Ошибка — М

«Ошибка» Марина Цветаева

Когда снежинку, что легко летает,
Как звездочка упавшая скользя,
Берешь рукой — она слезинкой тает,
И возвратить воздушность ей нельзя.

Когда пленясь прозрачностью медузы,
Ее коснемся мы капризом рук,
Она, как пленник, заключенный в узы,
Вдруг побледнеет и погибнет вдруг.

Когда хотим мы в мотыльках-скитальцах
Видать не грезу, а земную быль —
Где их наряд? От них на наших пальцах
Одна зарей раскрашенная пыль!

Оставь полет снежинкам с мотыльками
И не губи медузу на песках!
Нельзя мечту свою хватать руками,
Нельзя мечту свою держать в руках!

Нельзя тому, что было грустью зыбкой,
Сказать: «Будь страсть! Горя безумствуй, рдей!»
Твоя любовь была такой ошибкой, —
Но без любви мы гибнем. Чародей!

Анализ стихотворения Цветаевой «Ошибка»

Марина Цветаева никогда не считала себя роковой женщиной, однако к выбору спутника жизни относилась с огромной серьезностью. До того, как познакомиться с Сергеем Эфроном, она успела отказать в предложении о замужестве нескольким молодым людям. Среди них оказался поэт и переводчик Лев Кобылинский, которого в литературных кругах ласково именовали Эллис. История умалчивает о том, как развивались его отношения с Мариной Цветаевой. Известно лишь, что он был хорошо знаком с Гумилевым и входил в число довольно близких друзей Максимилиана Волошина, с которым общалась и Марина Цветаева. Трудно сказать, когда между этой парой произошло финальное объяснение – предположительно, это случилось в 1910-1911 годах. Однако после этого поворотного момента в отношениях было написано стихотворение «Ошибка», которое Марина Цветаева посвятила Эллису.

Первые строчки этого произведения отвечают на вопрос о том, почему юная поэтесса не готова стать супругой человека, который влюблен в нее без памяти. Она сравнивает себя со снежинкой, которая, если возьмешь ее в руки, «слезинкой тает, и возвратить воздушность ей нельзя». Поэтесса осознает, что при всей свое симпатии к Эллису она никогда не будет с ним счастлива. Но ей очень тяжело сделать подобное признание, так как это означает причинить боль человеку, который по-настоящему дорог. Изящный мотылек и скользкая морская медуза – эти сравнения поэтесса приводит лишь с целью свести к минимуму последствия неприятного и очень сложного для себя объяснения с Эллисом. Убеждая его в том, что подобные отношения являются ошибкой, Цветаева одновременно пытается разобраться и в собственных чувствах. Для этого человека она хочет остаться недосягаемой музой, так как только в этом случае чувствует себя по-настоящему счастливой. Ведь вместе с замужеством уходит то ощущение волшебства от взаимоотношений на расстоянии, когда мужчина сходит с ума лишь только от одного взгляда на предмет своего обожания.

Пытаясь развить и конкретизировать эту мысль, поэтесса отмечает: «Нельзя мечту свою хватать руками! Нельзя мечту свою держать в руках!». Это означает, что она попросту не уверена в тех чувствах, которые испытывает к ней Эллис. Поэтому его предложение о браке вызывает у Цветаевой легкую грусть, так как для нее разбивается еще одна красивая иллюзия. Более того, она вынуждена разрушить придуманный мир своего поклонника, который еще не понимает, насколько реальность может отличаться от поэтических и романтических фантазий. По словам поэтессы, между ними никогда не было страсти, и она исключается по различным причинам. А чувства друг к другу Цветаева трактует, как «зыбкую грусть» — весьма сомнительный фундамент для построения гармоничных отношений. «Твоя любовь была такой ошибкой, — но без любви мы гибнем. Чародей!», — отмечает поэтесса, тем самым, благодаря своего воздыхателя за минуты удивительной душевной теплоты, внимания и заботы, которые прочувствовала, общаясь с этим незаурядным человеком.

Страсть марины цветаевой

Горечь! Горечь! Вечный привкус
На губах твоих, о страсть!
Горечь! Горечь! Вечный искус —
Окончательнее пасть.

Я от горечи — целую
Всех, кто молод и хорош.
Ты от горечи — другую
Ночью за руку ведешь.

С хлебом ем, с водой глотаю
Горечь-горе, горечь-грусть.
Есть одна трава такая
На лугах твоих, о Русь.

Марина Цветаева: горечь! Горечь! Вечный привкус.
«Стихи о любви и стихи про любовь» — Любовная лирика русских поэтов & Антология русский поэзии. © Copyright Пётр Соловьёв

Марина Цветаева. Страсть вождя – между властью и милосердием. Часть 2

Заработать у истории упоминание о себе в нескольких строках энциклопедии — редкая удача или плод тяжких трудов. Марина Цветаева собрала вокруг себя самых разных людей, о которых мы знаем только благодаря их близости к поэту. Избирала Цветаева по равенству свойств либо по милосердию души. Равных было ничтожно мало, нуждающихся в милосердии легион. Марина дарила себя щедро, по-уретральному, отдавая по нехватке каждому, кого избирала.
Понятие «любовь» к уретральному вектору не применимо. Любовь земная только в зрении. В уретре её нет, но есть страсть. Непреодолимое влечение к тому, у кого «смертная надоба», к «невзятому», но могущему дать потомство. Это милосердие. Даже самая жертвенная любовь в зрении — это получение хотя бы возможности любить и жертвовать дальше. В уретре — наслаждение отдачей, наполнением нехваток объекта страсти.
Читать далее…

Марина Цветаева. Нужно ли поэту «грешить со страстью»?

Синий том стихов Марины Цветаевой, изданный в «Библиотеке поэта», у меня совсем обветшал: корешок отклеился и ощетинился растрепанными нитками, золотая краска, которой когда-то было выведено на обложке имя автора, потускнела, а кое-где и вовсе стёрлась, говоря о том, что книга эта — читанная-перечитанная, заслуженная, много повидавшая на своем веку.

Действительно, в четырнадцатилетнем возрасте открыв для себя Марину Цветаеву, я не расставалась с этим томом в течение нескольких лет: возила его везде с собой, прижимала к груди, держала ночью под подушкой даже тогда, когда почти весь его знала наизусть.

«Буду грешить, как грешу, как грешила — со страстью!»

Потому что Цветаева пленительна и заразительна: её слово и объемно, и сжато, и гибко, и пронзительно, и летуче, и весомо, её рифма и интригующе неожиданна, и безупречна, как мастерский удар молотком по гвоздю, забиваемому с одного раза, её ритмы шибают током, накрывают волной, которая тут же откатывается восвояси, затягивая в пучину, её стихотворения — образцовы. И вся её поэзия по своей напряжённости и интенсивности — это некий экстракт, концентрат: бурная, темная стихия, которая позволила себя назвать, укротить и вместе с тем затаила всю силу своей энергии. Магнетизирует, притягивает, присваивает, захватывает, зачаровывает. Для любого человека, начинающего писать стихи, это драгоценно.

И — безоглядный, неистощимый романтизм, ницшеанство. Всё или ничего! «Одна — из всех — за всех — противу всех!». «Буду грешить, как грешу, как грешила — со страстью!». Весь этот перехлёст, перебор, напряженье жил, заламывание рук, жар, лихорадка, «драйв», кайф, крутизна, дерзновенный вызов, выверт, надрыв, полет. Так порой подростки клянутся в вечной любви девочкам, о которых и не вспомнят через год-другой, и сдуру режут себе вены: «Еще меня любите за то, что я умру». Вокруг них суетятся друзья, умоляя: «Не надо! Живи, живи! Мы тебя и так любим!» — «Любите, да не так! Мало ещё вы меня любите!».

В таком же запале написано и это признание в стихотворении «Евреям»:

В любом из вас — хоть в том, что при огарке
Считает золотые в узелке, —
Христос слышнее говорит, чем в Марке,
Матфее, Иоанне и Луке.

Опять здесь это цветаевское «одна из всех — за всех — противу всех!», причём «противу всех» — всего важнее. Пусть даже апостолы сами будут хоть трижды евреями, а всё равно для романтизма такого рода тот, кто «при огарке считает золотые в узелке», окажется самым подлинным «сосудом Божьим».

Вот вам, христиане!

Между прочим, я читала в «Иерусалимском журнале» очень язвительный комментарий правоверного иудея к этой строфе.

Зато — «одна — противу всех!»

«Одна — из всех — за всех — противу всех!»

Того же происхождения и признание Цветаевой: «Буду грешить, как грешу, как грешила — со страстью, Господом данными чувствами — всеми пятью!».

Принять эту чисто поэтическую позу, эту романтическую маску поэта за модель поведения в самой жизни, начать ему подражать в реальности — губительно и так же нелепо, как вдруг в обыденной действительности начать говорить с окружающими рифмой и стихотворным размером. Но в этом и соблазн.

С другой стороны, вся эпоха Серебряного века, в лоне которого существовала Цветаева, была пронизана этими токами романтизма, того «нового религиозного сознания», которое чрезвычайно раздвигало границы дозволенного. Владислав Ходасевич в статье «Конец Ренаты» описал этот романтический проект, в котором само искусство объявлялось теургией, «богодейством». Практически это получило выражение в том, что люди, принадлежавшие к художественно-литературной среде, пытались выстроить свою собственную жизнь по правилам искусства: сделать из своей личности трагического Героя, сочетающего в себе все бездны, а из своей биографии — роман, условность которого претворяется в реальность и оплачивается собственной душой и кровью.

«Художник, создающий «поэму» не в искусстве своём, а в жизни, был законным явлением в ту пору. Внутри каждой личности боролись за преобладание «человек» и «писатель»», — пишет Ходасевич. И в конце концов дело обернулось историями погибших душ и разбитых жизней.

Тем не менее, именно такой образ Художника жив и поныне. Словно для того, чтобы стать Есениным (или хотя бы Рубцовым), непременно надо порвать на груди рубаху, напиться вдрызг, поваляться в канаве, выматериться, побороться с Богом, а то и залезть в петлю. А чтобы сделаться Цветаевой — закрутить роковые романы, заглянуть в глаза бездне и, придя в чей-то дом, что-нибудь этакое выкинуть и отчебучить: мол, «одна — из всех — за всех — противу всех». Меж тем, именно такая модель художественного поведения превратилась в банальность, утомляющую своими однообразными «вызовами», попросту — в пошлость: якобы для того, чтобы «творить и наполняться вдохновением», надо грешить и «грешить со страстью».

Именно в этом соблазн Цветаевой, за который она сама заплатила самую ужасную цену. Но кроме этого, она пережила оскудение своего великого таланта в конце пути: натужность, деланная поза, искусственность, подмена вдохновенной спонтанности — голой виртуозной техникой — это в её сорок с небольшим лет, когда, казалось бы, дарование должно было пережить мощный расцвет. Увы! Почему? Отчего? И каким поэтом она бы стала, если бы все-таки «заповеди блюла и ходила к причастью»? Об этом можно только гадать и, догадываясь, говорить намёками.

«За этот соблазн сама Цветаева заплатила самую ужасную цену»

Однако пока не пришел Господин Жатвы, не будем отделять зерна от плевел, памятуя о заповедной условности искусства. Ибо душа без поэзии мелеет и унывает, исполняясь тщеты. Но сама поэзия не есть ни катехизис, ни практическое руководство к действию.

А что до «глупой черни», которая рада всякому непотребству, а тем паче — непотребству великих людей, так о ней сказал еще Пушкин в письме Вяземскому: «Толпа жадно читает исповеди, записки, etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости она в восхищении. «Он мал, как мы, он мерзок, как мы!» Врёте, подлецы: он и мал, и мерзок — не так, как вы, — иначе».

«И каким поэтом она бы стала, если бы все-таки «заповеди блюла и ходила к причастью»?»

. Мой синий потрепанный цветаевский том полон дивных вещиц:

И проходишь ты над своей Невой
О ту пору, как над рекой-Москвой
Я стою с опущенной головой,
И слипаются фонари.

. Но моя река да с твоей рекой,
Но моя рука да с твоей рукой
Не сойдутся, Радость моя, доколь
Не догонит заря — зари.

. Чтобы писать такие стихи, вряд ли так уж надо «грешить со страстью».

Впервые опубликовано 8 октября 2009 года

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: