Сын Цветаевой Георгий Эфрон

Военная страница жизни Георгия Эфрона :: список публикаций
Федоренко Марина Николаевна (Феодосия, Украина)
начало ::продолжение::окончание

Мальчиков нужно баловать, – им может быть на войну придется», – писала Марина Цветаева, когда ее сыну Георгию еще не исполнилось и двух месяцев [1; 353]. Уже тогда поэтесса предчувствовала трагическую судьбу сына. Георгию Эфрону было суждено прожить яркую, но непродолжительную жизнь: родиться в Чехии, вырасти во Франции, в 14 лет (в 1939 году) впервые приехать в Советский Союз. А в 19 лет погибнуть на фронте в Белоруссии.

О военной службе красноармейца Георгия Эфрона известно крайне мало. После смерти матери Мур (домашнее прозвище Эфрона) был ужасно одинок и заброшен, но держался за жизнь из последних сил. Проведя некоторое время в Чистопольском интернате для писательских детей, он отправился в Москву, а оттуда в Ташкент. В Ташкенте Георгий закончил 10 классов школы. В октябре 1943 года благодаря поддержке Алексея Николаевича Толстого возвратился в Москву.

А уже 26 ноября 1943 года Георгий был зачислен на факультет прозы Литературного института. Проучился он в Литературном институте чуть более трех месяцев. Но брони Литературный институт не давал, и в феврале 1944 года его призвали в армию. Три с половиной месяца он постигал военную науку в 84 запасном стрелковом полку в подмосковном Алабине. Последнее письмо Эфрона родным датируется 4 июля 1944 года.

В нем он писал: «Дорогие Лиля и Зина! Довольно давно Вам не писал; это объясняется тем, что в последнее время мы только и делаем, что движемся, движемся, движемся, почти безостановочно идем на запад: за два дня прошли свыше 130 км (пешком)! Теперь вот уже некоторое время, как я веду жизнь простого солдата, разделяя все ее тяготы и трудности.

История повторяется: и Ж. Ромэн, и Дюамель и Селин тоже были простыми солдатами, и это меня подбодряет!» [2; 195]. С тех пор никаких сведений о нем родные не получали. Позже и сестра Георгия Ариадна Эфрон, и его тетя Анастасия Цветаева отправляли запросы в Наркомат обороны. Однако ответ гласил, что Г. С. Эфрон не числится ни в списках раненых, ни в списках убитых, ни в списках пропавших без вести.

Только в 1973 году судьбой Георгия заинтересовался военный корреспондент, летчик Станислав Грибанов. В целях сбора сведений о боевом пути и обстоятельствах гибели Георгия Сергеевича Эфрона Грибанов вел переписку с Архивом Министерства обороны СССР, Военно-Медицинским музеем, бывшими солдатами и командирами 437 стрелкового полка, работниками медсанбатов и другими.

В результате этого поиска Грибановым было установлено, что 27 мая 1944 года Георгий Эфрон был зачислен в состав 7 стрелковой роты 3 стрелкового батальона 437 стрелкового полка 154 стрелковой дивизии, которая входила в состав 6-й армии I Прибалтийского фронта. В книге учета полка ему удалось обнаружить запись: «Красноармеец Георгий Эфрон убыл в медсанбат по ранению 7.7.1944 г.».

На этом след Георгия Эфрона исчез навсегда. Больше его следов в архивах не находили. Тот поиск нашел отражение в статье Грибанова «Строка Цветаевой», вышедшей в 1975 году в белорусском журнале «Неман» № 8 [3; 113-119].

Анастасия Цветаева высоко отозвалась об этой работе: -экопоселения Кубани-

«…В 1975 году в № 8 журнала «Неман» появилась статья подполковника С. В. Грибанова, проделавшего большую работу по следам Георгия Эфрона. Она называется «Строка Цветаевой»… Подполковник, военный корреспондент, любитель творчества Цветаевой, С. В. Грибанов поднял все сохранившиеся с тех лет документы, пересмотрев огромное количество бумаг, по многу месяцев сидел в военных архивах, нашел людей, в боях знавших Мура. Их отзыв: «В бою – бесстрашен»… В архиве ЦГАЛИ сестра Мура Аля оставила десятки документов и писем этого многотрудного поиска С. Грибанова» [4; 708-709].

Чуть позже Грибанов свои сведения о Георгии Эфроне передал Витебскому областному военкомату, а затем Браславскому районному военкомату.

Станислав Грибанов также направил запрос и в Друйский (ныне Друевский) сельский Совет. На его территории действительно была могила неизвестного солдата, погибшего в тот же день, что и Эфрон. Об этом и сообщили заявителю. Станислав Викентьевич хорошо понимал, что нет никаких оснований считать это захоронение могилой сына Цветаевой. И, завершая свой материал о Георгии Эфроне в августовском номере журнала «Неман» за 1975 год, писал:

«Деревня Друйка… Это ведь там в последнюю атаку поднялся Георгий! Умер солдат от ран, поставили ему санитары временный фанерный треугольник со звездой – и ушел полк на запад. Имя дожди размыли, ветер выветрил. А могилу люди сохранили. Может статься, что и не Георгий в ней – другой солдат» [5; 119].

Георгий Эфрон. 1941 г.

Ни к городу и ни к селу —
Езжай, мой сын, в свою страну, —
В край — всем краям наоборот! —
Куда назад идти — вперед
Идти, — особенно — тебе,
Руси не видывавшее
Дитя мое… Мое? Ее —
Дитя! То самое былье,
Которым порастает быль.
Землицу, стершуюся в пыль,
Ужель ребенку в колыбель
Нести в трясущихся горстях:
«Русь — этот прах, чти — этот прах!»
От неиспытанных утрат —
Иди — куда глаза глядят!
Всех стран — глаза, со всей земли —
Глаза, и синие твои
Глаза, в которые гляжусь:
В глаза, глядящие на Русь.
Да не поклонимся словам!
Русь — прадедам, Россия — нам,
Вам — просветители пещер —
Призывное: СССР, —
Не менее во тьме небес
Призывное, чем: SOS.
Нас родина не позовет!
Езжай, мой сын, домой — вперед –
В свой край, в свой век, в свой час, — от нас —
В Россию — вас, в Россию — масс,
В наш час — страну! в сей-час — страну!
В на — Марс — страну! в без-нас — страну!

Марина Цветаева
Январь 1932 г.

Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома
—Феодосия Цветаевых
—Коктебельские вечера
—Гостиная Цветаевых
—Марина Цветаева
—Анастасия Цветаева
— «Я жила на Бульварной» (АЦ)
—Дом-музей М. и А. Цветаевых
—Феодосия Марины Цветаевой
—Крым в судьбе М. Цветаевой
—Максимилиан Волошин
—Василий Дембовецкий
— —Константин Богаевский
—Литературная гостиная
—Гостевая книга музея
Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей
—Хронология М. Цветаевой
—Хронология А. Цветаевой
—Биография М. Цветаевой
—Биография А. Цветаевой
—Исследования и публикации
—Воспоминания А. Цветаевой
—Документальные фильмы
—Цветаевские фестивали
—Адрес музея и контакты
—Лента новостей музея
—Открытые фонды музея
—Музейная педагогика
—Ссылки на другие музеи

© 2011-2018 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым «Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник «Киммерия М. А. Волошина»

Марин Цветаев

Московская любовь парижского мальчика

…Родился 1 февраля 1925 года в Праге, почти четырнадцать лет провел во Франции. В 1939 году приехал вместе с матерью в Советский Союз. Пережил арест сестры Ариадны, арест отца (о его гибели он так и не узнает), самоубийство матери, две эвакуации и, наконец, был призван в Красную армию. Погиб в июле 1944-го на 1-м Прибалтийском фронте во время знаменитой операции «Багратион».

. А короткая жизнь была гораздо интереснее этой справки. В истории литературы Георгий Эфрон остался под домашним именем Мур. Уже внешность Мура изумляла окружающих. Высокий, крупного телосложения, в пятнадцать лет он казался по меньшей мере двадцатилетним. Манеры, привычки Мура выделяли его не меньше. Высокий, элегантно одетый, даже в московскую жару он носил костюм с галстуком. Для молодого человека тех лет – редкость. Москвичи тогда одевались скромно. Толстовки, простые рубахи, безрукавки, рабочие блузы, пролетарские кепки. Даже советская элита внешне мало отличалась от простых горожан. Роскошно одевались только некоторые актрисы МХАТа и Большого театра, да жены больших начальников, партийных, военных и хозяйственных. Зато их мужья носили полувоенные или военные френчи и гимнастерки, ничего лишнего.

Когда Мур со своим другом Митькой (Дмитрием Сеземаном) болтали по-французски, читали стихи Верлена и Малларме, прохожие оглядывались – иностранцы! В предвоенной Москве иностранец был редким, экзотичным явлением, как попугай в заснеженном русском лесу. Не только случайные прохожие принимали Мура за иностранца. Это было едва ли не общее мнение. «Не наш», – выдохнет Мария Белкина, будущий биограф Цветаевой. «Парижским мальчиком» назовет Мура Анна Ахматова. Одноклассники единодушно признают Георгия Эфрона «французом», хотя в его жилах не было ни капли французской крови.

Любопытно, что все столь же единодушно признавали его необыкновенное сходство с матерью. Отец в шутку сказал о Муре: «Марин Цветаев». «В комнату вошла молодая, розовощекая, стройная Марина в брюках», – напишет о Муре все та же Белкина, только вот настоящую Марину она парижанкой не считала: «Столько лет прожила за границей, в Париже – и ничего от Запада. Все исконно русское и даже не городское, а скорее что-то степное, от земли…» – записала она в дневнике.

А Мур вовсе не хотел французом оставаться. Он приехал в Советскую Россию, чтобы стать советским человеком. О своем новом отечестве Мур знал очень много. Марина Ивановна читала ему русские книги, Сергей Яковлевич водил на советские кинокартины. Родители внушали Муру, что во Франции он только эмигрант, что его родина в России. Товарищи по католическому колледжу считали Мура русским. Казалось бы, самой судьбой ему предназначено жить в Советском Союзе.

Жизнь в СССР не сразу разочаровала его. Даже советская бедность, бытовая неустроенность не слишком смущали Мура, ведь и во Франции семья Эфрон жила бедно. Одно время Цветаева подбирала на рынке овощи, упавшие с лотков. Правда, Мура удивили простые советские люди, квартирные хозяева, соседи по коммуналке: «Странно – люди живут в Советском Союзе – а советского в них ни йоты. Поют пошлятину. О марксизме не имеют ни малейшего представления», – записал он в дневнике.

Но вообще-то Мур редко обращал внимание на такие мелочи. Его занимали литература (французская и русская) и мировая политика. В Европе уже шла война. Мур добросовестно, день за днем, отслеживал события на Западном фронте, в Норвегии, на Балканах, в Эфиопии: «Вообще, больше всего меня интересует международное положение и мировая политика. Кто кого одолеет в Африке? Говорят, в недалеком будущем там начнется сезон дождей».

Нечего и говорить, что такой странный, нестандартно мыслящий молодой человек был одинок. Мур во всех отношениях перерос сверстников. В их глазах он оставался парижанином, «мусье». Уже в Ташкенте, в школе для эвакуированных, его будут звать Печориным, но ведь и Печорин – человек одинокий. Впрочем, изгоем Мур тоже не был. Он учился в подмосковном Голицыне, затем в паре московских школ, наконец, в Ташкенте. Нигде его не унижали, не преследовали, клеймо «сын врага народа» (Сергея Эфрона арестовали в октябре 1939-го, расстреляли в августе 1941-го) счастливо миновало Мура.

В свою очередь, Мур старался стать «своим», советским и русским (эти понятия, по крайней мере первые два года пребывания в СССР, для него сливались), изо всех сил. Арест отца и сестры как будто не повлиял на его убеждения. До осени 1941-го он оставался убежденным коммунистом (хотя не состоял даже в комсомоле). В дневнике Мур не устает писать одно и то же: надо жить настоящим, «жить советской действительностью». «Митька опять французит», – ругал Мур своего единственного друга, такого же русского парижанина, как сам Мур.

Георгий Эфрон настолько хотел стать советским, что и вкус свой, и взгляды пытался подчинить общепринятым. Неспортивный («руки как у девушки»), увиливавший от обязательной тогда для старшеклассников военной подготовки, Мур начинает ходить на футбол, потому что футбол любили, как ему казалось, все нормальные советские молодые люди. Эстет, ценитель Бодлера и Малларме хвалил «Как закалялась сталь». Хуже того, он даже поддержит критика Зелинского, когда тот разругает стихи Марины Ивановны за «формализм и декаденс». Мур поддакивает советскому критику: «Я себе не представляю, как Гослит мог бы напечатать стихи матери – совершенно и тотально оторванные от жизни и ничего общего не имеющие с действительностью».

Вообще с матерью он был суров. Она называла сына «Мур, Мурлыга». Сын называл ее «Марина Ивановна». О Цветаевой он писал очень мало.

Помимо политики и литературы, Мура интересовали друзья и женщины. У него не было ни тех, ни других. Митька долгое время казался Муру слишком парижским, слишком французским. «Марин Цветаев» хотел подружиться с настоящим советским человеком: «В Москве у меня совершенно нет друзей», «…это довольно ненормальное явление: 15-летний молодой человек Советской страны не имеет друзей!». Такие жалобы много раз повторяются в дневниках 1940-1941-го. Появлялись знакомые, товарищи, но не друзья.

О женщинах Мур знал больше, чем его одноклассники, по крайней мере в теории. Георгий сетовал, что Марина Ивановна недостаточно просветила его на сей счет, но ведь в распоряжении молодого человека было сколько угодно сведений, от «Декамерона» до французских порнографических журналов, что свободно гуляли по рукам учеников католического колледжа Маяра в Кламаре, где Мур учился несколько лет. Московским девочкам нравился взрослый и элегантный Георгий Эфрон, а Георгий мечтал поскорее потерять свой fleur d’oranger (цветок апельсинового дерева, цветок невинности – разг. фр.). Но перевести теорию в практику не решался. Взрослые женщины были недоступны, сверстницы – малоинтересны. Мур оказался разборчив. К тому же его вкус сформировался в другой стране: «Во Франции за такой не волочились бы», – пишет он об однокласснице, за которой ему советовали поухаживать. Нет, Мур ценил себя высоко: «Для меня нужна девушка во сто раз красивей, и умнее, и очаровательнее».

Нашел ли он такую? По крайней мере, ему показалось, что нашел. Имя Вали Предатько впервые упомянуто в дневнике Мура 17 мая 1941-го: «Вчера звонила эта девица. Я узнал ее голос – я теперь знаю, кто она: это Валя Предатько… Мы с ней пресимпатично разговаривали. Вообще, она мне нравится – она остроумна и в известной степени привлекательна».

Мур и Валя учились в одной школе, Мур в 8-м, Валя – в 9-м классе. За неуспеваемость ее оставили на второй год, так что осенью 1941-го Мур и Валя стали бы одноклассниками. А пока, в мае – июне 1941-го, их роман счастливо развивался. Роман был по-советски целомудрен, пожалуй, что чересчур целомудрен: «Я даже ее ни разу не взял под руку. И я с ней на «вы». Она тоже, кстати».

Свой «цветочек» Мур так и не потерял, в «парижском мальчике» было слишком мало страсти и слишком много рассудочности. Впрочем, может быть, Вале и Муру просто помешала война? Во второй половине июня их роман был в разгаре. Несколько дней Мур вел дневник только по-французски, что было признаком сильного душевного волнения. Через месяц Марина Ивановна увезет Мура из Москвы. Он вернется в столицу осенью 1941-го и встретит Валю, с которой пару месяцев лишь обменивался редкими письмами. Но интерес к ней Мура будет уже вполне меркантильным: «Завтра буду ей звонить. Она работает на хлебопекарном заводе; возможно, что это мне поможет в смысле получения хлеба». Впрочем, и в лучшие времена Валя платила за Мура, покупала ему билеты на футбол. Но чувства Вали к Муру не совсем угасли. Она будет уговаривать Мура не уезжать из Москвы (напрасно), будет посылать ему в Ташкент деньги, однако Мур отнесется к ней холодно.

Зададим вечный вопрос: если бы не было войны, не было панического бегства в Елабугу, самоубийства Марины Цветаевой, не было страшных московских дней в октябре 1941-го, как мог сложиться их роман? Боюсь, что сложился бы точно так же. Мур как будто наткнулся на стеклянную стенку. Мур и Валя выросли в разных мирах. Для сына Марины Цветаевой Валя Предатько была слишком «простой», девушке не хватало европейской культуры, которую так ценил Мур. Шестнадцатилетний мальчик пытался «перевоспитать» семнадцатилетнюю москвичку, сделать ее похожей на себя: «Уже поздно!», – говорила Валя. Умный, рационально мыслящий Мур должен был согласиться: «Попытки изваять из Вали образ, немного похожий на меня, обречены на неудачу, потому что противоестественны и неорганичны».

Лето – осень 1941-го положили конец иллюзиям Мура. Вынужденное знакомство с русской провинцией, с бедностью и неустроенностью жизни за пределами Москвы, гибель Марины Ивановны – все это потрясло парижского мальчика, заставило совершенно переменить взгляды на жизнь, на окружающих, на собственное предназначение, наконец. Мур потерял розовые очки. Последней каплей стал октябрь 1941-го. Немцы замкнули окружение под Вязьмой. Несколько дней между Москвой и наступающим вермахтом практически не было советских войск. Паника в Москве, сгоревшие партбилеты, сожженные собрания сочинений Ленина, Маркса и Энгельса: «День 16 октября был открытием, который показал, насколько советская власть держится на ниточке». Великая иллюзия кончилась.

Отныне коммунисты станут для Мура просто «красными», Красную армию он будет называть иронично: «Red Army». А главное, у Мура пропадет желание быть советским человеком. К СССР и ко всему советскому он начнет относиться насмешливо, а то и враждебно. Забросит навсегда мечты об интеграции в советское общество, о советских друзьях. Любовь к Советской стране угаснет, как угасло и его увлечение Валей.

Новой мечтой Мура станет возвращение в Париж. Теперь он станет жить воспоминаниями о прекрасной Франции. Часами Мур слушает французское радио, не только потому, что продолжает интересоваться мировой политикой, – ему просто приятно слышать французские голоса. Генерал де Голль в Алжире интересует его куда больше, чем битва на Курской дуге.

В эвакуации, в голодном Ташкенте, Мур наконец-то находит свое призвание. Теперь он хочет посвятить жизнь пропаганде французской культуры в России и русской культуры во Франции. Лучшего занятия нельзя было и придумать для Георгия Эфрона: «Я русский по происхождению и француз по детству и образованию», – писал он. Мур начинает роман «Записки парижанина», задумывает «Историю современной французской литературы», литературы, которую он считал лучшей в мире.

. Мур поступает в Литературный институт на отделение переводчиков, но литературоведом и переводчиком он не стал. Литинститут не давал отсрочки от службы в армии. Мура ждал фронт, бои с немцами и безымянная могила у деревни Друйки, где русский парижанин, сын Марины Цветаевой принял последний бой.

Сергей БЕЛЯКОВ, «Частный корреспондент»

Георгий Эфрон: Продолжения не будет

Сергей Эфрон и Марина Цветаева. Фото: public domain/wikipedia

В связи с тем, что ни дочь Ариадна, ни сын Георгий не имели детей, прямых потомков после смерти Ариадны у Марины Цветаевой не осталось.
Википедия.

…мы тех всего вернее губим,
Кто сердцу нашему милей…

Ф. И. Тютчев

У этой женщины были две мечты: чтобы её стихам, «как драгоценным винам», настал «свой черёд», и женского повторения во внучке. Она сетовала, что дочь в породу мужа, гордилась, что сын — её повторение, но хотелось, чтобы когда-нибудь родилась девочка, похожая на неё. И тогда — смерти нет! Будет продолжение. Первая мечта осуществилась: уже несколько поколений считают поэзию Марины Цветаевой гениальной: люди знают, читают, любят.

А вот второе, простое женское желание, доступное большинству женщин: увидеть внучку, узнать в ней себя — увы… И если бы только её самоубийство в 47 лет… Семья Марины Цветаевой трагически прервалась на детях: дочери Ариадне и сыне Георгии. Если о жизни Ариадны можно сказать, что она была тяжёлой и горькой, то, размышляя о жизни Георгия Эфрона, трудно найти слова, которые бы передали весь её трагизм.

Марина родила Георгия в 33 года. Она страстно мечтала о сыне, была уверена, что родится мальчик. И он родился. В первую же минуту своей жизни на земле он был провозглашён матерью чудом и гением. Марина искренне удивлялась и восхищалась умными взрослыми глазами новорождённого. Такого же восхищения страстно (как это она умела) требовала от других. Окружающие поахали, как это водится, и успокоились. Но мать не успокаивалась. Её сын исключительный, необыкновенный. Его развитием занималась только она, а отцу и сестре позволялось только ухаживать и обслуживать малыша.

И мальчик рос. Крупный, красивый, умный. Марина восхищалась его недетскими рассуждениями, его нестеснительностью в общении с её друзьями-поэтами. Он с ранних лет присутствовал на всех литературных вечерах и встречах. Когда Марину просили высказать своё мнение по поводу чьих-то стихов, он предоставляла слово сначала своему сыну, ни капли не сомневаясь, что её собратьям по перу это будет полезно — выслушать его мнение.

И он привык говорить солидно с пониманием своей значимости. «Эй, Марина, смотри, вырастишь своего прокурора», — предупреждали её друзья. Она отшучивалась. А с детьми он играть не умел. «Нам ведь с тобой никто не нужен», — говорила мать. Да и правда, зачем её умному взрослому семилетнему Муру (такое имя она для него придумала) какие-то глупые мальчишки и девчонки. И мальчик рос. «Вылитый Марин Цветаев», — говаривал отец. Марина улыбалась, довольная. И ведь никто не мог сказать Марине, что с мальчиком что-то не так. Никто не смел.

И вот в дневнике Марины, кроме восторгов по поводу гениальности её сына, стали появляться тревожные нотки: да, он умён, очень умён, много знает, много читает, но он как-то очень холоден и нечувствителен ко всему, что не он.

Лихие подростковые годы Георгия совпали с кризисом семьи . Отец и Аля уехали из Франции в Советский Союз. Марина с Георгием остались, но Марина тоже решается на возвращение в СССР. 1939 год. Семья воссоединилась, но ненадолго. Арест сестры и отца. Мур остаётся с матерью. У матери нет работы, у них нет постоянного жилья. А ведь должно быть. «И вообще, куда ты меня привезла? Чем ты думала, ведь мне надо учиться? А в какой школе мне учиться? В этой? По месту жительства? А ты видела, какие там учителя? Как они одеты? А дети?» Судя по дневниковым записям Марины и Мура, такие вопросы сын задавал матери очень часто.

А потом началась война и эвакуация. Куда и с какой организацией? С Союзом писателей. В Елабугу или Чистополь. Им досталась Елабуга. А говорят, Чистополь лучше. Надо пытаться. Не получается.

Мур пишет в своём в дневнике, что мать мечется, что она, как флюгер на ветру. Ну и пусть мечется, ведь это она все затеяла, пусть и решает сама. Он её уже давно называет Марина Ивановна. И вот прозвучала роковая фраза: «Ты для меня уже ничего не можешь сделать!»

31 августа 1941 года Марина Цветаева повесилась. Она оставила Цветаева покончила жизнь самоубийством. Оставила три предсмертные записки: тем, кто будет её хоронить, «эвакуированным», Асеевым и сыну. Оригинал записки «эвакуированным» не сохранился (был изъят в качестве вещественного доказательства милицией и утерян), её текст известен по списку, который разрешили сделать Георгию Эфрону. «> 3 письма : Муру, поэту Асееву и вообще людям, которые окажутся рядом. У сына просит прощения, Асеева и других просит помочь Муру —«он этого достоин».

Могила Марины на елабужском кладбище неизвестна. Есть версия, что сын не хоронил мать.

Через несколько дней Георгий уже в семье поэта Асеева. Кого винить, что он там не прижился? Эту семью? Или удивительный характер юноши. Всех ввергала в ступор и ужас его коронная фраза: «Марина Ивановна сделала правильно, что повесилась». Конечно, он знал предсмертную ситуацию лучше, чем посторонние, Может, он и прав даже. Но говорить такое людям, видеть, что они столбенеют и отшатываются и упорно вновь повторять. Зачем?

С ним тяжело. Его определяют в интернат в Чистополе. Но при первой возможности отправляют в Москву. К родственникам отца. А там опять эвакуация. Теперь в Ташкент. В Ташкенте он уже понимает, что без людей ему не обойтись и оказывается среди эвакуированных писателей, которые, чтя в здании Главпочтампа , знаменитый Ноев Ковчег, по меткому определению какого-то остроумца. Здесь разместились в 1941 году знаменитые поэты, писатели, искусствоведы, литературоведы, ученые, спасенные Ковчегом от всемирного военного потопа. «> память его матери , как могут, помогают ему. Он учится в школе, получает паек. Всё, вроде, как у всех. Да нет.

Он очень несчастен и одинок. Потому что, судя по его дневниковым записям, люди для него — «эти русские», «эти узбеки». А он кто? Он не знает и не чувствует. Француз, наверно. С ребятами в школе не общается, откровенно считая себя лучше и умнее. Уроки физкультуры и труда просто ненавидит. Всем смешно, что он ничего не умеет делать. А ему противно всякое движение и имитация трудовой деятельности.

У него есть цель: выжить и стать знаменитым. Он не хочет ничего и никого вспоминать, потому что это бесполезно. И ещё, самое плохое, он всегда голоден. Мысли о еде не дают ему думать о своём высоком предназначении. У него нет друзей. Он ни разу не влюблялся. Характерны его дневниковые записи о девушках и женщинах: плохо и безвкусно одеты, вульгарны, по его мнению, продажны.

Он сумел избежать призыва на фронт в Ташкенте и вернулся после эвакуации в Москву. Осуществилась его мечта: он поступил в Литературный институт, пишет роман из французской жизни. Видит цель своего творчества: сближение русской и французской культур. Но в 1944 году Георгий опять получает повестку. И теперь он призван в армию, и идёт воевать.

Было несколько писем с фронта родственникам. Но эти письма не показали исследователям, которые собирали материалы к биографии Георгия. Было сказано, что такие письма показывать просто опасно. В те годы могли и наказать автора за такую оценку Советской Армии.

Георгий Эфрон был смертельно ранен через несколько месяцев после призыва. Похоронен где-то в Белоруссии в братской могиле. Ему было всего 19 лет.

Неизвестна могила матери, Марины Цветаевой, неизвестна могила отца, Сергея Эфрона. Сестра Ариадна похоронена на кладбище в Тарусе Калужской области.

P. S. Марина Цветаева: «У Али МОЕЙ ни единой черты. Кроме общей светлости… Я в этом женском роду — последняя. Аля целиком в женскую линию эфроновской семьи…Женская линия может возобновиться на дочери Мура, и я ещё раз могу воскреснуть, ещё раз — вынырнуть». Этого не будет уже никогда.

Поэт и сын

Перфоманс о Георгии Эфроне в доме-музее Марины Цветаевой

Фото: «Новая газета»

Перфоманс о Георгии Эфроне в доме-музее Марины Цветаевой

Фото: Александр Изотов

Вечером в Доме-музее Марины Цветаевой непривычно много людей. Публика толпится на первом этаже, в выставочных залах. Вход в квартиру поэтессы пока закрыт — там проходит генеральный прогон театрального перфоманса «Дом — всем домам наоборот».

Это уже четвертое представление в рамках проекта «Новоселье, или Домовый дневник Марины Эфрон». Каждое осмысляет отношения семьи Цветаевых-Эфрон с домом №6 в Борисоглебском переулке. На этот раз центральная фигура представления — сын Цветаевой Георгий Эфрон. Самые яркие периоды короткой жизни Эфрона разыгрываются в разных частях дома. Дома, в котором он никогда не был.

«Мальчиков нужно баловать. Им, может быть, на войну придется»— писала Цветаева, когда Мур — так его называли близкие — еще ходил пешком под стол. Это оказалось пророчеством. В июле 1944 года девятнадцатилетний Георгий погиб, сражаясь на белорусском фронте.

В перфомансе историю Эфрона рассказывают в обратном порядке. Сначала громкий голос самого Мура сообщает о смерти матери, потом читается ее предсмертная записка. Зрители проживают вместе с героем его жизнь «наоборот»: слушают, как он читает стихи в гостях у знакомых Цветаевой, наблюдают за его отношениями с первой девушкой Валей. Последние эпизоды посвящены Марине Цветаевой. Вот она берет сына за руку, ведет в просторную детскую, с миниатюрным столиком и стульями. Передвижение Георгия Эфрона по комнатам квартиры сопровождают камеры, в режиме реального времени транслирующие видео на экран проектора в зрительном зале. На экране периодически появляется актриса Софья Донианц, выступая в роли Ариадны, сестры Георгия, а иногда Марины Цветаевой и самого Мура. «Всю жизнь он был довольно печальным мальчиком, но верил в будущее», — говорит Ариадна о брате.

Фото: Александр Изотов

Перфоманс рассказывает историю, у которой есть начало и конец, и, в то же время его финал дает начало полемики. В завершающей представление видеозаписи Майя Левидова, московская знакомая Эфрона, выносит Георгию неутешительный приговор: «молодой, но взрослый», не по годам развитый, высокий, элегантно одетый юноша, он выбивался на фоне остальных детей. Он был очень талантливым, но ненавидел людей, о чем искренне писал в своем дневнике.

С такой трактовкой личности Мура не согласны многие зрители, в том числе, и писательница Наталья Громова:

— С одной стороны, я не знаю в дневниковой литературе ничего подобного по высоте столь страшного самовысказывания. С другой стороны, есть его письма. И там мы видим, как в этом тяжелом молодом человеке начинает рождаться душа. И душа эта, больная, в последней части своей крохотной жизни вдруг превращается в рефлексирующую душу, которая вспоминает свою несчастную мать, трагедию своей семьи, дает ей оценку.

Несмотря на полемичную концовку, в целом событие удалось. Наталья Шаинян, старший научный сотрудник музея Марины Цветаевой, довольна тем, что между Муром, реальным человеком, и актером была дистанция, которую зритель «заполняет» своим воображением и отношением. О том, что «попытка удалась», говорит и режиссер постановки, студентка ВГИКа Мария Алина.

— Конечная цель проекта — привлечь сюда новых людей, молодую аудиторию, — объясняет автор и продюсер проекта Татьяна Новоселова. Тех, кто, возможно, никогда и не читал Цветаеву, но может заинтересоваться форматом. Я, кстати, провожу социологическое исследование: 70 % людей, которые приходят на перфоманс, никогда раньше не были в нашем музее. Я надеюсь, они придут домой и откроют книжку.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: