и от Тригорина. Он еще не больной, не совсем одержимый, подобно Тригорину, но он далеко не циник от искусства, как его мать, более того, с образом Треплева Чехов вводит в пьесу всегда животрепещущую тему новаторства и поиска в искусстве. Просто и незамысловато решается этот больной для Треплева вопрос, решается он самой жизнью, его же собственным безошибочным художническим чутьем. Все его поиски формы не стоят блестящего горлышка разбитой бутылки у Тригорина. Где не новаторски – там уже и бездарно, почти пошло, и уж во всяком случае, нечего сказать людям, а это сразу почувствовал самый реалистичный и иронический человек в комедии – доктор Дорн, alter ego самого Чехова, быть может. Хотя тот же Дорн, единственный из всех (несчастный Тригорин, любимая его девушка не поняла его исканий, мать не удосужилась даже досмотреть или прочесть, Треплев привез повесть неразрезанной – а это почти намеренно продемонстрированное пренебрежение! О вечное одиночество творца!) начинает вдруг волноваться, когда говорит о Треплевской прозе: «Что-то есть! Он мыслит образами, рассказы его красочны, ярки, и я их сильно чувствую. Жаль только, что он не имеет определенных задач. на одном впечатлении далеко не уедешь». Это, действительно, приговор. Зачем форма, если ничего не сказано уму и душе? А судя по всему, искусство Треплева безадресно. Он тоже не жрец у алтаря Искусства, он так же, как и Заречная, жертва, принесенная на этот алтарь. Причем, жертва вполне физическая, кровавая.

Нина Заречная, нежный, почти тургеневский, но и очень чеховский образ, воплощение чистоты, наивности, невинности и практически всех возможных заблуждений, которые могут зародиться в воспаленном воображении романтической провинциальной девушки, которых со времен Татьяны Лариной тысячи обитали в усадьбах вокруг колдовских озер. Когда в начале слышишь, как она оперирует такими понятиями, как «гордость и неприступность известных людей», которые «презирают толпу, и своею славою, блеском своего имени как бы мстят ей за то, что она выше всего ставит знатность происхождения и богатство», что толпа должна осознавать, что «счастье ее только в том, чтобы возвышаться до меня», и она «должна возить ее на колеснице», делается неловко за ее наивность и то, что называется «юношескими бреднями», но отчего-то уже понятно, что у этой девочки на лбу написано: ей предстоит заплатить по счету сполна. Чехов достигает этого эффекта через эпизод с подстреленной Треплевым чайкой. «Я – чайка» с навязчивостью бреда повторяет Нина на протяжении всего спектакля. Я – жертва, почти в открытую говорит она окружающим. «Меня надо убить», – резюмирует она в конце пьесы, понимая, что ее уже убили, осталось только довершить начатое в буквальном смысле. В Нине поначалу не больше, чем в Аркадиной, понимания литературы, новаторских поисков Треплева и сути творчества вообще. Зато Нина талантлива как личность, она открыта, восприимчива, доверчива, это благодатная почва для того, чтобы в ней созрели семена истинного искусства. Увы, ей просто не везет. Она недостаточно сильна и талантлива как актриса, чтобы пробиться без школы, связей, денег. Она учится, падая и спотыкаясь, сопровождаемая предательством и крушением иллюзий. Ей очень дорого дается «опьянение на сцене», но под конец она уже вполне мудра, чтобы по достоинству оценить эти проблески и положить на алтарь Мельпомены остаток своей изломанной жизни. Как просто остаться в теплой усадьбе, осчастливить Треплева, отдохнуть и успокоить себя тем, что потом – когда-нибудь – все еще будет. Нет. Нина, подобно чайке, горда и предпочитает одиночный полет, пусть и рискованный. Она оттолкнула Треплева, и она не станет искать у него защиты. От этой человеческой гордости тоже можно перекинуть мостик к искусству. Искусство – дело индивидуалистов. Вдесятером не пишутся романы, а хором пели только в древней Греции. Человек, ступивший на эту стезю, одинок, и одиночество творца так или иначе читается в судьбах всех людей искусства, выведенных в пьесе.

Есть один аспект, который, практически, не отражен в «Чайке», но без которого, с моей точки зрения, нельзя закончить разговор об искусстве и творчестве. Это вопрос о том, в какой мере автор действительно является творцом того, что он «сочиняет». Как писал Пушкин, «что натворила моя Татьяна! Взяла, да и вышла замуж!» Для меня всегда, наверное, будет оставаться загадкой, применительно к героям «Чайки», почему Тригорина, например, осеняет его потрясающими метафорами, а у Треплева все, что он пишет – дамское рукоделие и игра ума, начитавшегося Гегеля и Ницше? Разве Тригорин настолько уж умнее? Талантливее? Иначе устроен? Может быть, это не по Чехову и не совсем по «Чайке», но мне кажется, что писатель – это избранник некоего Вселенского Слова, он всего лишь посредник, инструмент, и он не сам пишет, «исписывается» и «развивается», а, будучи избранником, просто служит каналом, через который Вселенское Слово ли, ноосфера ли академика Вернадского, Божественный Разум или любое другое обозначение того, что от нас не зависит, сообщается с людьми.

И у меня, и, как мне кажется, у Чехова, и у любого читателя и творца остались и, наверное, останутся без ответа некоторые вопросы: кто же требует принесения кровавых жертв? Кто или что заставляет некоторых людей приносить эти жертвы? Правда ли, что они делают это во имя других? Или, все-таки, для самих себя, просто потому, что иначе не могут?

«Сон!» – восклицает Нина в конце второго действия. Что все эти страсти по искусству, как не сон. Лишь вполне реальный выстрел в конце пьесы показывает нам, что люди жили, а не играли, что они дорого и реально расплатились за свои сны, что служение Искусству, действительно, требует жертв. И самое болезненное, когда эти жертвы приносят те, кого ты любишь.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: