Бог — Г

О ты, пространством бесконечный,
Живый в движеньи вещества,
Теченьем времени превечный,
Без лиц, в трех лицах божества!
Дух всюду сущий и единый,
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто все собою наполняет,
Объемлет, зиждет, сохраняет,
Кого мы называем: бог.

Измерить океан глубокий,
Сочесть пески, лучи планет
Хотя и мог бы ум высокий, —
Тебе числа и меры нет!
Не могут духи просвещенны,
От света твоего рожденны,
Исследовать судеб твоих:
Лишь мысль к тебе взнестись дерзает,
В твоем величьи исчезает,
Как в вечности прошедший миг.

Хаоса бытность довременну
Из бездн ты вечности воззвал,
А вечность, прежде век рожденну,
В себе самом ты основал:
Себя собою составляя,
Собою из себя сияя,
Ты свет, откуда свет истек.
Создавый всe единым словом,
В твореньи простираясь новом,
Ты был, ты есть, ты будешь ввек!

Ты цепь существ в себе вмещаешь,
Ее содержишь и живишь;
Конец с началом сопрягаешь
И смертию живот даришь.
Как искры сыплются, стремятся,
Так солнцы от тебя родятся;
Как в мразный, ясный день зимой
Пылинки инея сверкают,
Вратятся, зыблются, сияют,
Так звезды в безднах под тобой.

Светил возженных миллионы
В неизмеримости текут,
Твои они творят законы,
Лучи животворящи льют.
Но огненны сии лампады,
Иль рдяных кристалей громады,
Иль волн златых кипящий сонм,
Или горящие эфиры,
Иль вкупе все светящи миры —
Перед тобой — как нощь пред днем.

Как капля, в море опущенна,
Вся твердь перед тобой сия.
Но что мной зримая вселенна?
И что перед тобою я?
В воздушном океане оном,
Миры умножа миллионом
Стократ других миров, — и то,
Когда дерзну сравнить с тобою,
Лишь будет точкою одною;
А я перед тобой — ничто.

Ничто! — Но ты во мне сияешь
Величеством твоих доброт;
Во мне себя изображаешь,
Как солнце в малой капле вод.
Ничто! — Но жизнь я ощущаю,
Несытым некаким летаю
Всегда пареньем в высоты;
Тебя душа моя быть чает,
Вникает, мыслит, рассуждает:
Я есмь — конечно, есть и ты!

Ты есть! — природы чин вещает,
Гласит мое мне сердце то,
Меня мой разум уверяет,
Ты есть — и я уж не ничто!
Частица целой я вселенной,
Поставлен, мнится мне, в почтенной
Средине естества я той,
Где кончил тварей ты телесных,
Где начал ты духов небесных
И цепь существ связал всех мной.

Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества;
Я средоточие живущих,
Черта начальна божества;
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь — я раб — я червь — я бог!
Но, будучи я столь чудесен,
Отколе происшел? — безвестен;
А сам собой я быть не мог.

Твое созданье я, создатель!
Твоей премудрости я тварь,
Источник жизни, благ податель,
Душа души моей и царь!
Твоей то правде нужно было,
Чтоб смертну бездну преходило
Мое бессмертно бытие;
Чтоб дух мой в смертность облачился
И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец! — в бессмертие твое.

Неизъяснимый, непостижный!
Я знаю, что души моей
Воображении бессильны
И тени начертать твоей;
Но если славословить должно,
То слабым смертным невозможно
Тебя ничем иным почтить,
Как им к тебе лишь возвышаться,
В безмерной разности теряться
И благодарны слезы лить.

Анализ стихотворения Державина «Бог»

Оду «Бог» Державин задумал еще в 1780 году, но приступить к написанию сразу не смог, будучи занят на службе и не отказывая себе в выходах в свет. В итоге стихотворение появилось только в 1784-ом. Существует достаточно распространенное мнение, что произведение – ответ Гавриила Романовича на высказывания французских философов-материалистов. При этом возражал им поэт не с позиций официальной православной церкви. В оде явно просматриваются идеи пантеизма – религиозно-философского учения, последователи которого воспринимают мир и Бога как единое целое. Естественно, такой подход Державина вряд ли когда-нибудь в полной мере устроит ортодоксальных представителей православной ветви христианства. По мнению известного поэта двадцатого столетия Ходасевича, изначально главной целью Гавриил Романович ставил изображение величества Господа. Но по мере развития сюжета сменились приоритеты. В итоге ода Богу превратилась в «оду божественному сыновству человека».

В стихотворении часто встречается архаичная лексика, в том числе и церковнославянская. С ее помощью транслируется религиозное и философское воодушевление автора, достигается необходимая степень торжественности. Произведение изобилует риторическими восклицаниями, что подчеркивает восхищение Державина величием Бога. Ключевой стилистический прием оды – антитеза. Их много раскидано по тексту, но особенного внимания требует следующая строка: «…я Царь – я раб, – я червь, – я Бог…». Здесь ода достигает кульминации, которая подчеркивается посредством двойного противопоставления и афористичной формулировки мысли. Процитированная фраза – вершина эмоционального напряжения в стихотворении.

Ключевая идея оды – всесильный непостижимый Бог сотворил человека, существо ничтожное, но при этом своему Создателю подобное. Именно через людей духовный мир связывается с материальным, их смертность представляет собой форму бессмертия Господа. Державин стихотворение «Бог» не зря считал одним из лучших в своем творчестве. В нем поэту удалось выразить то, что словами описать крайне сложно: вечность и бесконечность. Для этого он соединил абстрактно-метафизические рассуждения с реалиями мира материального, представленными через метафоры и сравнения.

Более полному выражению главной мысли служит и композиционное построение стихотворения. Оно четко делится на две части и заключение. Первые пять строф посвящены Богу. Сначала Державин определяет Господа относительно времени, пространства, причинности и так далее. Затем утверждает непостижимость Творца для человеческой мысли. В третьей строфе речь идет о Боге как о создателе пространства и времени, в четвертой – окружающего мира. В пятой декларируется ничтожность всех миров перед Богом. Вторая часть рассказывает о человеке. Первая строфа – констатация его ничтожности перед лицом Господа. Во второй повествуется о том, что Бог отражается, следовательно, существует в человеке. Далее обозначается роль человека как связующего звена между «тварями телесными» и «Духами небесными». Как уже говорилось выше, четвертая строфа – кульминационная. В ней человек провозглашается центром мира, соединением духа и плоти. Пятая строфа называет смертность формой бессмертия:
…И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец! в бессмертие Твое.

В заключении Державин извиняется перед читателями за то, что посмел обратиться к теме столь великой и безграничной.

Духовные оды Гавриила Романовича – это не только выражение религиозных чувств, но и прекрасные образцы философской лирики, что прекрасно видно на примере стихотворения «Бог».

Пушкин и Державин.История конфликта.

Недавно прочла интересные факты из жизни замечательных русских поэтов Пушкина и Державина.Спешу поделиться с Вами и услышать Ваши мнения по поводу этих фактов или может быть, Вы уже слышали об этом?

Оказывается история создания известного стихотворения А.С.Пушкина «Памятник» имеет свою подоплеку.
Первое стихотворение с таким названием написал Г.Р. Державин. Читаем дальше. и сравниваем.

Г.Р.Державин
ПАМЯТНИК

Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,
* *
Металлов тверже он и выше пирамид;
Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,
И времени полет его не сокрушит.

Так! — весь я не умру, но часть меня большая,
От тлена убежав, по смерти станет жить,
И слава возрастет моя, не увядая,
Доколь славянов род вселенна будет чтить.

Слух пройдет обо мне от Белых вод до Черных,
Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал;
Всяк будет помнить то в народах неисчетных,
Как из безвестности я тем известен стал,

Что первый я дерзнул в забавном русском слоге
О добродетелях Фелицы возгласить,
В сердечной простоте беседовать о боге
И истину царям с улыбкой говорить.

О муза! возгордись заслугой справедливой,
И презрит кто тебя, сама тех презирай;
Непринужденною рукой неторопливой
Чело твое зарей бессмертия венчай.
1795

А.С.Пушкин
* * *
Exegi monumentum.*

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
К нему не зарастёт народная тропа,
Вознёсся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.**

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире
Мой прах переживёт и тлeнья убежит —
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть один пиит.

Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой,
И назовёт меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикий
Тунгус, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я свободу
И милость к падшим призывал.

Веленью бoжию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца;
Хвалу и клевету приeмли равнодушно
И не оспаривай глупца.
1836

«Неловкость» Пушкина пытались объяснить Гершензон и Вересаев. Первый высказал предположение, что Пушкин в «Памятнике» говорит не от своего лица, хвалу ему воздадут «глупцы», и это будет клеветой на его творчество. По версии второго Пушкин просто пародирует «пышные самовосхваления Державина. И на его гордостный «Памятник» он ответил тонкой пародией своего «Памятника». А мы серьезнейшим образом видим тут какую-то «самооценку» Пушкина» (3).

Обе трактовки продолжают свою жизнь в пушкинистике в каком-то отрицательном модусе — с ними никто не согласен, но все цитируют.

Более осторожный вариант «защиты Пушкина» предложил М.П. Алексеев. В нем также фигурирует Державин, но уже как образец для подражания. «Написав свое стихотворение «Лебедь» (кстати, тоже перекликающиеся со стихотворением «Памятник» — возвеличиванием поэта)), Державин почувствовал своего рода угрызения совести и желание оправдаться перед читателями. Он писал по этому поводу: «Непростительно было бы так самохвальствовать; но как Гораций и прочие поэты присвоили себе сие преимущество, то и автор тем пользуется, не думая быть осужденным за то своими соотечественниками, тем паче, что поэзия его — истинная картина натуры». Отметив, что ссылки на Горация неоднократно делались в подобных случаях для самозащиты, М.П. Алексеев делает предположение, служащее, на наш взгляд, не к чести Пушкина: «не этими ли мотивами руководился и Пушкин, выбирая для своего «Памятника» латинский эпиграф?» (4, с.97). Вряд ли Пушкин прятал голову под крыло, то бишь мирил себя с «самохвальством» ссылкой на Горация, полагаясь при этом на готовность охладевшего к нему (и к классицизму с его авторитетами) читателя пойти на ту же скидку.

К более изощренному построению прибег С. Бонди. По его мнению, «Пушкин использовал прекрасный прием: он процитировал широкоизвестное в то время стихотворение Державина, заменив в применении к себе то, что Державин говорил про себя и свою поэзию» (5). Эту хитроумную фразу, по-видимому, следует понимать так, что этически дурное в «Памятнике» — от Державина, остальное — свое.

Дальше больше, есть еще третий стих-памятник!
Я узнала, что

Оказывается, Державин делал перевод стихотворения Горация «Памятник» ( это было модно в то время), но впоследствии эти данные перестали указывать. И получилось, что Державин будто бы говорит о себе в этом стихотворении. Именно над этим «поиздевался» Пушкин, написав пародию на перевод Державина. А теперь, в свою очередь, никто не указывает, что это — пародия. Думаю, это непростительная оплошность учителей литературы ( хотя вряд ли найдётся приличное количество учителей, знающих об этом факте из жизни поэтов).
(Читайте статью на стр. 34 газеты Аргументы и Факты №49 от 8-14/12-2010)

Мне интересно Ваше мнение ,друзья, об этом факте. Жду Ваших комментариев.

Стихотворение А.А. Ахматовой «Лотова жена»: трансформация ветхозаветного образа (Державин и Ахматова)

Васильев С.А. Библейские, христианские, литургические образы – одна из важнейших примет поэтического стиля А.А. Ахматовой, во многом обусловившая черты ее лирической героини, разработку важнейших в ее творчестве литературных тем. Особенно это касается патриотической, гражданской темы, ставшей одной из важнейших для Ахматовой с конца 1910-х годов, в эпоху революции и гражданской войны, и продолжавшейся в произведениях 1930-х годов, времени Великой Отечественной войны и позже. Так, в поэме «Реквием», достаточно детально исследованной в литературоведении, произведении — своеобразной визитной карточке поэта, евангельские образы Страстей Христовых (наряду с жанрами молитвы, плача) являются ключевыми в создании его внутренней формы. И сама Ахматова, один из крупнейших русских поэтов ХХ века, жизнью своей исполнила призыв Христа о несении жизненного креста, с исключительным достоинством, не прекращая данное ей от Бога служение словом, переживая вынужденное забвение читателей, травлю, арест сына, фактические скитания без собственного угла и т.п. В этой связи позволим себе не согласиться с некоторыми излишне прямолинейными и, по сути, предвзятыми оценками ее творчества, в том числе и дооктябрьского, трактующими художественное произведение «в лоб», без учета характера его смысловой природы. Помимо «охоты на ведьм», поиска «одержимости» там, где ее нет, такого рода подходы механически применяют некоторые действительно антихристианские черты эпохи к творчеству конкретного художника слова, заведомо лишают поэта и человека главного — права на свой путь. Хрестоматийный пример А.С. Пушкина, автора «Гавриилиады», при всяком намеке на которую уже во второй половине 1820-х годов поэт испытывал мучительнейшее чувство стыда, и произведений, с исключительной глубиной выражающих христианское миросозерцание, — наилучшее тому доказательство. Кстати, несмотря на мнимое абсолютное господство одной — любовной — темы в дооктябрьской лирике Ахматовой, духовные язвы своей эпохи (да и общечеловеческие) она видела и изобразила прекрасно, и — в самом деле — «не без внутреннего отчаяния». Ахматова традиционно и справедливо воспринимается прежде всего как продолжатель пушкинской линии русской поэзии. Она ярко проявила себя и как ученый-пушкинист. Однако и с державинской традицией ее поэзию соотнести вполне можно. Державин — один из поэтов, с которыми Ахматова познакомилась с детства: «Первые стихи, которые я узнала, были Державин и Некрасов» (5, 180), «Стихи начались для меня не с Пушкина и Лермонтова, а с Державина («На рождение порфирородного отрока») и Некрасова («Мороз, Красный Нос»). Эти вещи знала наизусть моя мама» (5, 236). Знакомство в совсем юном возрасте (сначала со слуха) с названными поэтами было важным воспоминанием ее жизни, что нашло отражение в биографических набросках Ахматовой (5, 218). Значимая для Ахматовой царскосельская тематика также не могла не ассоциироваться с Державиным, прожившим и прослужившим в Петербурге и при дворе значительную часть своей жизни и отразившим ее в своей поэзии. Строка «Здесь столь лир повешено на ветки » из стихотворения «Все души милых на высоких звездах » вызывает в памяти и «лиру» Державина.

Сохранился чертеж Ахматовой: «Дорожки. В парке девять дорожек». На чертеже в центре — в кругу — имя Пушкина, девять дорожек отходят от круга, на них имена Державина, Карамзина, Жуковского, Чаадаева, Лермонтова, Тютчева, Анненского, Гумилева и Ахматовой. Дата — 1961». Ощущая себя наследницей богатейшей русской поэзии, центральным звеном которой, по ее мнению, является творчество Пушкина, Ахматова у истоков этой традиции видит Державина: Наследница От Сарскосельских лип Пушкин Казалось мне, что песня спета Средь этих опустелых зал. О, кто бы мне тогда сказал, Что я наследую все это: Фелицу, лебедя, мосты И все китайские затеи, Дворца сквозные галереи И липы дивной красоты. И даже собственную тень, Всю искаженную от страха, И покаянную рубаху, И замогильную сирень (2 (2), 21). Стихотворения Державина «Фелица», «Лебедь» и их образность фактически упоминаются через прозрачные аллюзии — важнейшие темы поэзии великого предшественника Ахматовой. Характер лирического пейзажа Царского Села сближает обоих поэтов. В своей «Царскосельской поэме «Русский Трианон», по мнению исследователя, «Ахматова утверждает в гении Пушкина связь с подготовившим его появление XVIII веком («Старик Державин нас заметил / И, в гроб сходя, благословил») &l ; >» и Державиным прежде всего. Опыт Державина оказался востребованным и в один из многих тяжелых периодов биографии Ахматовой. «Стихи, написанные в 1949—1950 гг. и опубликованные в журнале «Огонек», Ахматова называла «мои державинские подражания», имея в виду оду Державина «Фелице», где он воспел Екатерину II, будучи отдан под суд». Имя Державина и его цитаты встречаются и в «Пушкинских штудиях» Ахматовой (6; 30, 125, 129, 132, 198). Еще один сближающий обоих поэтов план — высокая религиозная образность ряда произведений Ахматовой революционной эпохи и последующих лет, в частности, переосмысление образов Ветхого Завета, к которому многократно обращался и Державин (используя при этом характерные для него стилевые средства, разрабатывая в некоторых случаях гражданскую тематику). Исследователем отмечено и следующее: «Вещность» поэзии Г.Р. Державина, его чувственная влюбленность в предметы зримого мира близки &l ; > акмеизму». Это одно из условий характерной для державинской традиции установки на словесную живопись. Сложным и даже парадоксальным для восприятия читателя-христианина, в целом, очевидно, принимающего личность и творчество Ахматовой, является стихотворение «Лотова жена» («21 февраля 1924 Петербург, Казанская, 2» — как значится у автора), содержащего, на первый взгляд, слишком «вольное» и «далекое» от источника переосмысление образа книги Бытия. Многоплановость и острота заявленной в произведении тематики подчеркиваются названием журнала, где оно впервые было опубликовано – «Русский современник». «Журнал «Русский современник», который издавали К.И. Чуковский, Е.И. Замятин, А.Н. Тихонов, А.М. Эфрос при участии А.М. Горького (печатался в Ленинграде и Москве ) подвергся жестокой критике, в том числе и за стихи Ахматовой, опубликованные в № 1 («Лотова жена» и «Новогодняя баллада»). Критика усилилась после блистательных вечеров журнала, в которых участвовала и Ахматова».

Произведение было для поэта особенно значимым, включалось в разные сборники . «В сборнике «Из шести книг» стихотворение входило в цикл из двух стихотворений (1. «Рахиль») под заглавием «Из книги Бытия». В книге «Бег времени». вошло в цикл из трех стихотворений (3. «Мелхола»), под заглавием «Библейские стихи» (раздел «Из книги «A o Domi i»»)» (1, 887). Любопытно, что и название книги «A o Domi i» («В лето Господне»), подчеркивающее ее современность и злободневность, создает образ «беспристрастного», «добру и злу внимающего равнодушно» летописца-монаха или библейского хроникера. Это еще один штрих того, как по-новому, в содержательном и стилевом планах, воплощается Ахматовой прочно закрепившаяся за ней тема женщины и женской любви. Одной из важных вех ее поэтического творчества стало стихотворение «Когда в тоске самоубийства », написанное в 1917 и, по-видимому, в начале 1918 года (к нему она возвращалась и позже; сохранилась также аудиозапись авторского чтения этого произведения). Лирическая героиня Ахматовой, по сути дела, идя вслед за Христом, трижды искушавшимся Сатаной, выдерживает, очевидно, сильное, ибо многие ему поддались, искушение мыслью бросить Родину и уехать за границу: Мне голос был. Он звал утешно, Он говорил: «Иди сюда, Оставь свой край глухой и грешный, Оставь Россию навсегда » Но равнодушно и спокойно Руками я замкнула слух, Чтоб этой речью недостойной Не осквернился скорбный дух (1, 316). Так темы патриотизма и веры (напомним, что, согласно православному миросозерцанию, Отечество земное — прообраз и символ Отечества Небесного) исключительно ярко обозначились в лирике Ахматовой в трагическую революционную эпоху. Многие аналогичные примеры обнаруживаются как в дооктябрьских ее произведениях («Думали: нищие мы, нету у нас ничего »), так и в более поздних («Согражданам» и др.). Именно это, лирическое, субъективное переживание патриотической темы, с нашей точки зрения, одно из важнейших аспектов содержания стихотворения «Лотова жена». Более всего оно заметно при анализе переосмысления поэтом исходного библейского образа. Его значимость специально подчеркивается эпиграфом: «Жена же Лотова оглянулась позади его и стала соляным столпом» (Бытие XIX). В ранней редакции эпиграф был дан по-церковнославянски, еще более выразительно, объективно вызывая литургические ассоциации: «И озреся жена его вспять, и бысть столп слан». Обращение к книге Бытия помогает выявить некоторые характерные особенности образного строя стихотворения Ахматовой. Любопытно, что разлука с Содомом, в котором только что едва не были осквернены его не знавшие мужа дочери, нелегко далась и праведному Лоту. Как сказано, «Ангелы начали торопить Лота &l ; > И как он медлил, то мужи те , по милости к нему Господней, взяли за руку его и жену его, и двух дочерей его, и вывели его и поставили его вне города» (Бытие 19:15, 16). Зятья Лота, думая, что его предупреждение о гибели города — шутка, со своими семьями вообще идти отказались. Что говорить о жене Лота, которая, возможно, и не вполне понимала (не успела) смысл внезапно разворачивающихся серьезнейших событий! С этим связана огромная психологическая правда созданного Ахматовой образа .

Смешно даже подумать, чтобы дама в таком платье могла войти в соприкосновение с реальной землей или водой или воздухом (Д.К. Джером. Трое в одной лодке, не считая собаки). Интертекстуальный анализ еще один вид герменевтической работы с текстом (особенно постмодернистским), используемый в распредмечивающем понимании. Определите, к какому слою текстовой информации может быть отнесен эпиграф предложенного ниже стихотворения А. Ахматовой: к содержательно-фактуальному (указывает на какой-либо социальный, психологический, культурный факт); кPсодержательно-концептуальному (выявляет идею, концепцию произведения); содержательно-подтекстовому (требует от читателя заполнения смоделированной автором лакуны в тексте). Найдите произведения, эпиграф к которым входит в другой вид текстовой информации. ЛОТОВА ЖЕНА Жена же Лотова оглянулась позади его и стала соляным столпом Книга Бытия И праведник шел за посланником Бога, Огромный и светлый, по черной горе. Но громко жене говорила тревога: Не поздно, ты можешь еще посмотреть На красные башни родного Содома, На площадь, где пела, на двор, где пряла, На окна пустые высокого дома, Где милому мужу детей родила

Тема и идея стихотворения лебедь державин

Войти через uID

Пушкинскую эпоху называют золотым веком русской поэзии не только благодаря А.С. Пушкину. В это же время творили прекрасные поэты – Державин, Батюшков, Жуковский, Баратынский, баснописец Крылов, начинали писать Лермонтов и Тютчев.

Г.Р. Державин был непосредственным предшественником Пушкина. Он был славой XVIII в., его боготворили, им восхищались. Можно сказать, что слава Державина перешла к Пушкину.

Я не случайно начала рассказ с Пушкина, ведь Александр Сергеевич продолжил тему поэта и поэзии, о которой в своём стихотворении «Лебедь» повествует Г.Р. Державин. Тема поэта и поэзии присутствует у многих писателей, и каждый из них по-разному к ней относится. Об отношение Державина к этой теме я узнала, прочитав его высказывание, написанное от третьего лица, о стихотворении «Лебедь»: «Непростительно бы было так самохвальствовать, но как Гораций и прочие древние поэты присвоили себе сие преимущество, то и он тем пользуется, не думая быть осуждённым за то своими соотечественниками, тем паче, что поэзия его – истинная картина натуры». Стихотворение «Лебедь» — вольный перевод оды Горация – был написан в 1804 году. Стихотворение обладает прекрасной звукописью, изумительной изобразительностью и очень серьёзным содержанием.

В своём анализе я проследила, какие изобразительные средства использовал поэт, как он описал состояние лирического героя, определила особенности языка, синтаксиса, ритмического состояния.

С первой строфы видна необычайная сила и красота звучания стихотворения, его ритмичность.

Необычайным я пареньем

От тленна мира отделюсь,

С душой бессмертною и пеньем,

Как лебедь в воздух поднимусь. –

так он начал своего «Лебедя». Эпитеты: «необычайное паренье», «бессмертная душа» внушает мысль о том, что Державин уверен в своём величии и бессмертии.

В третьей строфе Державин объясняет, почему он превращается в лебедя, его не как всех других «заключит гробница», нет, с ним этого не произойдёт. Он не гонится за карьерой ( «Другим вельможам я не равен»), хотя и происходит от бедных помещиков («Хоть родом я не славен»)

Хоть родом я не славен,

Но будучи любимец муз,

Другим вельможам я не равен

И самой смертью предпочтусь.

Да, он не ровня вельможам, его душа намного богаче, его труды не забудут, его будут знать вечно.

В четвёртой строфе Державин продолжает раскрывать тему своей «особенности»: «Не заключит меня гробница, средь звёзд не превращусь я в прах…». Он сравнивает себя с цевницей (свирель), прекрасно осознавая, что его ещё долго не забудут, ведь своими произведениями он продлил себе жизнь на многие века.

В пятой строфе, где Державин описывает своё превращение:

И се уж кожа, зрю, перната

Вкруг стан обтягивает мой;

Пух на груди, спина крылата,

Лебяжьей лоснюсь белизной.

Мы видим полное превращение писателя в лебедя. В этой строфе прекрасная звукопись, благодаря использованию старославянских слов. (В стихотворении очень много старославянизмов, которые придают ему торжественность: «зрю», «россов», «днесь», «перстом», «рекут», «нетленный», «прах», «тленна», «бранью», «главою» — неполногласие)._

В следующем четверостишье поэт «делится впечатлениями» от принятого образа:

Лечу, парю – и под собою

Моря леса, мир вижу весь;

Как холм, он высится главою,

Чтобы услышать Бога песнь.

Державин сравнивает мир с холмом, который возвышается над всем, чтобы услышать слово Бога.

В восьмой строфе Державин предполагает, как к нему будут относиться потом, когда все его узнают. Его слова можно воспринять и как собственную оценку себя и своих достижений:

Вот тот летит, что, строя лиру,

Языком сердца говорил

И, проповедуя мир миру,

Себя всех счастьем веселил.

В заслугу себе он ставит искренность, задачей поэта считает проповедь миру.

В последней строфе Державин говорит друзьям, что не надо пышных похорон, не надо хора, ведь он не мёртв, он всего лишь «мнимый мертвец», его душа будет жить, пока не забудут его стихи, тот, кого помнят, живёт вечно.

В этом стихотворении, которое напоминает греческое предание о том, что души поэтов после смерти превращаются в лебедей, мы видим, что Державин знал себе цену как поэту и понимал, что останется он в памяти людей не как вельможа, а как великий поэт.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector