Стихотворения Пушкина о любви (чувства и мысли, воплощенные в слове)

Стихотворения Пушкина о любви (чувства и мысли, воплощенные в слове)

Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья:
Порой опять гармонией упьюсь.
Над вымыслом слезами обольюсь,
И может быть — на мой закат печальный
Блеснет любовь улыбкою прощальной.
А.С.Пушкин

Еще не умея читать, еще смутно представляя действительный смысл пушкинских стихов, мы зачарованно слушали:

Мороз и солнце; день чудесный!
Еще ты дремлешь, друг прелестный —
Пора, красавица, проснись:
Открой сомкнуты негой взоры,
Навстречу северной Авроры
Звездою севера явись!

Гармония, музыка, завораживающая точность стиха действуют сразу, мгновенно, неотразимо.

А потом, в юности, начинаем открывать в каждом слове Пушкина недоступные прежде дали и глубины. Происходит удивительная, вдохновляющая, незабываемая встреча с героями «Евгения Онегина», маленьких трагедий, «Медного всадника».

Татьяна расстается с Онегиным: «А счастье было так возможно, так близко. ». Сальери бросает яд в стакан Моцарта: «Ты заснешь надолго, Моцарт! Но ужель он прав, и я не гений?». Поет свою песнь в честь чумы Вальсингам: «Есть упоение в бою и бездны самой на краю». Бедный Евгений с ужасом слышит «тяжелозвонкое скаканье по потрясенной мостовой».

Все это — поэтический мир Пушкина, сотворенная им Вселенная. Она ясна и загадочна, радостна и печальна. Богатство пушкинской лирики непостижимо и неисчерпаемо. Мы можем лишь подступиться, приблизится к этому замечательному явлению Знаменитый русский историк В. О. Ключевский как-то признался: «О Пушкине всегда хочется сказать слишком много, всегда наговоришь много лишнего и никогда не скажешь всего, что следует». Позади двухсотлетие поэта, о нем написаны горы книг и статей, а трудности в раскрытии этой темы остались те же.

Каждое новое поколение понимает Пушкина по-своему. Попробуем прочитать несколько стихотворений и мы. Прочитать и задуматься. О чем же? Ну конечно, о любви.

Слыхали ль вы за рощей глас ночной
Певца любви, певца своей печали.

Встречали ль вы в пустынной тьме лесной
Певца любви, певца своей печали.

Вздохнули ль вы, внимая тихий глас
Певца любви, певца своей печали.

Слыхали? Встречали? Вздохнули? Это нас спрашивает поэт, наши чувства волнуют его, наше восприятие мира. Он ищет среди читателей единомышленников, для которых близки слова «любовь» и «печаль». Почему? Можно предположить, причиной тому — тайная боль ни с кем не разделенного чувства. Его мысли близки и понятны нам, вступающим в жизнь. Мы тоже мечтаем, что придет большая, настоящая любовь, а пока, без нее, мир «унылый и пустой», как звук свирели в стихотворении Пушкина «Певец», строки из которого мы прочли сейчас.

Любовь . Где она, радостная и неизведанная? С ней весь мир станет другим: светлым и праздничным, ярким. «Пусть она придет быстрее, пусть придет хотя б во сне», — умоляем мы вместе с поэтом в стихотворении «Пробуждение»:

Любовь, любовь,
Внемли моленья:
Пошли мне вновь
Свои виденья.

А когда любовь придет наяву, какой она будет? Что принесет она нам в дар, чего потребует от нас? Я думаю, если это настоящая любовь, главное в ней — верность и искренность. Подтверждают мои мысли строчки поэта:

Я верю, я любим; для сердца нужно верить.
Нет, милая моя не может лицемерить.

Какая уверенность в постоянстве чувств возлюбленной! Но всегда ли бывает так? «Нет», — утверждает поэт в стихотворении «Погасло дневное светило»:

Я вспомнил прежних лет безумную любовь,
И все, чем я страдал, и все, что сердцу мило,
Желаний и надежд томительный обман.

Вот оно, коварство любви! «Изменницами младыми», «наперсницами порочных наслаждений» называет поэт «подруг своей весны». Такая любовь несет с собой страдания и боль:

. Но прежних сердца ран,
Глубоких ран любви ничто не излечило.

Я не хотела бы встретить на своем пути любовь разрушительную, жестокую, вероломную, опустошающую.

Но любовь непредсказуема, и трудно угадать, какой своей гранью повернется она к нам на мгновение. Тихая и нежная, как легкий морской ветерок, она посетила Пушкина в Крыму, в Гурзуфе:

Редеет облаков летучая гряда.
Звезда печальная, вечерняя звезда!
Твой луч осеребрил увядшие равнины,
И дремлющий залив, и черных скал вершины.
Люблю твой слабый свет в небесной вышине.

Эти строки посвящены девушке, в которую когда-та Пушкин был влюблен. В письме приятелю он откровенничает: «Одной мыслью этой женщины я дорожу более, чем мнениями всех журналов на свете». Такой нежностью наполнены строки стихотворения «Ночь»:

Близ ложа моего печальная свеча
Горит, мои стихи, сливаясь и журча,
Текут, ручьи любви, текут, полны тобою.

Любовь-тайна, далекий и неясный свет. Во всем недосказанность, неясность. Это уже не сон, но еще не явь, а мечта, греза, романтическая сказка.

Я вижу, как поэт в одиночестве, при колеблющемся свете свечи читает стихи о любви, и воображение рисует ему свет девичьих глаз, улыбку, нежный голос.

Любовь-очарование, любовь-божество. Она является как озарение, как яркая вспышка, заставляя сердце биться часто-часто, а душу — замирать от восторга перед неземной красотой. Поэт рассказывает, как это было:

Я помню чудное мгновенье.
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

Надолго запомнил он «нежный голос» и «милые черты» девушки, встреченной на балу в Петербурге в 1819 году. Прошло шесть лет, и поэт снова увидел Анну Петровну Керн, когда она гостила в Тригорском у своей тети П. А. Осиновой. Неожиданная встреча разбудила почти забытое чувство, в душе поэта настало «пробужденье». Он вновь ощутил полноту жизни, радость, без которой душа мертва. Повествование искренне и просто, как дыхание. Можно сказать, что это мастерство, но более точно — волшебство поэзии Пушкина. Обычные, повседневные слова звучат как заклинание, как молитва, как страстное признание в любви;

И сердце бьется в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь.

Любовь . Как ты многолика! Как трудно порой увидеть тебя и узнать, не пройти равнодушно мимо. Или просто опоздать с признанием любимому человеку.

Любовь-потеря, любовь-трагедия. Не миновала она судьбы великого поэта. Горько звучат запоздалые строки, обращенные к любимой, которой уже нет на свете:

Для берегов отчизны дальней
Ты покидала край чужой;
В час незабвенный, в час печальный
Я долго плакал пред тобой.

Любовь-одиночество, любовь-разлука. Разлука вечная, рождающая безысходность и горе, и разлука временная, что несет с собой тоску и печаль. Она скоро пройдет, но пока. Пока соединяют влюбленных только письма. Листку бумаги можно доверить самые интимные и нежные чувства. Во время ссылки в Михайловское Пушкину «с оказией» доставляли письма от им любимой женщины — графини Воронцовой. По ее требованию, прочитав письмо, поэт должен был его уничтожить, а это мучительно трудно сделать:

Прощай, письмо любви, прощай! Она велела .
Как долго медлил я, как долго не хотела
Рука предать огню все радости мои! .
Но полно, час настал: гори, письмо любви.

Вспыхнуло брошенное в камин письмо, слезами пролилась в огонь его сургучная печать, листы с нежными словами любви превратились в горстку пепла.

Любовь-дым, любовь-миф: ушла, растаяла, исчезла. Легким облаком плывет над миром любовь-грусть, уходящая из сердца вместе с муками и тревогами:

Мне грустно и легко; печаль моя светла;
Печаль моя полна тобою,
Тобой, одной тобой. Унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит.

Любовь прошла. Что осталось в душе после нее? Пустота? Злоба? Отчаяние?
Нет, в том и есть благородство любви, что с ее уходом сердце переполняют нежность и тревога о будущем бывшей возлюбленной, желание ее счастья:

Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим.

Любовь. Великая и обыденная, вечная и мгновенная, ты приходишь к человеку как свет звезды или вспышка молнии. Капризная и непостоянная, ты уходишь так внезапно, что мы порой не можем понять, было это настоящее чувство или минутное увлеченье.

Любовь-фантазия, любовь-выдумка, любовь-шутка. Она может возникнуть в воображении и проявиться в жизни легким флиртом, ни к чему не обязывающими знаками внимания, взглядами, вздохами. Улыбнемся вместе с поэтом над строками шутливого «Признания», написанного в Михайловском и посвященного одной из барышень, живших по соседству в Тригорском:

Без вас мне скучно, — я зеваю;
При вас мне грустно, — я терплю;
И мочи нет, сказать желаю,
Мой ангел, как я вас люблю!

Какая ирония в строках стихотворения! Как искрометен юмор при описании ревности поэта по поводу прогулок, непонятных слез и уединения с любимым ею юношей. Чудесно завершает стихотворение шутливая просьба поэта о любви, которой, по его мнению, он не заслуживает:

Но притворитесь! Этот взгляд
Все может выразить так чудно!
Ах! Обмануть меня не трудно.
Я сам обманываться рад!

Любовь — обман, но нет в нем отчаяния, потому что чувства несерьезны, и лишь для развлечения, для смеха придуман этот легкомысленный роман.

Исследователи творчества Пушкина посчитали, что он посвящал стихи ста тридцати семи женщинам. Эти увлечения, постоянное чувство влюбленности помогали ему в создании прекрасных произведений. В любви черпал поэт свою лирическую искренность:

Пройдет любовь, умрут желанья;
Разлучит нас холодный свет;
Кто вспомнит тайные свиданья,
Мечты, восторги прежних лет?

Но настоящая Любовь приходит к человеку один раз в жизни. Посетила она и душу Пушкина. Когда он впервые встретил на балу Наталью Гончарову, ей было шестнадцать лет. Прекрасная и неземная, в белом воздушном платье, с золотым обручем в волосах, она покорила сердце поэта навсегда. Александр Сергеевич не мог отвести от нее глаз. А когда вопрос о предстоящей свадьбе решился окончательно, он написал:

Исполнились мои желания. Творец
Тебя мне ниспослал, тебя, моя мадонна,
Чистейшей прелести чистейший образец.

В их семейной жизни было все: радости, высокая и страстная любовь, рождение детей, были, как и у всех, недомолвки и ссоры. А еще разлуки. За семнадцать месяцев, что Пушкин не виделся с женой, он написал ей семьдесят восемь писем, больше, чем кому-либо в жизни. И уже другие мотивы запела вдохновенная лира поэта:

Нет, нет, не должен я, не смею, не могу
Волнениям любви безумно предаваться,
Спокойствие свое я строго берегу
И сердцу не даю пылать и забываться.

Это любовь-судьба, любовь-истина, любовь-жизнь. Даже искусство отступает пред лицом таинственного очарования женщины: «И наши рифмы, наша проза пред вами шум и суета».

Любовь — это целый мир, и жить в этом мире — счастье, которое требует от человека чистоты и благородства. Но понять эту простую истину может только влюбленный. Как это прекрасно — любить и быть любимой! Какая это мука — неразделенная любовь. Но какая это сладчайшая мука!

Можно бесконечно перечитывать великолепные стихи Пушкина о любви, печали, радости и страданиях души. Только у великого поэта научимся мы красоте и искренности чувств.

купить мбор 5ф и другую огнезащиту от ООО «КРОСТ», в том числе маты прошивные базальтовые, огнезащитную краску. Полный ассортимент огнезащитных материалов.

Сочинение по произведению на тему: Образ Владимира Дубровского в повести А. С. Пушкина «Дубровский»

В первое наше знакомство с Владимиром Дубровским перед нами предстает молодой, уверенный в себе и своем будущем дворянин, гвардейский корнет, мало когда задумывающийся о том, откуда берутся деньги и сколько их у его отца есть. С проблемой нехватки денег Владимир никогда не сталкивался, потому как, будучи единственным сыном своего отца, хоть далеко и небогатого дворянина, он “получал из дому более, нежели должен был ожидать”. А, известное дело, если деньги достаются легко, то очень легко с ними и расставаться. Так было и с Владимиром: “Он позволял себе роскошные прихоти, играл в карты и входил в долги, не заботясь о будущем и предвидя себе рано или поздно богатую невесту, мечту бедной молодости”. Одним словом, наследник Андрея Гавриловича Дубровского в первое наше с ним знакомство показался нам ничуть не выдающимся, молодому человеку были свойственны все те шалости и поступки, которые, не задумываясь, можно приписать почти всем молодым людям его возраста и сословия.
Читая о праздном времяпрепровождении юного Владимира в кругу своих друзей, представляешь, забегая наперед, этого молодого человека в недалеком будущем этаким самодовольным, глухим к чужим бедам, а порой и жестоким барином — подобием Кирилы Петровича Троекурова. Но очень скоро начинаешь понимать, что представления эти были ложными, потому как Владимир Дубровский — настоящий сын своего отца: такой же честный, справедливый, порядочный. Время, проведенное в кадетском корпусе, нисколько не повлияло на врожденные и заложенные отцом в детстве благородные качества. Узнав о болезни Андрея Гавриловича, сын, ни минуты не колеблясь, направляется к нему в поместье. Очень корит он себя за то, что долго не получая письма от родителя, сам не удосужился справиться о его здоровье.
Родина для юного Дубровского — это не просто слово. Подъезжая к родительскому дому, узнавая родные и знакомые с детства места, “он смотрел вокруг себя с волнением неописанным”. Все в нём вызывало трепет и боль: и “березки, которые при нем только что были посажены около забора”, а теперь стали “высокими ветвистыми деревьями”, и “двор, некогда украшенный тремя правильными цветниками”. Умиление и жалость вызвала у Владимира добрая его няня Егоровна, которую при встрече юноша обнял с нескрываемой любовью. Про встречу Владимира и Андрея Гавриловича написано всего несколько слов: “. Владимир с жаром обнял отца своего”. Но и этих нескольких слов достаточно для того, чтобы сделать вывод: сыновнее сердце за столь долгую разлуку не остыло, оно полно жалости, любви и сострадания. Более того, в этих нескольких словах, которыми автор передал встречу отца и сына, на мой взгляд, весь Владимир — прямой, сдержанный, немногословный — точная копия своего отца.
Узнав о причине болезни Андрея Гавриловича, о том, как обошелся с ним Троекуров, молодой Дубровский собирается мстить. Сносить обиды — не в его правилах. Но обида не ослепила Владимира: устраивая на дорогах разбои, он подвергает преследованию только виновных, по его мнению, людей, тех, которые из-за денег лишились своих человеческих качеств.
Присуще Дубровскому и чувство товарищества. Поймав на дороге приказчика с деньгами для гвардейского офицера, он не отобрал эти деньги, а возвратил их обратно. Потом, при встрече с матерью этого офицера, он скажет: “Знайте, что Дубровский сам был гвардейским офицером, он не захочет обидеть товарища”.
О благородстве и доброте Дубровского говорит и тот факт, что все жители бывшего имения отца тут же перешли на его сторону и готовы были сложить за него свои головы. Но принять такую жертву Владимир не согласился. Понимая обреченность своего и их положения, Дубровский в конце повести велит крестьянам разойтись и смириться. Это самое лучшее, что мог он для них сделать.
Дубровский — сильный, смелый, бесстрашный. Вряд ли найдется тот, кто станет опровергать наличие этих качеств у молодого человека. Но зато каким робким и сдержанным кажется он нам на страницах, посвященных встречам его с любимой девушкой — Машей Троекуровой. Любовь для Дубровского — чувство чистое, возвышенное, обман и любовь для него — несовместимы. Поэтому и признается Владимир Маше, кто он на самом деле, оставляя за девушкой право выбора.
Если собрать все вышесказанное о Дубровском воедино, то получится образ весьма привлекательный. Именно таким: честным, благородным, смелым, добрым и нежным хотел показать своего героя А. С. Пушкин. Что касается лично меня, то, познакомившись с жизнью и творчеством поэта, я и самого Пушкина вижу именно таким.

А. С. Пушкин. Доклад о писателе

Творчество величайшего русского национального поэта Александра Сергеевича Пушкина (1799-1837) необычайно расширило круг детского чтения и оказало огромное влияние на развитие литературы. Вошедшие в круг чтения пушкинские произведения оказывают глубокое и плодотворное воспитательное воздействие, раскрывают перед нами большие явления человеческой жизни и важные социальные и нравственные проблемы в простой, яркой и эмоциональной форме. «Есть всегда что-то особенно благородное, кроткое, нежное, благоуханное и грандиозное во всяком чувстве Пушкина. В этом отношении, читая его творения, можно превосходным образом воспитать в себе человека, и такое чтение особенно полезно для молодых людей обоего пола. Ни один из русских поэтов не может быть столько, как Пушкин, воспитателем юношества, образователем юного чувства»,- писал В. Г. Белинский.

Превосходно зная психологию детей, представляя их реальные интересы, Белинский составил первый рекомендательный список произведений Пушкина для детского чтения. Помимо сказок, детям можно, по словам критика, читать «отрывки из некоторых поэм Пушкина, как, например, в «Кавказском пленнике» изображение черкесских нравов, в «Руслане и Людмиле» эпизоды быта, о поле, покрытом мертвыми костями, о богатырской голове; в «Полтаве» описание битвы, появление Петра Великого; наконец, некоторые из мелких стихотворений Пушкина, каковы: «Песнь о вещем Олеге», «Жених», «Пир Петра Великого», «Зимний вечер», «Утопленник», «Бесы», некоторые из «Песен западных славян».

Этот рекомендательный список лег в основу всех детских сборников и хрестоматий. Его пополнил в «Приложении» к своему очерку о жизни и творчестве Пушкина Н. Г. Чернышевский, включив сюда новые лирические произведения поэта, сцены из «Бориса Годунова» и главу из «Евгения Онегина». Из-за цензурных условий революционно-демократическая критика XIX века не могла широко пропагандировать вольнолюбивую лирику Пушкина, которая в советскую эпоху также заняла достойное место на страницах книг для детского чтения. Поэзия Пушкина пленяет детей не только простотой и ясностью языка, удивительной красочностью образов, эмоциональностью, энергичностью, динамикой. В ней мы зачастую находим любимые детьми легендарно-сказочные повествовательные сюжеты и сказочную одухотворенность родной природы. Олицетворенная природа у Пушкина живет, действует:

  • Вот север, тучи нагоняя,
  • Дохнул, завыл — и вот сама
  • Идет волшебница-зима.
  • («Евгений Онегин».)
  • Буря мглою небо кроет,
  • Вихри снежные крутя:
  • То, как зверь, она завоет,
  • То заплачет, как дитя.
  • («Зимний вечер».)

И вместе с тем пушкинские пейзажи, вошедшие в книги для детского чтения («Кавказ», «Обвал», «Бесы», «Зима, крестьянин, торжествуя. », «Уж небо осенью дышало. », «Гонимы вешними лучами. и др.), передают подлинно русский, национальный взгляд на родную природу, воспевают ее величие и красоту. Они воспитывают в нас с младенческих лет глубокое патриотическое чувство, любовь к прекрасному.

Этому содействуют и стихотворения-баллады Пушкина, основанные на национальном легендарном историческом фольклоре: «Песнь о вещем Олеге», «Жених», «Утопленник», «Гусар». Приобщая детей к истории родного народа, «Песнь о вещем Олеге» поэтизировала «преданья старины глубокой», рисовала в увлекательных образах ее быт, обычаи, верования и героев. В балладе «Жених», которую Белинский ставил по глубине народности выше русских народных песен, ребенка-читателя захватывает острая сказочная интрига и великолепно разработанный образ простой, но героической девушки Наташи. Будучи покорной родительской воле, она в то же время воплощает в своем образе идею активной борьбы с человеческим злом, проявляя смелость, самообладание и незаурядный ум.

Публицистика » Несколько слов о Пушкине

При имени Пушкина тотчас осеняет мысль о русском национальном поэте. В самом деле, никто из поэтов наших не выше его и не может более называться национальным; это право решительно принадлежит ему. В нем, как будто в лексиконе, заключилось все богатство, сила и гибкость нашего языка. Он более всех, он далее раздвинул ему границы и более показал все пространство. Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится чрез двести лет. В нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла.

Самая его жизнь совершенно русская. Тот же разгул и раздолье, к которому иногда позабывшись стремится русский и которое всегда нравится свежей русской молодежи, отразились на его первобытных годах вступления в свет. Судьба как нарочно забросила его туда, где границы России отличаются резкою, величавою характерностью; где гладкая неизмеримость России перерывается подоблачными горами и обвевается югом. Исполинский, покрытый вечным снегом Кавказ, среди знойных долин, поразил его; он, можно сказать, вызвал силу души его и разорвал последние цепи, которые еще тяготели на свободных мыслях. Его пленила вольная поэтическая жизнь дерзких горцев, их схватки, их быстрые, неотразимые набеги; с этих пор кисть его приобрела тот широкий размах, ту быстроту и смелость, которая так дивила и поражала только что начинавшую читать Россию. Рисует ли он боевую схватку чеченца с козаком — слог его молния; он так же блещет, как сверкающие сабли, и летит быстрее самой битвы. Он один только певец Кавказа: он влюблен в него всею душою и чувствами; он проникнут и напитан его чудесными окрестностями, южным небом, долинами прекрасной Грузии и великолепными крымскими ночами и садами. Может быть, оттого и в своих творениях он жарче и пламеннее там, где душа его коснулась юга. На них он невольно означил всю силу свою, и оттого произведения его, напитанные Кавказом, волею черкесской жизни и ночами Крыма, имели чудную, магическую силу: им изумлялись даже те, которые не имели столько вкуса и развития душевных способностей, чтобы быть в силах понимать его. Смелое более всего доступно, сильнее и просторнее раздвигает душу, а особливо юности, которая вся еще жаждет одного необыкновенного. Ни один поэт в России не имел такой завидной участи, как Пушкин. Ничья слава не распространялась так быстро. Все кстати и некстати считали своей обязанностию проговорить, а иногда исковеркать какие-нибудь ярко сверкающие отрывки его поэм. Его имя уже имело в себе что-то электрическое, и стоило только кому-нибудь из досужих марателей выставить его на своем творении, уже оно расходилось повсюду <Под именем Пушкина рассеивалось множество самых нелепых стихов. Это обыкновенная участь таланта, пользующегося сильною известностью. Это вначале смешит, но после бывает досадно, когда наконец выходишь из молодости и видишь эти глупости непрекращающимися. Таким образом начали наконец Пушкину приписывать: «Лекарство от холеры», «Первую ночь» и тому подобные.>.

Он при самом начале своем уже был национален, потому что истинная национальность состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа. Поэт даже может быть и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами всего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами. Если должно сказать о тех достоинствах, которые составляют принадлежность Пушкина, отличающую его от других поэтов, то они заключаются в чрезвычайной быстроте описания и в необыкновенном искусстве немногими чертами означить весь предмет. Его эпитет так отчетист и смел, что иногда один заменяет целое описание; кисть его летает. Его небольшая пьеса всегда стоит целой поэмы. Вряд ли о ком из поэтов можно сказать, чтобы у него в коротенькой пьесе вмещалось столько величия, простоты и силы, сколько у Пушкина.

Но последние его поэмы, написанные им в то время, когда Кавказ скрылся от него со всем своим грозным величием и державно возносящеюся из-за облак вершиною, и он погрузился в сердце России, в ее обыкновенные равнины, предался глубже исследованию жизни и нравов своих соотечественников и захотел быть вполне национальным поэтом, — его поэмы уже не всех поразили тою яркостью и ослепительной смелостью, какими дышит у него все, где ни являются Эльбрус, горцы, Крым и Грузия.

Явление это, кажется, не так трудно разрешить: будучи поражены смелостью его кисти и волшебством картин, все читатели его, образованные и необразованные, требовали наперерыв, чтобы отечественные и исторические происшествия сделались предметом его поэзии, позабывая, что нельзя теми же красками, которыми рисуются горы Кавказа и его вольные обитатели, изобразить более спокойный и гораздо менее исполненный страстей быт русский. Масса публики, представляющая в лице своем нацию, очень странна в своих желаниях; она кричит: изобрази нас так, как мы есть, в совершенной истине, представь дела наших предков в таком виде, как они были. Но попробуй поэт, послушный ее велению, изобразить все в совершенной истине и так, как было, она тотчас заговорит: это вяло, это слабо, это не хорошо, это нимало не похоже на то, что было. Масса народа похожа в этом случае на женщину, приказывающую художнику нарисовать с себя портрет совершенно похожий, но горе ему, если он не умел скрыть всех ее недостатков. Русская история только со времени последнего ее направления при императорах приобретает яркую живость; до того характер народа большею частию был бесцветен; разнообразие страстей ему мало было известно. Поэт не виноват; но и в народе тоже весьма извинительное чувство придать больший размер делам своих предков. Поэту оставалось два средства: или натянуть сколько можно выше свой слог, дать силу бессильному, говорить с жаром о том, что само в себе не сохраняет сильного жара, тогда толпа почитателей, толпа народа на его стороне, а вместе с ним и деньги; или быть верну одной истине, быть высоким там, где высок предмет, быть резким и смелым, где истинно резкое и смелое, быть спокойным и тихим, где не кипит происшествие. Но в этом случае прощай толпа! ее не будет у него, разве когда самый предмет, изображаемый им, уже так велик и резок, что не может не произвесть всеобщего энтузиазма. Первого средства не избрал поэт, потому что хотел остаться поэтом и потому что у всякого, кто только чувствует в себе искру святого призвания, есть тонкая разборчивость, не позволяющая ему выказывать свой талант таким средством. Никто не станет спорить, что дикий горец в своем воинственном костюме, вольный, как воля, сам себе и судия и господин, гораздо ярче какого-нибудь заседателя, и несмотря на то, что он зарезал своего врага, притаясь в ущельи, или выжег целую деревню, однако же он более поражает, сильнее возбуждает в нас участие, нежели наш судья в истертом фраке, запачканном табаком, который невинным образом посредством справок и выправок пустил по миру множество всякого рода крепостных и свободных душ. Но тот и другой, они оба — явления, принадлежащие к нашему миру: они оба должны иметь право на наше внимание, хотя по естественной причине то, что мы реже видим, всегда сильнее поражает наше воображение, и предпочесть необыкновенному обыкновенное есть больше ничего, кроме нерасчет поэта — нерасчет перед его многочисленною публикою, а не перед собою. Он ничуть не теряет своего достоинства, даже, может быть, еще более приобретает его, но только в глазах немногих истинных ценителей. Мне пришло на память одно происшествие из моего детства. Я всегда чувствовал маленькую страсть к живописи. Меня много занимал писанный мною пейзаж, на первом плане которого раскидывалось сухое дерево. Я жил тогда в деревне; знатоки и судьи мои были окружные соседи. Один из них, взглянувши на картину, покачал головою и сказал: «Хороший живописец выбирает дерево рослое, хорошее, на котором бы и листья были свежие, хорошо растущее, а не сухое». В детстве мне казалось досадно слышать такой суд, но после я из него извлек мудрость: знать, что нравится и что не нравится толпе. Сочинения Пушкина, где дышит у него русская природа, так же тихи и беспорывны, как русская природа. Их только может совершенно понимать тот, чья душа носит в себе чисто русские элементы, кому Россия — родина, чья душа так нежно организирована и развилась в чувствах, что способна понять неблестящие с виду русские песни и русский дух. Потому что чем предмет обыкновеннее, тем выше надо быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было между прочим совершенная истина. По справедливости ли оценены последние его поэмы? Определил ли, понял ли кто «Бориса Годунова», это высокое, глубокое произведение, заключенное во внутренней, неприступной поэзии, отвергнувшее всякое грубое, пестрое убранство, на которое обыкновенно заглядывается толпа? — по крайней мере печатно нигде не произнеслась им верная оценка, и они остались доныне нетронуты.

В мелких своих сочинениях, этой прелестной антологии, Пушкин разносторонен необыкновенно и является еще обширнее, виднее, нежели в поэмах. Некоторые из этих мелких сочинений так резко ослепительны, что их способен понимать всякий, но зато большая часть из них и притом самых лучших кажется обыкновенною для многочисленной толпы. Чтобы быть доступну понимать их, нужно иметь слишком тонкое обоняние. Нужен вкус выше того, который может понимать только одни слишком резкие и крупные черты. Для этого нужно быть в некотором отношении сибаритом, который уже давно пресытился грубыми и тяжелыми яствами, который ест птичку не более наперстка и услаждается таким блюдом, которого вкус кажется совсем неопределенным, странным, без всякой приятности привыкшему глотать изделия крепостного повара. Это собрание его мелких стихотворений — ряд самых ослепительных картин. Это тот ясный мир, который так дышит чертами, знакомыми одним древним, в котором природа выражается так же живо, как в струе какой-нибудь серебряной реки, в котором быстро и ярко мелькают ослепительные плечи, или белые руки, или алебастровая шея, обсыпанная ночью темных кудрей, или прозрачные гроздия винограда, или мирты и древесная сень, созданные для жизни. Тут все: и наслаждение, и простота, и мгновенная высокость мысли, вдруг объемлющая священным холодом вдохновения читателя. Здесь нет этого каскада красноречия, увлекающего только многословием, в котором каждая фраза потому только сильна, что соединяется с другими и оглушает падением всей массы, но если отделить ее, она становится слабою и бессильною. Здесь нет красноречия, здесь одна поэзия; никакого наружного блеска, все просто, все прилично, все исполнено внутреннего блеска, который раскрывается не вдруг; все лаконизм, каким всегда бывает чистая поэзия. Слов немного, но они так точны, что обозначают всё. В каждом слове бездна пространства; каждое слово необъятно, как поэт. Отсюда происходит то, что эти мелкие сочинения перечитываешь несколько раз, тогда как достоинства этого не имеет сочинение, в котором слишком просвечивает одна главная идея. Мне всегда было странно слышать суждения об них многих, слывущих знатоками и литераторами, которым я более доверял, покаместь еще не слышал их толков об этом предмете. Эти мелкие сочинения можно назвать пробным камнем, на котором можно испытывать вкус и эстетическое чувство разбирающего их критика. Непостижимое дело! казалось, как бы им не быть доступными всем! Они так просто-возвышенны, так ярки, так пламенны, так сладострастны и вместе так детски чисты. Как бы не понимать их! Но увы! это неотразимая истина: что чем более поэт становится поэтом, чем более изображает он чувства, знакомые одним поэтам, тем заметней уменьшается круг обступившей его толпы и наконец так становится тесен, что он может перечесть по пальцам всех своих истинных ценителей.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector