Структура поэтической строфы в стихотворении ключ державин

ПОЭТИЧЕСКИЙ ПУТЬ ДЕРЖАВИНА

(Державин Г. В. Стихотворения. — М., 1981. — С. 3-18)

Гаврила Романович Державин (1743-1816) прожил долгую я сложную жизнь, полную взлетов и падений, почетных назначений на высокие посты и бурных ссор с вельможами и царями. Сын бедного офицера, он начал службу рядовым солдатом, а стал одним из крупнейших государственных деятелей России XVIII столетия. Но бессмертным в веках стал не Державин — чиновник, статс-секретарь, сенатор, министр, а Державин-поэт. Державин велик как гениальный поэт-художник вообще и как первый русский поэт-реалист. Первым из литераторов России Державин осознал себя поэтом русским, национальным, — русским не только по языку, но, главное, — по мышлению, «филозофии», как говорил он сам. Истоки «русского склада» ума и творчества Державина коренятся в тех условиях, в которых происходило его формирование как человека и художника. Для поэзии 1760-х — начала 1770-х гг. характерен пристальный интерес к национальной истории и фольклору. В ранних стихах Державина можно заметить сильнейшее влияние песен А. П Сумарокова, виднейшего лирического поэта середины столетия, который создал ряд талантливых литературных стилизаций под народную песню. С другой стороны, большое воздействие на развитие Державина оказали сатирические сочинения Сумарокова, равно как и сатирическая линия народной литературы XVII-XVIII вв., с которой Державин был хорошо знаком. Значительное влияние на формирование Державина как поэта оказало творчество М. В. Ломоносова. Хотя в одном из ранних программных стихотворений, «Идиллия», Державин и отрекался начисто от «высокой» поэзии: Не мышлю никогда за Пиндаром гоняться И бурным вихрем вверх до солнца подыматься, боясь, чтоб «в жару б не сгореть в полвека моего, не треснуть бы с огня», — но, подтверждая это заявление своими песнями и другими стихотворениями «легких» жанров, а то же самое время в ряде произведений он как раз и поднимался «вверх до солнца» «бурным вихрем». Вместе с тем во многих одах Державин ориентировался не на Ломоносова, а на Сумарокова с его открытой публицистичностью. Подобная ориентация на «образец» для поэта-классициста была необходима, поскольку одним из основополагающих принципов теория и практики классицизма был принцип «подражания образцам». Следуя за Ломоносовым, молодой Державин старательно воспроизводит не только программную учительность, но и самую форму од «образца», вводит огромное число заимствований и прямых цитат из ломоносовских стихотворений. Подражая же Сумарокову, Державин пишет резко публицистические произведения, гораздо более оригинальные по форме, воспроизводит гражданственный стиль «образца», но прямых заимствований из Сумарокова у него почти нет. Различный подход Державина к проблеме подражания, поставленный в зависимость от того, как решал эту проблему поэт, на которого в данном произведении ориентировался Державин, — такой подход определенно свидетельствует об осмысленности и осознанности его поисков, о его осведомленности в сущности литературно-теоретических споров эпохи. Однако стихи первого периода творчества Державина в подавляющем большинстве не отличаются высокими достоинствами: они подражательно-традиционны, вялы и тяжелы. «Обрести самого себя» в поэзии Державину помогло сближение с «львовским кружком» — группой молодых поэтов, композиторов, художников, связанных дружескими отношениями и общностью поисков новых путей в литературе и искусстве. В состав кружка входили такие известные впоследствии люди, как -поэты Н. А. Львов, М. Н. Муравьев, И. И. Хемницер, В. В. Капнист, композиторы Е. И. Фомин, Д. С. Бортнянскнй, В. А. Пашкевич, художники Д. Г. Левицкий, В. Л. Боровиковский и др. Близки к кружку были Я. Б. Княжнин и Д. И. Фонвизин; какие-то (доныне не раскрытые) отношения связывали с кружком А. Н. Радищева. Именно в кружке сформировалось то направление, которое в истории русской литературы позднее получило наименование «предромантизм». В творчестве предромантиков на первый план выдвигается человеческая индивидуальность и окружающий ее объективно-реальный, конкретно-чувственный мир; отвергнув теорию «подражания образцам», предромантики пришли к романтической концепции гениальности, вдохновения как источника поэтического творчества. А отсюда неизбежно вытекало новое поэтическое видение мира; идея ценности личности, внимание к этическим проблемам, вопросам морали частного человека и общества; частная жизнь частного человека и связанная с этим полнейшая ломка сложившейся жанровой и образной систем; отказ от нормативности как классицистической, так и сентименталистской вообще, и «правил» в частности; образ автора, органически входящий в произведения: попытки создания индивидуальных характеристик людей; обилие конкретных намеков; внимание к бытовым деталям, воплощение быта в живописно-пластических образах: смелое сочетание прозаизмов и просторечия с высокой архаизированной лексикой; идущие в одном направлении эксперименты в области метрики, строфики, рифмовки; поиски индивидуальной формы произведения; пристальный интерес к проблеме национального содержания и национальной формы, то есть признание того, что в разные эпохи и у людей разных национальностей существовали различные «вкусы» — иначе говоря, отказ от критерия «изящного вкуса», единого для всех времен и народов, и выход к идее исторической и национальной обусловленности человека, народов, литератур. Предромантизм выдвинул как центральные — проблемы историзма, философии истории, зависимости национального характера от истории и т. д Решить эти проблемы в полной мере смог только реализм, но важным шагом, который сделали предромантики, была сама постановка этих проблем в философии и литературе. Поэты-предромантики разных стран Европы с особой остротой поставили вопрос о национальных формах поэзии, о национальных системах стихосложения, обращаясь за помощью к фольклору как источнику, во-первых, специфически национальных ритмов, а во-вторых, свойственных только данному народу средств художественной выразительности, арсеналу образов, роднику древней мифологии и т. д. Ту же цель имело обращение к мифологиям разных народов Запада и Востока. Так, например, Державин, помимо древнерусской («славенской») и античной, использовал образы и мотивы «варяго-росской» (скандинавской), древнееврейской (библейской), китайской и индийской мифологии.

1. Гоголь Н. В. Полн. собр. соч., т. VIII. М.- Л., 1952, с. 374.

2. Белинский В. Г. Полн. собр. соч., т. 1. М, 1953, с. 50.

3. 3ападов А. В. Мастерство Державина. М., 1958, с. 122.

4. См.: Благой Д. Д. Литература и действительность. Вопросы теории и истории литературы. М., 1959, с. 136.

5. Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., 2-е изд., т. 1, с. 374.

6. Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч., т. 3. М., 1947, с. 137.

7. Западов А. В. Мастерство Державина, с. 146.

Стихотворение С.Т. Аксакова «Песнь пира»

Талантливый прозаик-мемуарист, С.Т. Аксаков оставил небольшое по объему поэтическое наследие, несущее на себе яркий отпечаток его самобытного и оригинального дарования. Эта органическая часть творчества видного реалиста середины 19 столетия остается до сих пор крайне малоизученной, хотя представляет собой несомненный научный интерес в плане отношения ее к важнейшим поэтическим традициям 18-начала 19 вв.
Анализируя массовую поэзию 1790-1810 гг. Ю.М. Лотман высказал методологически плодотворную идею о существовании в поэтическом сознании определенной эпохи свернутых текстов-программ — цитат, доминантных лексем, типических интонаций, метров и ритмов. Каждый из этих элементов способен реконс¬труировать в культурной памяти читателя любой участок поэтического мира того или иного поэта или же наиболее общие черты поэзии эпохи в целом. Весьма показательным в этом смысле является раннее стихотворение С. Аксакова «Песнь пира» (напечатано в 1815г.), проду¬цирующее многочисленные и разветвленные ассоциации с текстами Г.Р. Державина, Н.М. Карамзина, К.Н. Батюшкова.

Заглавие аксаковской песни могло восприниматься как сигнал установления интертекстуальных связей со стихотворением Карамзина «Песнь мира», написанным в 1792 г. под безусловным влиянием гимна «К радости» Ф. Шиллера. Принято считать, что в своем вольном переводе автор «Бедной Лизы» воспринял от немецкого поэта прежде всего призыв к примирению, к братскому единению людей, переосмыслив при этом понятие любви как земного чувства переводом его в отвлеченно-философский план всемирной любви.

Шиллеровские интонации застольной песни, воспевающей радости жизни, оказались, однако, весьма слабо востребованы русским поэтом, вследствие чего тема пира приобрела у него отвлеченный, аллегорический характер. Подобная редуцированность анакре¬онтической тематики в стихотворении Карамзина обусловливает необходимость рассматривать «Песнь» Аксакова в более широком культурно-поэтическом контексте, отсылая к красочным символико-метафорическим картинам пира в лирике Г.Р. Державина и его последователей, прежде всего К.Н. Батюшкова. Общеизвестно, что Аксаков был искренним ценителем лирического таланта Державина и глубоким знатоком его поэзии.
В воспоминаниях о личном знакомстве с величайшим русским поэтом рубежа 18-19 вв. мемуарист упомянул о том, что знал наизусть почти все державинские стихи и при первой встрече до слез растрогал «старика-предтечу» декламацией оды к Перфильеву на смерть князя Мещерского2. Представляется весьма симптоматичным, что знакомство начинающего стихотворца и маститого поэта состоялось в 1815 г. и совпало с поэтическим дебютом выпускника Казанского университета в «Трудах Казанского общества любителей отечес¬твенной словесности». Для автора опубликованной там «Песни пира» показателен выбор для публичного чтения хрестоматийной державинской оды 1779 г., которая воспринимается декламатором не как литературный анахронизм, а как свежее, не перестающее волновать, личностное поэтическое переживание антиномии жизни и смерти, афористически отлитое в чеканный стих: «Где стол был яств, там гроб стоит»3. Пугающая неотвратимость конца придала особую эмфатическую напряженность прославлению быстротечной жизни как «небес мгновенного дара», как «пиршества», на котором «утехи, радость и любовь» блистают «купно с здравием», но где человек — лишь гость. В своей первой медитативной оде Державину удалось преодолеть как скептическое светское отчаяние, так и крайности ортодоксально-набожного взгляда на земную жизнь как на приготовление к жизни вечной. С христианским оптимизмом он призывает наслаждаться на земле «даром небес», именно потому, что он не вечен и может быть внезапно и неожиданно похищен. Метафизическая ода «На смерть князя Мещерского» не только фактически оформила этико-эстетическую доминанту поэтического мирообраза державинской лирики в целом как экстатичееки-восхищенного гимна жизни, но и стояла у истоков поэтической философии наслаждения жизнью в творчестве многих русских поэтов 19 в.

В стихотворении Аксакова отсутствуют прямые цитаты из текстов Державина, однако особенности разработки в нем темы времени имплицитно связаны с поэтической образностью оды к Перфильеву. Известно, что в поэзии Державина топос воды, образ водной стихии устойчиво сопрягается с понятиями текучести, звука времени. Однако образ моря в темпоральном значении коррелирует с вербальной темой вечности именно в оде «На смерть Мещерского», откуда он, возможно, и был воспринят Аксаковым. Сравним: у Дер¬жавина «Как в море льются быстры воды, Так в вечность льются дни и годы» — у Аксакова «Быстро дни летят; К брегу так морскому Ветры — волны мчат»4. Подчеркнем, что в отличие от Державина Аксаков с помощью глагольных форм трансформировал мотив быстротекущего времени, усилив его моторные характеристики до значения стремительного бега и даже полета времени. Как бы состязаясь со своим кумиром, автор «Песни пира» в первых двух строфах развивает тему времени в тональности крещендо, подчеркивая ее динамизм глагольными рифмами «летят — мчат», «пролетает — догоняет».

Вторая строфа аксаковской песни, открывающаяся лексемой «младость», возможно, отсылает к девятой строфе оды Державина, начинающейся двустишием «Как сон, как сладкая мечта. Исчезла и моя уж младость.» Однако и на этот раз поэт-ученик «подправил» своего учителя, сняв драматическую окрашенность построенного на инверсии поэтического сетования «исчезла младость» и заменив его на более оптимистически звучащую формулу-предупреждение «Младость пролетает, Как веселый час.» При этом поэтизм «веселый час» ощущался как реминисценция, воспроизводящая название двух тематически родственных стихотворений — застольной песни Н.М. Карамзина 1791 г. «Веселый час» и одноименной элегии К.Н. Батюшкова 1809 г. Оба автора разрабатывали генетически восходящий к Державину анакреонтический мотив наслаждения жизнью, используя традиционный ареал словесных тем — carpe diem, вина, веселья, забвения печалей. Они создали сходные образы лирического субъекта — мудреца, который постиг «науку жить» счастливо и нетерпеливо призывает отрешиться от треволнений печального мира, пригубив чашу вина в тесном кругу друзей и возлюбленных , и тем самым укрыться от зла, горя и неотвратимой смерти в незыблемую крепость частной жизни, любви, дружбы, природы как в мир безусловных этических ценностей. Таким образом, цитация Аксакова не только актуализировала некий существовавший ранее идейно-смысловой поэтический комплекс, на фоне которого следовало воспринимать вновь созданный текст, но и выявила его амбивалентную природу как поэтического синтеза традиций отвлеченной философской медитации и чувственной предметности мира анакреонтеи.

Третья строфа «Песни пира», наиболее анакреонтическая по своей эмоциональной тональности и словесно-стилистической структуре, отмечена отчетливой печатью авторской индиви¬дуальности. В отличие от своих предшественников, Аксаков не дает развернуто-красочных, предметно-конкретизированных или чувственно-осязаемых зарисовок доступных человеку радостей земной жизни, ограничиваясь сухим, но претендующим на узнаваемость на лексемном уровне их перечнем: «утехи», «радость, игры, смехи»(ср.: «Но и радость бог нам дал», Карамзин, «Веселый час'»; «Утехи, радость и любовь». Державин. «На смерть князя Мещерского»; «Толпу утех сзывает к нам», Батюшков, «Веселый час»6).

Автор глубокого исследования «Державинские пиры и русская поэзия» С. Ельницкая7 на богатейшем текстуальном материале убедительно доказала, что в поэзии Державина понятие пира, расширившееся до образа «жизнь как пир», может быть определено как «повышенная концентрация красоты и наслаждений» и включает в себя целый комплекс удовольствий: веселое дружеское застолье с песнями и танцами, природу, искусство, женскую красоту, любовь, различные увеселения и игры. Те или иные аспекты державинской темы пиров стали традиционными поэтическими клише в сочинениях его последователей. Данное обстоятельство, вероятно, и объясняет программно-конспективный харакгер третьей строфы в стихотворении Аксакова, рассчитывающего на ассоциативные способности культурной памяти своего читателя и позволившего себе поэтому ограничиться собирательным местоимением «всем» («Пресытимся всем») взамен ожидаемых сочных картин пиршественных застолий, любовного блаженства, ликующей женской красоты и т.д. Благодаря своеобразному эстетическому «аскетизму » и отказу от натуралистических описаний-ретардаций, редуцированных до отдельных лексем, молодому поэту удалось посредством нагнетения глаголов со значением количества, меры («истощим», «пресытимся», «множьтесь») перенести смысловой акцент в третьей строфе на усиление динамических характеристик, сопровождающих мотив наслаждения жизнью, создать идиллическую иллюзию вязкой густоты, перенасыщенности каждодневной земной жизни человека минутами подлинного счастья и радости.

Заключительная, четвертая, строфа сознательно ориентирована на поддержание закрепленной Державиным художественной концепции жизни как «роскошного пира» и одновременно смягчает, даже снимает трагизм лирического переживания им и его последователями темы губительного движения времени и роковой неотвратимости смерти. Исполненный благочестивой благодарности, «насладившись мира», лирический субъект стихотворения Аксакова безропотно принимает вечные законы земного бытия и смиряется перед тленностью человеческой плоти. В противовес искусственной позе смирения Державина , перед лицом неумолимой смерти призывающего чистосердечно «благословлять судеб удар», вопреки мрачному жизнеощущению Батюшкова, что «время сильною рукой /Погубит радость и покой», Аксаков создает поэтическую альтернативу смерти как сладостного сна, долгожданного отдыха после бурною веселья на роскошном пире жизни. Однако при этом он остается в рамках другой поэтической традиции, как бы вслушиваясь в приглушенный, обволакивающий шепот Карамзина, нарисовавшего в стихотворении «Кладбище» идиллическую картину «обители вечного мира», где в мягких, покойных могилах сладостным, кротким сном спят уставшие от жизни люди. Гармоническая уравновешенность переходных состояний человека от напряженного фортиссимо жизненных наслаждений к умиротворенному пианиссимо могильного покоя удачно проявлена в ритмическом рисунке последней строфы аксаковского стихотворения. На фоне преимущественной полно-ударности предыдущих трех строф особую выразительность получают пиррихии в первом («Насладившись мира») и последнем стихе («И потом — заснем») заключительного четверостишия, как бы замедляющие стремительный полет отведенного человеку времени и заставляющие его в задумчивости остановиться перед последней чертой, графически обозначенной тире, за которой — безмятежная Вечность.

1. См. об этом: Данилевский Р.Ю. Шиллер и становление русского романтизма// Ранние романтические веяния. Из истории международных связей русской литературы.- Л.,1972,-С.17-23.
2. Аксаков СТ. Знакомство с Державиным // Аксаков СТ. Собрание сочинений в 5 т. T.2.-M. 1966.-C.309-310.
3. Державин Г.Р. Стихотворения.-Л.,1933.-С120.
4. Аксаков СТ. Собрание сочинений в 5 т. Т.4.-М.,1966.-С231.
5. Карамзин Н.М. Полное собрание стихотворений.- М.; Л.Л966.-С.10].
6. Батюшков К.Н. Опыты в стихах и прозе.- М., 1978.-С.228.
7. Гаврила Державин. Норвичский симпозиум. Нортфилд, Вермонт,1995.-С.29-152.

С.А. Салова
кандидат филологических наук,
доцент БашГУ

Аксаковский «Аленький цветочек» — название конкурса само говорит за себя. Детство – прекрасное время, когда проявление таланта и участие в конкурсе наполяет жизнь созтязательным и конкурентным моментом. Ведь участие в конкурсе – это всегда приятные воспоминания детства, победа в нем или участие, которое подвигло к новым победам и вершинам, которые еще не покорены.

«Делая очередной виток над планетой, я всегда высматривал внизу точку, где родился С.Т.Аксаков…»

Аксаковский фонд, Международный фонд славянской письменности и культуры и Мемориальный дом–музей С.Т.Аксакова сердечно благодарят своего партнера в многочисленных Аксаковских программах Башкирский институт социальных технологий и прежде всего его директора, Нигматуллину Танзилю Алтафовну.

Мемориальный Дом — музей С.Т. Аксакова в г. Уфа. Аксаковский фонд. Экскурсии. Выставки. Администрация музея.
Адрес: 450057, г. Уфа, ул. З. Расулева (Благоева), 14/11 а/я 4871 Телефон: (347) 276-83-52

«Бог» Г. Державин

О ты, пространством бесконечный,
Живый в движеньи вещества,
Теченьем времени превечный,
Без лиц, в трех лицах божества!
Дух всюду сущий и единый,
Кому нет места и причины,
Кого никто постичь не мог,
Кто все собою наполняет,
Объемлет, зиждет, сохраняет,
Кого мы называем: бог.

Измерить океан глубокий,
Сочесть пески, лучи планет
Хотя и мог бы ум высокий, —
Тебе числа и меры нет!
Не могут духи просвещенны,
От света твоего рожденны,
Исследовать судеб твоих:
Лишь мысль к тебе взнестись дерзает,
В твоем величьи исчезает,
Как в вечности прошедший миг.

Хаоса бытность довременну
Из бездн ты вечности воззвал,
А вечность, прежде век рожденну,
В себе самом ты основал:
Себя собою составляя,
Собою из себя сияя,
Ты свет, откуда свет истек.
Создавый всe единым словом,
В твореньи простираясь новом,
Ты был, ты есть, ты будешь ввек!

Ты цепь существ в себе вмещаешь,
Ее содержишь и живишь;
Конец с началом сопрягаешь
И смертию живот даришь.
Как искры сыплются, стремятся,
Так солнцы от тебя родятся;
Как в мразный, ясный день зимой
Пылинки инея сверкают,
Вратятся, зыблются, сияют,
Так звезды в безднах под тобой.

Светил возженных миллионы
В неизмеримости текут,
Твои они творят законы,
Лучи животворящи льют.
Но огненны сии лампады,
Иль рдяных кристалей громады,
Иль волн златых кипящий сонм,
Или горящие эфиры,
Иль вкупе все светящи миры —
Перед тобой — как нощь пред днем.

Как капля, в море опущенна,
Вся твердь перед тобой сия.
Но что мной зримая вселенна?
И что перед тобою я?
В воздушном океане оном,
Миры умножа миллионом
Стократ других миров, — и то,
Когда дерзну сравнить с тобою,
Лишь будет точкою одною;
А я перед тобой — ничто.

Ничто! — Но ты во мне сияешь
Величеством твоих доброт;
Во мне себя изображаешь,
Как солнце в малой капле вод.
Ничто! — Но жизнь я ощущаю,
Несытым некаким летаю
Всегда пареньем в высоты;
Тебя душа моя быть чает,
Вникает, мыслит, рассуждает:
Я есмь — конечно, есть и ты!

Ты есть! — природы чин вещает,
Гласит мое мне сердце то,
Меня мой разум уверяет,
Ты есть — и я уж не ничто!
Частица целой я вселенной,
Поставлен, мнится мне, в почтенной
Средине естества я той,
Где кончил тварей ты телесных,
Где начал ты духов небесных
И цепь существ связал всех мной.

Я связь миров, повсюду сущих,
Я крайня степень вещества;
Я средоточие живущих,
Черта начальна божества;
Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь — я раб — я червь — я бог!
Но, будучи я столь чудесен,
Отколе происшел? — безвестен;
А сам собой я быть не мог.

Твое созданье я, создатель!
Твоей премудрости я тварь,
Источник жизни, благ податель,
Душа души моей и царь!
Твоей то правде нужно было,
Чтоб смертну бездну преходило
Мое бессмертно бытие;
Чтоб дух мой в смертность облачился
И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец! — в бессмертие твое.

Неизъяснимый, непостижный!
Я знаю, что души моей
Воображении бессильны
И тени начертать твоей;
Но если славословить должно,
То слабым смертным невозможно
Тебя ничем иным почтить,
Как им к тебе лишь возвышаться,
В безмерной разности теряться
И благодарны слезы лить.

Анализ стихотворения Державина «Бог»

Оду «Бог» Державин задумал еще в 1780 году, но приступить к написанию сразу не смог, будучи занят на службе и не отказывая себе в выходах в свет. В итоге стихотворение появилось только в 1784-ом. Существует достаточно распространенное мнение, что произведение – ответ Гавриила Романовича на высказывания французских философов-материалистов. При этом возражал им поэт не с позиций официальной православной церкви. В оде явно просматриваются идеи пантеизма – религиозно-философского учения, последователи которого воспринимают мир и Бога как единое целое. Естественно, такой подход Державина вряд ли когда-нибудь в полной мере устроит ортодоксальных представителей православной ветви христианства. По мнению известного поэта двадцатого столетия Ходасевича, изначально главной целью Гавриил Романович ставил изображение величества Господа. Но по мере развития сюжета сменились приоритеты. В итоге ода Богу превратилась в «оду божественному сыновству человека».

В стихотворении часто встречается архаичная лексика, в том числе и церковнославянская. С ее помощью транслируется религиозное и философское воодушевление автора, достигается необходимая степень торжественности. Произведение изобилует риторическими восклицаниями, что подчеркивает восхищение Державина величием Бога. Ключевой стилистический прием оды – антитеза. Их много раскидано по тексту, но особенного внимания требует следующая строка: «…я Царь – я раб, – я червь, – я Бог…». Здесь ода достигает кульминации, которая подчеркивается посредством двойного противопоставления и афористичной формулировки мысли. Процитированная фраза – вершина эмоционального напряжения в стихотворении.

Ключевая идея оды – всесильный непостижимый Бог сотворил человека, существо ничтожное, но при этом своему Создателю подобное. Именно через людей духовный мир связывается с материальным, их смертность представляет собой форму бессмертия Господа. Державин стихотворение «Бог» не зря считал одним из лучших в своем творчестве. В нем поэту удалось выразить то, что словами описать крайне сложно: вечность и бесконечность. Для этого он соединил абстрактно-метафизические рассуждения с реалиями мира материального, представленными через метафоры и сравнения.

Более полному выражению главной мысли служит и композиционное построение стихотворения. Оно четко делится на две части и заключение. Первые пять строф посвящены Богу. Сначала Державин определяет Господа относительно времени, пространства, причинности и так далее. Затем утверждает непостижимость Творца для человеческой мысли. В третьей строфе речь идет о Боге как о создателе пространства и времени, в четвертой – окружающего мира. В пятой декларируется ничтожность всех миров перед Богом. Вторая часть рассказывает о человеке. Первая строфа – констатация его ничтожности перед лицом Господа. Во второй повествуется о том, что Бог отражается, следовательно, существует в человеке. Далее обозначается роль человека как связующего звена между «тварями телесными» и «Духами небесными». Как уже говорилось выше, четвертая строфа – кульминационная. В ней человек провозглашается центром мира, соединением духа и плоти. Пятая строфа называет смертность формой бессмертия:
…И чтоб чрез смерть я возвратился,
Отец! в бессмертие Твое.

В заключении Державин извиняется перед читателями за то, что посмел обратиться к теме столь великой и безграничной.

Духовные оды Гавриила Романовича – это не только выражение религиозных чувств, но и прекрасные образцы философской лирики, что прекрасно видно на примере стихотворения «Бог».

Структура поэтической строфы в стихотворении ключ державин

У нас проблема. Публикация не найдена , но она была здесь ранее!

Причины: публикация перенесена в архив (скорее всего) ИЛИ она была удалена автором.

СОВЕТ: воспользуйтесь поиском и уточните ее наличие!
. или напишите в Отдел поддержки пользователей с проблемой. Должны помочь!

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: