Тарас бульба гоголь

Редакция 1842 г.

— А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии? — Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.

Сыновья его только что слезли с коней. Это были два дюжие молодца, еще смотревшие исподлобья, как недавно выпущенные семинаристы. Крепкие, здоровые лица их были покрыты первым пухом волос, которого еще не касалась бритва. Они были очень смущены таким приемом отца и стояли неподвижно, потупив глаза в землю.

— Стойте, стойте! Дайте мне разглядеть вас хорошенько, — продолжал он, поворачивая их, — какие же длинные на вас свитки1! Экие свитки! Таких свиток еще и на свете не было. А побеги который-нибудь из вас! я посмотрю, не шлепнется ли он на землю, запутавшися в полы.

— Не смейся, не смейся, батьку! — сказал наконец старший из них.

— Смотри ты, какой пышный! А отчего ж бы не смеяться?

— Да так, хоть ты мне и батько, а как будешь смеяться, то, ей-богу, поколочу!

— Ах ты, сякой-такой сын! Как, батька. — сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад.

— Да хоть и батька. За обиду не посмотрю и не уважу никого.

— Как же хочешь ты со мною биться? разве на кулаки?

— Да уж на чем бы то ни было.

— Ну, давай на кулаки! — говорил Тарас Бульба, засучив рукава, — посмотрю я, что за человек ты в кулаке!

И отец с сыном, вместо приветствия после давней отлучки, начали насаживать друг другу тумаки и в бока, и в поясницу, и в грудь, то отступая и оглядываясь, то вновь наступая.

— Смотрите, добрые люди: одурел старый! совсем спятил с ума! — говорила бледная, худощавая и добрая мать их, стоявшая у порога и не успевшая еще обнять ненаглядных детей своих. — Дети приехали домой, больше году их не видали, а он задумал невесть что: на кулаки биться!

— Да он славно бьется! — говорил Бульба, остановившись. — Ей-богу, хорошо! — продолжал он, немного оправляясь, — так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! — И отец с сыном стали целоваться. — Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил; никому не спускай! А все-таки на тебе смешное убранство: что это за веревка висит? А ты, бейбас, что стоишь и руки опустил? — говорил он, обращаясь к младшему, — что ж ты, собачий сын, не колотишь меня?

— Вот еще что выдумал! — говорила мать, обнимавшая между тем младшего. — И придет же в голову этакое, чтобы дитя родное било отца. Да будто и до того теперь: дитя молодое, проехало столько пути, утомилось (это дитя было двадцати с лишком лет и ровно в сажень ростом), ему бы теперь нужно опочить и поесть чего-нибудь, а он заставляет его биться!

— Э, да ты мазунчик, как я вижу! — говорил Бульба. -Не слушай, сынку, матери: она-баба, она ничего не знает. Какая вам нежба? Ваша нежба — чистое поле да добрый конь: вот ваша нежба! А видите вот эту саблю? вот ваша матерь! Это все дрянь, чем набивают головы ваши; и академия, и все те книжки, буквари, и философия — все это ка зна що, я плевать на все это! — Здесь Бульба пригнал в строку такое слово, которое даже не употребляется в печати. — А вот, лучше, я вас на той же неделе отправлю на Запорожье. Вот где наука так наука! Там вам школа; там только наберетесь разуму.

— И всего только одну неделю быть им дома? — говорила жалостно, со слезами на глазах, худощавая старуха мать. — И погулять им, бедным, не удастся; не удастся и дому родного узнать, и мне не удастся наглядеться на них!

— Полно, полно выть, старуха! Козак не на то, чтобы возиться с бабами. Ты бы спрятала их обоих себе под юбку, да и сидела бы на них, как на куриных яйцах. Ступай, ступай, да ставь нам скорее на стол все, что есть. Не нужно пампушек, медовиков, маковников и других пундиков; тащи нам всего барана, козу давай, меды сорокалетние! Да горелки побольше, не с выдумками горелки, не с изюмом и всякими вытребеньками, а чистой, пенной горелки, чтобы играла и шипела как бешеная.

Бульба повел сыновей своих в светлицу, откуда проворно выбежали две красивые девки-прислужницы в червонных монистах, прибиравшие комнаты. Они, как видно, испугались приезда паничей, не любивших спускать никому, или же просто хотели соблюсти свой женский обычай: вскрикнуть и броситься опрометью, увидевши мужчину, и потому долго закрываться от сильного стыда рукавом. Светлица была убрана во вкусе того времени, о котором живые намеки остались только в песнях да в народных думах, уже не поющихся более на Украйне бородатыми старцами-слепцами в сопровождении тихого треньканья бандуры, в виду обступившего народа; во вкусе того бранного, трудного времени, когда начались разыгрываться схватки и битвы на Украйне за унию. Все было чисто, вымазано цветной глиною. На стенах — сабли, нагайки, сетки для птиц, невода и ружья, хитро обделанный рог для пороху, золотая уздечка на коня и путы с серебряными бляхами. Окна в светлице были маленькие, с круглыми тусклыми стеклами, какие встречаются ныне только в старинных церквах, сквозь которые иначе нельзя было глядеть, как приподняв надвижное стекло. Вокруг окон и дверей были красные отводы. На полках по углам стояли кувшины, бутыли и фляжки зеленого и синего стекла, резные серебряные кубки, позолоченные чарки всякой работы: венецейской, турецкой, черкесской, зашедшие в светлицу Бульбы всякими путями, через третьи и четвертые руки, что было весьма обыкновенно в те удалые времена. Берестовые скамьи вокруг всей комнаты; огромный стол под образами в парадном углу; широкая печь с запечьями, уступами и выступами, покрытая цветными пестрыми изразцами, — все это было очень знакомо нашим двум молодцам, приходившим каждый год домой на каникулярное время; приходившим потому, что у них не было еще коней, и потому, что не в обычае было позволять школярам ездить верхом. У них были только длинные чубы, за которые мог выдрать их всякий козак, носивший оружие. Бульба только при выпуске их послал им из табуна своего пару молодых жеребцов.

Бульба по случаю приезда сыновей велел созвать всех сотников и весь полковой чин, кто только был налицо; и когда пришли двое из них и есаул Дмитро Товкач, старый его товарищ, он им тот же час представил сыновей, говоря: «Вот смотрите, какие молодцы! На Сечь их скоро пошлю». Гости поздравили и Бульбу, и обоих юношей и сказали им, что доброе дело делают и что нет лучшей науки для молодого человека, как Запорожская Сечь.

— Ну ж, паны-браты, садись всякий, где кому лучше, за стол. Ну, сынки! прежде всего выпьем горелки! — так говорил Бульба. — Боже, благослови! Будьте здоровы, сынки: и ты, Остап, и ты, Андрий! Дай же боже, чтоб вы на войне всегда были удачливы! Чтобы бусурменов били, и турков бы били, и татарву били бы; когда и ляхи начнут что против веры нашей чинить, то и ляхов бы били! Ну, подставляй свою чарку; что, хороша горелка? А как по-латыни горелка? То-то, сынку, дурни были латынцы: они и не знали, есть ли на свете горелка. Как, бишь, того звали, что латинские вирши писал? Я грамоте разумею не сильно, а потому и не знаю: Гораций, что ли?

«Вишь, какой батько! — подумал про себя старший сын, Остап, — все старый, собака, знает, а еще и прикидывается».

— Я думаю, архимандрит не давал вам и понюхать горелки, — продолжал Тарас. — А признайтесь, сынки, крепко стегали вас березовыми и свежим вишняком по спине и по всему, что ни есть у козака? А может, так как вы сделались уже слишком разумные, так, может, и плетюганами пороли? Чай, не только по субботам, а доставалось и в середу и в четверги?

— Нечего, батько, вспоминать, что было, — отвечал хладнокровно Остап, — что было, то прошло!

— Пусть теперь попробует!- сказал Андрий. — Пускай только теперь кто-нибудь зацепит. Вот пусть только подвернется теперь какая-нибудь татарва, будет знать она, что за вещь козацкая сабля!

— Добре, сынку! ей-богу, добре! Да когда на то пошло, то и я с вами еду! ей-богу, еду! Какого дьявола мне здесь ждать? Чтоб я стал гречкосеем, домоводом, глядеть за овцами да за свиньями да бабиться с женой? Да пропади она: я козак, не хочу! Так что же, что нет войны? Я так поеду с вами на Запорожье, погулять. Ей-богу, поеду! — И старый Бульба мало-помалу горячился, горячился, наконец рассердился совсем, встал из-за стола и, приосанившись, топнул ногою. — Затра же едем! Зачем откладывать! Какого врага мы можем здесь высидеть? На что нам эта хата? К чему нам все это? На что эти горшки? — Сказавши это, он начал колотить и швырять горшки и фляжки.

Бедная старушка, привыкшая уже к таким поступкам своего мужа, печально глядела, сидя на лавке. Она не смела ничего говорить; но услыша о таком страшном для нее решении, она не могла удержаться от слез; взглянула на детей своих, с которыми угрожала ей такая скорая разлука, — и никто бы не мог описать всей безмолвной силы ее горести, которая, казалось, трепетала в глазах ее и в судорожно сжатых губах.

Бульба был упрям страшно. Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый ХV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак). Это было, точно, необыкновенное явленье русской силы: его вышибло из народной груди огниво бед. Вместо прежних уделов, мелких городков, наполненных псарями и ловчими, вместо враждующих и торгующих городами мелких князей возникли грозные селения, курени и околицы, связанные общей опасностью и ненавистью против нехристианских хищников. Уже известно всем из истории, как их вечная борьба и беспокойная жизнь спасли Европу от неукротимых набегов, грозивших ее опрокинуть. Короли польские, очутившиеся, наместо удельных князей, властителями сих пространных земель, хотя отдаленными и слабыми, поняли значенье козаков и выгоды таковой бранной сторожевой жизни. Они поощряли их и льстили сему расположению. Под их отдаленною властью гетьманы, избранные из среды самих же козаков, преобразовали околицы и курени в полки и правильные округи. Это не было строевое собранное войско, его бы никто не увидал; но в случае войны и общего движенья в восемь дней, не больше, всякий являлся на коне, во всем своем вооружении, получа один только червонец платы от короля, — и в две недели набиралось такое войско, какого бы не в силах были набрать никакие рекрутские наборы. Кончился поход — воин уходил в луга и пашни, на днепровские перевозы, ловил рыбу, торговал, варил пиво и был вольный козак. Современные иноземцы дивились тогда справедливо необыкновенным способностям его. Не было ремесла, которого бы не знал козак: накурить вина, снарядить телегу, намолоть пороху, справить кузнецкую, слесарную работу и, в прибавку к тому, гулять напропалую, пить и бражничать, как только может один русский, — все это было ему по плечу. Кроме рейстровых козаков, считавших обязанностью являться во время войны, можно было во всякое время, в случае большой потребности, набрать целые толпы охочекомонных: стоило только есаулам пройти по рынкам и площадям всех сел и местечек и прокричать во весь голос, ставши на телегу: «Эй вы, пивники, броварники! полно вам пиво варить, да валяться по запечьям, да кормить своим жирным телом мух! Ступайте славы рыцарской и чести добиваться! Вы, плугари, гречкосеи, овцепасы, баболюбы! полно вам за плугом ходить, да пачкатъ в земле свои желтые чеботы, да подбираться к жинкам и губить силу рыцарскую! Пора доставать козацкой славы!» И слова эти были как искры, падавшие на сухое дерево. Пахарь ломал свой плуг, бровари и пивовары кидали свои кади и разбивали бочки, ремесленник и торгаш посылал к черту и ремесло и лавку, бил горшки в доме. И все, что ни было, садилось на коня. Словом, русский характер получил здесь могучий, широкий размах, дюжую наружность.

История создания «Тараса Бульбы»

Николай Гоголь родился в Полтавской губернии. Там он провёл своё детство и юность, а позже переехал в Петербург. Но история и обычаи родного края продолжали интересовать писателя на протяжении всего творческого пути. «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Вий» и другие произведения описывают обычаи и ментальность украинского народа. В повести «Тарас Бульба» история Украины преломляется через лирическое творческое сознание самого автора.

Идея «Тараса Бульбы» появилась у Гоголя примерно в 1830 годах. Известно, что над текстом писатель работал около 10 лет, но окончательной правки повесть так и не получила. В 1835 году в сборнике «Миргород» была опубликована авторская рукопись, но уже в 1842 выходит другая редакция произведения. Следует сказать, что Гоголь был не очень доволен напечатанным вариантом, не считая внесённые правки окончательными. Гоголь переписывал произведение около восьми раз.

Гоголь продолжал работать над рукописью. Среди значительных изменений можно заметить увеличение объёма повести: к первоначальным девяти главам было добавлено ещё три. Критики отмечают, что в новой версии герои стали более фактурными, добавились яркие описания батальных сцен, появились новые подробности из жизни на Сечи. Автор вычитывал каждое слово, стремясь найти то сочетание, которое наиболее полно раскрыло бы не только его писательский талант и характеры героев, но и своеобразие украинского сознания.

История создания «Тараса Бульбы» по-настоящему интересна. Гоголь ответственно подошёл к задаче: известно, что автор с помощью газет обращался к читателям с просьбой передать ему ранее неопубликованные сведения об истории Украины, рукописи из личных архивов, воспоминания и прочее. Кроме этого, среди источников можно назвать «описание Украины» под редакцией Боплана, «Историю о козаках запорожских» (Мышецкий) и списки украинских летописей (например, летописи Самовидца, Г. Грабянки и Величко). Все почерпнутые сведения смотрелись бы непоэтично и неэмоционально без одного, невероятно важного, составляющего. Сухие факты истории не могли полностью удовлетворить писателя, который стремился понять и отразить в произведении идеалы прошедшей эпохи.

Николай Васильевич Гоголь очень ценил народное творчество и фольклор. Украинские песни и думы стали основой для создания национального колорита повести и характеров героев. Например, образ Андрия схож с образами Саввы Чалого и отступника Тетеренки из одноимённых песен. Из дум были почерпнуты и бытовые детали, сюжетные ходы и мотивы. И, если ориентация на исторические факты в повести не вызывает сомнений, то в случае с фольклором нужно дать некоторое разъяснение. Влияние народного творчества заметно не только на повествовательном, но и на структурном уровне текста. Так, в тексте с лёгкостью можно найти яркие эпитеты и сравнения («как хлебный колос, подрезанный серпом…», «чёрные брови, как траурный бархат…»).

В монологе панночки есть и часто встречающиеся в народных песнях риторические вопросы: «Не достойна ли я вечных сожалений? Не несчастна ли мать, родившая меня на свет? Не горькая ли доля пришлась на часть мне?» Нанизывание предложений с союзом «и» также характерно для фольклора: «И она опустила свою руку, и положила хлеб, и… смотрела ему в очи». Благодаря песням сам художественный язык повести становится более лиричным.

Гоголь неслучайно обращается к истории. Будучи образованным человеком, Гоголь понимал, насколько важным для конкретного человека и народа является прошлое. Однако не стоит расценивать «Тараса Бульбу» как историческую повесть. В текст произведения органично вплетается фантастика, гипербола и идеализация образов. История повести «Тарас Бульба» отличается сложностью и противоречиями, но это нисколько не умаляет художественную ценность произведения.

Образ Тараса Бульбы

В 1842 году Н.В. Гоголь написал повесть «Тарас Бульба», которая впоследствии вошла в его сборник «Миргород». В повести Николай Васильевич показал в главном герое настоящего патриота, защитника родной земли.

Тарас Бульба – истинный казак. Весь его облик был «создан для бранной тревоги», он «отличался грубой прямотой своего нрава» и больше всего «любил простую жизнь козаков», поэтому Запорожская Сечь является для него настоящим домом, поэтому большую часть времени он проводит там, не торопясь к жене, и именно поэтому тотчас

Старый казак считал себя истинным защитником православия и не терпел роскоши и богатства в любом виде. Относясь с недоверием ко всему новому, не любя учение, Тарас понимает необходимость образования в условиях нового времени. Именно с

Жизнь старого казака заканчивается трагически, на костре, но и здесь он ведет себя как истинный герой, заботясь не об облегчении своей участи, а о жизни других казаков: «но не на костер глядел Тарас, не об огне он думал, которым собирались жечь его; глядел он, сердечный, в ту сторону, где отстреливались козаки: ему с высоты все было видно как на ладони».

По силе и мощи Тараса Бульбу можно сопоставить с былинным богатырем, старый казак – само воплощение русской силы, и «разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы пересилила русскую силу».

В повести «Тарас Бульба» Н.В. Гоголь охарактеризовал в образе главного персонажа настоящего национального героя. Для писателя самым важным явилась не историческая обоснованность событий, а исполинская сила, богатырство главного героя, желание Тараса Бульбы защищать родину до последней капли крови.

Нет такой силы, которая пересилила бы русскую силу.

Тарас Бульба – герой, подобный героям героического эпоса древности. Он силен и хитер, нет для него выше ценности в жизни, чем товарищество: «Нет уз святее товарищества! Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: любит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови, может только один человек».

Для Тараса Бульбы нет понятия «семья» в привычном смысле этого слова. Любить жену, быть рядом с ней значит обабиться, перестать быть настоящим казаком. Не может он терпеть бездействия, хочется ему проверить своих детей в деле, в бою. Ради этого и совершает он переворот в Сечи. Тарасу довелось увидеть детей в бою, и он мог радоваться: «В один месяц возмужали и совершенно переродились только что оперившиеся птенцы и стали мужами». Остап казался прирожденным воином, обладал в бою хладнокровием. Тарас считал, что из него «будет добрый полковник, да еще такой, что и батька за пояс заткнет». Андрий в бою не размышлял, шел на то, «на что никогда бы не решился хладнокровный и разумный». Как говорил Тарас, «не Остап, а добрый, добрый также вояка», правда, он же говорил сыну: «Не доведут тебя бабы до добра».

Оба пророчества отца сбылись. Остап в двадцать два года становится куренным атаманом. Андрий предал, полюбив. Убив Андрия, Тарас жалеет о том, что сын «пропал бесславно, как подлая собака!». Всего двое у него сыновей, но и Остапа убил бы Тарас не задумываясь, если бы предал он свою веру, свою родину, товарищей. Одного сына отец покарал за предательство, другого на его глазах взяли в плен. Чудом выживший в этом бою Тарас пробирается в Варшаву и присутствует при казни Остапа. И, как в бою, одобрительно повторял Тарас: «Добре, сынку, добре!» Не подвел его второй сын, гордо мог смотреть на людей Тарас, и, рискуя своей жизнью, ответил на душевный крик Остапа: «Слышу!» Он не только услышал последний крик Остапа, но и отомстил за его смерть. Тарас выжег восемнадцать местечек, сжигали женщин, детей. «Это вам, вражьи ляхи, поминки по Остапе!» – приговаривал Тарас. «Даже самим козакам казалась чрезмерною его беспощадная свирепость и жестокость», месть за сыновей.

Тараса пленили и заживо сожгли, но и на костре он думал о товарищах. «Да разве найдутся на свете такие огни, муки и такая сила, которая бы пересилила русскую силу!»

«Творческая история создания «Тараса Бульбы»»

«Тарас Бульба» имеет большую и сложную творческую историю. Он был впервые напечатан в 1835 году в сборнике «Миргород». В 1842 году во втором томе своих «Сочинений» Гоголь поместил «Тараса Бульбу» в новой, коренным образом переделанной редакции. Работа над этим произведением продолжалась с перерывами девять лет: с 1833-го года до 1842. Между первой и второй редакциями «Тараса Бульбы» был написан ряд промежуточных редакций некоторых глав. Написав и даже напечатав свое произведение, Гоголь никогда не считал свою работу над ним законченной, продолжал неутомимо совершенствовать его. Вот почему произведения этого писателя имеют такое множество редакций.

«Миргородская» редакция «Тараса Бульбы» представляла собой во многом еще незрелое произведение. Схематически очерченные образы, как бы нарочито не развернутые конфликты, стилистическая недовершенность — все это нуждалось в существенной доработке.

Интерес Гоголя к украинской истории после 1835 года нисколько не ослабевал, а порой даже приобретал особую остроту, как это было, например, в 1839 году.

«Малороссийские песни со мною,— сообщает он историку Погодину в середине августа этого года из Мариенбада.— Запасаюсь и тщусь сколько возможно надышаться стариной». Гоголь в это время размышляет об Украине, ее истории, ее людях, и новые творческие замыслы будоражат его сознание. В конце августа того же года он пишет критику Шевыреву: «Передо мною выясниваются и проходят поэтическим строем времена казачества и, если я ничего не сделаю из этого, то я буду большой дурак. Малороссийские ли песни, которые теперь у меня под рукою, навеяли их или на душу мою нашло само собою ясновидение прошедшего, только я чую много того, что ныне редко случается. Благослови!»

Усилившийся осенью 1839 года интерес Гоголя к истории и к фольклору был связан с задуманной им драмой из украинской истории «Выбритый ус», а также с работой над второй редакцией «Тараса Бульбы». Пришлось снова обратиться к написанным в различное время черновым наброскам новой редакции, заново многое переосмысливать, устранять некоторые, случайно вкравшиеся противоречия и т. д. Интенсивная работа продолжалась в течение трех лет: с осени 1839 года до лета 1842 года.

Вторая редакция «Тараса Бульбы» создавалась одновременно с работой Гоголя над первым томом «Мертвых душ», то есть в период наибольшей идейно-художественной зрелости писателя. Эта редакция стала глубже по своей идее, своему демократическому пафосу, совершеннее в художественном отношении.

Чрезвычайно характерна эволюция, которую претерпела повесть. Во второй редакции она значительно расширилась в своем объеме. Вместо девяти глав в первой редакции — двенадцать глав во второй. Появились новые персонажи, конфликты, ситуации. Существенно обогатился историко-бытовой фон повести, были введены новые подробности в описании Сечи, сражений, заново написана сцена выборов кошевого, намного расширена картина осады Дубно и т. п.

Самое же главное в другом. В первой, «миргородской» редакции «Тараса Бульбы» движение украинского казачества против польской шляхты еще не было осмыслено в масштабе общенародной освободительной борьбы. Именно это обстоятельство побудило Гоголя к коренной переработке всего произведения. В то время как в «миргородской» редакции «многие струны исторической жизни Малороссии» остались, по словам Белинского, «нетронутыми», в новой редакции автор исчерпал «всю жизнь исторической Малороссии». Ярче и полнее раскрывается здесь тема народно-освободительного движения, и повесть в еще большей мере приобретает характер народно-героической эпопеи.

С подлинно эпическим размахом написаны во второй редакции батальные сцены.

Вышколенному, но разобщенному воинству польской шляхты, в котором каждый отвечает только за себя, Гоголь противопоставляет сомкнутый, железный, проникнутый единым порывом строй запорожцев. Внимание писателя почти не фиксируется на том, как сражается тот или иной казак. Гоголь неизменно подчеркивает слитность, общность, мощь всей Запорожской рати. Вспомним эпизод из первой редакции, когда казаки «под свист пуль» несутся «вдохновенно» на врага: «. без всякого теоретического понятия о регулярности, они шли с изумительной регулярностью, как будто бы происходившею от того, что сердца их и страсти били в один такт единством всеобщей мысли. Ни один не отделялся; нигде не разрывалась эта масса». «То было зрелище,— продолжает Гоголь,— которое могло быть достойно передано лишь кистью живописца. Французский инженер, воевавший на стороне врагов Сечи, бросил фитиль, которым готовился зажигать пушки, и, забывшись, стал бить в ладони и кричать: «браво, месье запороги!»

Этот яркий, но несколько театральный эпизод претерпел затем существенную эволюцию. Он развертывается здесь в большую батальную картину, эпическую по своей широте.

Подвергается серьезной переработке образ Тараса Бульбы: он становится социально более выразительным и психологически цельным. Если в «миргородской» редакции он перессорился со своими товарищами из-за неравного дележа добычи — деталь, явно противоречившая героическому характеру Тараса Бульбы,— то в окончательном тексте повести он «перессорился с теми из своих товарищей, которые были наклонны к варшавской стороне, называя их хо-лопьями польских панов». Подобное усиление идейного акцента мы находим и в ряде других случаев. Из «охотника до набегов и бунтов» Тарас превращается в «законного» защитника угнетенного народа. Усиливается патриотическое звучание образа. Именно во второй редакции Тарас произносит свою знаменитую речь о том, «что такое есть наше товарищество».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: