Соловей (Державин)

← Флот Соловей
автор Гавриил Романович Державин (1743—1816)
Павлин →
См. Стихотворения 1795 . Дата создания: 1795. Источник: Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. — СПб.: Изд. Имп. Академии наук, 1864. — Т. 1. Стихотворения. Часть I. — С. 692—696.

1. ‎ На холме, сквозь зеленой рощи,
При блеске светлого ручья,
Под кровом тихой майской нощи,
Вдали я слышу соловья.
По ветрам легким, благовонным,
То свист его, то звон летит;
То, шумом заглушаем водным,
Вздыханьем сладостным томит.

2. ‎ Певец весенних дней пернатый,
Любви, свободы и утех!
Твой глас отрывный, перекаты
От грома к нежности, от нег
Ко плескам, трескам и перунам,
Средь поздних, ранних красных зарь,
Раздавшись неба по лазурям,
В безмолвие приводят тварь.

3. ‎ Молчит пустыня изумленна
И ловит гром твой жадный слух;
На крыльях эха раздробленна
Пленяет песнь твоя всех дух.
Тобой цветущий дол смеется,
Дремучий лес пускает гул,
Река бегущая чуть льется,
Стоящий холм чело нагнул.

4. ‎ И, свесясь со скалы кремнистой,
Густокудрява мрачна ель
Напев твой яркий, голосистый
И рассыпную, звонку трель,
Как очарованна, внимает;
Не смеет двигнуться луна
И свет свой слабо ниспускает:
Восторга мысль моя полна!

5. ‎ Какая громкость, живость, ясность
В созвучном пении твоем,
Стремительность, приятность, каткость
Между колен и перемен!
Ты щелкаешь, крутишь, поводишь [1] ,
Журчишь и стонешь в голосах;
В забвенье души ты приводишь,
И отзываешься в сердцах.

6. ‎ О, если бы одну природу
С тобою взял я в образец,
Воспел богов, любовь, свободу:
Какой бы славный был певец!
В моих бы песнях жар и сила
И чувства были, вместо слов;
Картину, мысль и жизнь явила
Гармония моих стихов.

7. ‎ Тогда б, подобно Тимотею [2] ,
В шатре персидском я возлег
И сладкой лирою моею
Царево сердце двигать мог:
То, вспламеня любовной страстью,
К Таисе бы его склонял;
То, возбудя грозой, напастью,
Копье ему на брань вручал.

8. ‎ Тогда бы я между прудами
На мягку мураву воссел,
И арфы с тихими струнами
Приятность сельской жизни пел;
Тогда бы Нимфа мне внимала,
Боясь в зерцало вод взглянуть,
Сквозь дымку бы едва дышала
Ея высока, нежна грудь.

9. ‎ Иль, храбрых Россиян делами
Пленясь бы, духом возлетал,
Героев полк над облаками
В сияньи звезд я созерцал:
О, коль бы их воспел я сладко,
Гремя поэзией моей
Отважно, быстро, плавно, кратко,
Как ты, о дивный соловей!

Комментарий Я. Грота

По словам поэта в Объяснениях, пьеса Соловей написана еще в 1794 году; но Остолопов, по его же показанию, относит ее к 95-му, и так как неизвестно никакого особенного обстоятельства, которое бы ее вызвало, а между тем она по предмету своему близка к стихотворению Павлин, и во всяком случае промежуток, разделяющий время сочинения их, не велик: то мы, по примеру самого Державина, и помещаем их сряду. По некоторым выражениям есть повод думать, что обе пьесы возникли под влиянием описаний соловья и павлина, находящихся в Риторике Ломоносова (§ 58) и заимствованных им из Плиния младшего (Historiae naturalis lib. X, cap. XVIII и XXIX). Впрочем соловей составлял одну из любимых тем тогдашнего стихотворства. В I-й книжке Аонид Карамзин поместил довольно длинную пьесу под этим заглавием, о которой Державин в письме Дмитриеву от 5 августа 1796 г. сказал: «Соловей, правда ваша, не весьма громок» и которая подала Шаховскому повод к насмешкам в Новом Стерне [3] . Во II-й и III-й кн. Аонид мы опять встречаем по Соловью, и один из них — М. Магницкого (этот человек, приобретший впоследствии такую печальную известность, был в молодости поэтом!). Стихотворцы наши порывались выразить на русском языке разнообразные переливы соловьиной песни, пока наконец Крылов не решил задачи.

Соловей напечатан в изданиях: 1798, стр. 363, и 1808, ч. I, LVII.

Содержание рисунков: 1) Человек, сидящий с лирою под деревом, слушает соловья; 2) соловей на лире (Об. Д.).

  1. Ты щелкаешь, крутишь, поводишь. — Припомним описание соловья в Риторике Ломоносова: «Коль великого удивления сие достойно! в толь маленьком горлышке нежной птички толикое напряжение и сила голоса! Ибо когда, вызван теплотою летнего дня, взлетает на ветвь высокого древа, внезапно то голос без отдыху напрягает, то различно перебивает, то ударяет с отрывом, то крутит к верху и к низу, то вдруг приятную песнь произносит и между сильным возвышением урчит нежно, свистит, щелкает, поводит, хрипит, дробит, стонет, утомленно, стремительно, густо, тонко, резко, тупо, гладко, кудряво, жалко, порывно» (курсивом означены слова, встречающиеся и в пьесе Державина). У Плиния читаем: «Lusciniis diebus ac noctibus continuis quindecim garrulus sine intermissu cantus, densante se frondium germine, non in novissimum digna miratu ave. Primum tanta vox tam parvo in corpusculo, tam pertinax spiritus; deinde in una perfecta musica scientia modulatus editur sonus et nunc continuo spiritu trahitur in longum, nunc variatur inflexo, nunc distinguitur conciso, copulatur intorto, promittitur revocato, infuscatur ex inopinato, interdum et secum ipse murmurat, plenus, gravis, acutus, creber, extentus; ubi visum est, vibrans, summus, medius, imus и т. д. (Caji Plinii secundi Historiae naturalis lib. X, cap. XXIX).
  2. ↑ . подобно Тимотею. — «Тимотей, славный музыкант греческий (фивский), который играл на лире (вернее, на флейте) пред Александром Великим и возбуждал его страсть к Таисе, его любовнице, или к войне, так что он в восторге схватывал копье» (Об. Д.).
  3. ↑ В 4-м явлении граф Пронский поет романс, в котором выражение «Она — малиновка-любовь» явно взято из этих стихов Карамзина:

Поет приятно и в неволе
Любовь-малиновка весной.

В собрании стихов Карамзина есть еще пьеса К соловью.

Гавриил Романович Державин

Предложение устроить жизнь «себе к покою» абсолютно не вписывалось в представления того времени, считавшие идеалом жизнь активную, общественную, публичную, посвященную государству и государыне.

Будучи назначен кабинет-секретарём Екатерины II (1791-93), Державин не угодил императрице, был отставлен от службы при ней. В последствии в 1794 Державин был назначен президентом Коммерц-коллегии. В 1802-1803 министром юстиции. С 1803 находился в отставке.

Казалось бы, Державин должен был бы, подобно многим его современникам, не «унижаться» до демонстрации своей внутренней жизни в одах. Но поэт был уже человеком следующей эпохи — времени приближавшегося сентиментализма, с его культом простой, незатейливой жизни и ясных, нежных чувств и даже романтизма с его бурей эмоций и самовыражением отдельной личности.

В своем переложении библейского псалма Властителям и судиям этот верноподанный служака высказал мысли, которые были бы под стать, скорее, революционеру. Говоря о «царях», он ставит их вровень с каждым смертным перед лицом окончательной гибели и не боится воскликнуть: «И вы подобно так умрете, Как ваш последний раб умрет!»

Очевидно, что Державин не вкладывал в эти строки никакого революционного содержания. Для него куда важнее было провозгласить подвластность любого смертного единому, Божественному закону. Это же представление о единстве человеческой природы, сближающей между собой царя, поэта и в принципе любого человека, проявилось и в «Оде к Фелице». Произведение, воспевающее Екатерину II в образе Фелицы, было настолько непривычным, что поэт долго не решался его опубликовать. Когда же ода все же увидела свет, взволнованный Деражавин ожидал неприятностей. Последствия, впрочем, оказались совсем иными — растроганная императрица плакала, слушая оду, и в знак своей благодарности пожаловала поэту табакерку, усыпанную бриллиантами. Фелица поразила не только Екатерину, но и все образованное общество. Новизна ее была очевидна. Императрица восхвалялась здесь прежде всего за свои человеческие качества — простоту, милосердие, просвещенность, скромность — а не за государственные заслуги, или, вернее, именно эти душевные достоинства и оказывались под державинским пером главными качествами настоящей государыни. Поразила читателей и непривычная форма оды. Обращения к императрице перемежались здесь с отступлениями, описывавшими жизнь самого поэта — ситуация для традиционной оды неслыханная. К тому же приличествовавший высокому жанру высокопарный и торжественный стиль также был решительно отброшен, ему на смену пришел куда более простой язык. Язык, в котором, по мнению Ю. Тынянова, «именно низкая лексика, именно снижение к быту способствует оживлению образа».

Мало того, Державин допускает в своей оде описание совсем уж низменных материй. Он говорит о том, как «прокажет» с женой: «Играю в дураки», «на голубятню лажу», «то в жмурки резвимся порой»… Державин, по словам поэта В.Ходасевича, «понимал, что его ода — первое художественное воплощение русского быта, что она — зародыш нашего романа… Державин первый начал изображать мир таким, как представлялся он художнику. В этом смысле первым истинным лириком был в России он».

Даже в оде «Бог», с возвышенными и торжественными строфами, воспевающими божественное величие, соседствует описание личных переживаний и размышлений автора:

Точно также и в «Водопаде» автор, оплакивающий кончину князя Потемкина, сосредотачивается прежде всего не на его военных или государственных успехах, то есть не на том, что,с точки зрения той эпохи, должно было сохраниться на века, а на исключительно личном ощущении преходящести, временности всего существующего, будь то слава, успех или богатство: «. И все, что близ тебя блистало, Уныло и печально стало.»

Однако все подвиги и достижения государственного человека не исчезнут бесследно. Вечная жизнь им будет дарована благодаря великому искусству, благодаря певцам, что лишь истину поют.

Здесь же, в «Водопаде», Державин создает абсолютно новаторский для того времени пейзаж. Достаточно абстрактным описаниям природы в стихах его предшественников приходит на смену возвышенное, романтизированное, но все же описание совершенно конкретного места — карельского водопада Кивач.

Новые черты, проявившиеся в творчестве Деражавина в 70-80-е годы, значительно усилились в последние десятилетия его жизни. Поэт отказывается от од, в его поздних произведениях явно преобладает лирическое начало. Среди стихотворений, созданных Державиным в конце XYIII — начале XIX вв. — дружеские послания, шуточные стихи, любовная лирика — жанры, размещавшиеся в классицистской иерархии намного ниже одической поэзии. Старящегося поэта, ставшего при жизни почти классиком, это ничуть не смущает, так как именно таким образом он может выразить в стихах свою индивидуальность. Он воспевает простую жизнь с ее радостями, дружбой, любовью, оплакивает ее кратковременность, скорбит об ушедших близких.

Искренним и скорбным чувством проникнуто его стихотворение «Ласточка», посвященное памяти рано умершей первой жены:

Сама идея обращения к маленькой птичке для того, чтобы поделиться с ней своим горем, на два десятилетия раньше была абсолютно невозможна. Теперь же, во многом благодаря Державину, поэтическое мироощущение изменилось. Простые человеческие чувства требовали простых слов. Отсюда — интерес Державина к анакреонтической лирике, названной так по имени знаменитого древнегреческого поэта Анакреонта, прославившегося своим радостным отношением к жизни, воспеванием любви, дружбы, веселья, вина.

В переложение одного из стихотворений Анакреона, названного Державиным «К лире», поэт, безусловно, вложил свои собственные мысли, не случайно он не стал делать буквальный перевод с древнегреческого, а перенес произведение многовековой давности в свое время. Если еще в «Водопаде» поэты, воспевавшие великих героев, тем самым увековечивали их подвиги, то теперь все выглядит совсем по-другому: «. Петь откажемся героев, А начнем мы петь любовь.»

Ясная и незамысловатая жизнь постоянно присутствует в творчестве позднего Державина. Иногда он предвкушает веселую встречу друзей, как в «Приглашении к обеду»:

Иногда — радости любви, конечно же, на лоне природы, как в стихотворении «Соловей во сне»:

Ярче всего новый жизненный идеал был сформулирован Державиным в его поэме «Евгению». Жизнь званская, где он подробно описывает прелести жизни в его имении Званка.

В этой поэме, казалось бы, сконцентрировалось то, к чему Державин постепенно шел в течение многих лет. Частная, простая жизнь, все мельчайшие детали деревенской жизни описываются со вкусом и почти ощутимой осязательностью, со свойственной лишь Державину «шероховатой грандиозностью» (Ю. Тынянов):

Несмотря на новаторский характер творчества Державина, в конце жизни его литературное окружение составляли в основном сторонники сохранения старинного русского языка и противники того легкого и изящного слога, которым в начале XIX века начал писать сначала Карамзин, а затем и Пушкин. С 1811 Державин состоял в литературном обществе «Беседа любителей русской словесности», защищавшем архаический литератуный стиль.

Это не помешало Державину понять и высоко оценить талант юного Пушкина, чьи стихи он услышал на экзамене в Царскосельском лицее. Символический смысл этого события станет понятен только позже — литературный гений и новатор приветствовал своего младшего преемника.

Последние строки, оставленные нам Державиным перед своей кончиной, вновь, как и в «Оде на смерть кн. Мещерского» или «Водопаде» говорили о бренности всего сущего:

Гаврила Романович Державин, сам по себе, составил целую эпоху в истории литературы. Его произведения — величественные, энергичные и совершенно неожиданные для второй половины восемнадцатого века — оказали и до сегодняшнего дня продолжают оказывать влияние на развитие русской поэзии. И сам Державин прекрасно понимал значение сделанного им для русской поэзии. Не случайно в своем переложении «Памятника» Горация он предрекал себе бессмертие за то

Умер Гаврила Романович, 8 (20) июля 1816, в своем любимом имении Званка, Новгородской области.

Это славное громкое имя. (о Гавриле Державине и его стихотворении «Снигирь», посвященном Суворову)

Попробуй ответить, не задумываясь, что приходит тебе в голову при имени ДЕРЖАВИН. Гаврила Романович Державин. Не смущайся, если ответ будет короток или неожидан. И взрослые люди бормотали, будто школьники: «Богоподобная царевна Киргиз-Кайсацкая орды!». Все мы, какое уж поколение школьников, учим оду Державина «Фелица», чтоб вскоре забыть ее. Что нам Фелица!
Ещё отвечают: как же, помним, грузный старик в алом сенаторском мундире при орденах и лентах, приподнимаясь над красным сукном экзаменационного стола, слушает лицеиста Пушкина. Такого юного, победительного. Это Пушкин легкими своими словами навсегда вколотил в нашу память образ Державина-старца: «Старик Державин нас заметил и, в гроб сходя, благословил». Картина художника Репина только сделала образ зрительным, дала ему краски.
Сам Державин описал себя иным – юным, лихим солдатиком Преображенского полка в мундире «кургузом, с золотыми петлицами с жёлтым камзолом и таковыми же штанами сделанном, с прусскою претолстою косой, дугою выгнутой, и пуклями как грибы подле ушей торчащими, из густой сальной помады слепленными».
Не правда ли, непривычный, тяжёлый слог? Фраза движется, раскачиваясь и спотыкаясь, как карета на выбоинах. Так ведь это допушкинский язык и век восемнадцатый! Можно только удивляться тому, что Державин, вельможа, сановник, поэт Екатерининской эпохи, не вписывается в пышную, золочёную раму своего времени. Горячий и порывистый, не умеет он застыть в величавой парадной позе, как требует того время. Прямо к нам прорывается пронзительными, сердечными строками: «Что ты заводишь песню военну, флейте подобно, милый снигирь?»
А меж тем был он человеком своей эпохи и век свой втащил в стихи весь – с его победами, полководцами, вельможами, крепостными, иллюзиями, дворцовыми празднествами и медлительными усадебными летними днями.
Трёх императоров пережил Державин: он будет кабинет-секретарем Екатерины II, попадёт в опалу при Павле, станет министром юстиции в царствование Александра I. Но всего ближе мне юный солдатик, что бредёт зимним вьюжным вечером по московским слободам, разнося приказы офицерам полка о том, когда и куда надлежит им становиться на пост. Всю ночь приходится ему брести с Никитской на Пресню и дальше, за Москву-реку. Москва утопает в сугробах, таких глубоких, что однажды Державин час пробарахтался в снегу. В другой раз от своры собак пришлось тесаком обороняться: могли бы и заесть. Улицы пустынны. Редкие свечки протаивают в морозных узорах слабые мерцающие пятачки.
Когда выпадает свободный вечер и есть деньги на свечу, Державин до утра скрипит гусиным пером, пишет стихи. Спасибо немцу Розе, выучил его грамоте: грамота его кормит. Державин так беден, что даже не может снять комнату: он живёт в казарме вместе с крестьянскими парнями, сочиняет им весточки в деревню, за что сердобольные крестьянские жёнки подкармливают его щами.
Нам даже представить трудно: что за век такой – восемнадцатый, с первым годом которого родилась первая русская газета? И Академия наук была создана прежде, чем школы. Грамотных людей в России, чуть отъедешь от столицы, – наперечёт. Вот почему каторжнику Розе, сосланному в Сибирь, разрешено было открыть школу. У него Державин по слуху научился говорить по-немецки и полюбил срисовывать картинки. Забегая вперёд, хочу сказать, что эта любовь к картинкам не прошла для Державина даром: в стихах его мы ощущаем вкус к живописи. Красками он наслаждается, как ребенок, выбирая из палитры самые яркие: пурпур, багрец, лазурь. А в стихотворении «Снигирь», – хоть сам проверь, – не положит он ни единого мазочка, ни пятнышка цветного, словно все стихотворение одел в траур. Да так это и есть!
Ах, как он молод, честолюбив, дерзок, горяч! Как хочется ему отправиться за границу, совершить военные подвиги, отличиться, поймать случай. «Случай» – вот ещё слово, которому в XVIII веке придавали особый смысл. Это значит обратить на себя внимание вышестоящих, сделать счастливую карьеру, достичь почестей, богатства, чинов.
Державин не подозревает ещё, что его счастливая судьба – поэтический дар. Когда в Москве случилась эпидемия, по дорогам стояли карантины, проезжающих останавливали, окуривали одежду и вещи. Державину недостало терпения ждать, пока окурят его сундучок с рукописями: он сжёг стихи – и полетел дальше.
Однажды Державин доставлял приказ на квартиру офицеру Козловскому; тот читал друзьям стихотворную трагедию собственного сочинения. Пунш, свечи, расстёгнутые мундиры, кованые строфы – Державин задержался на пороге. «Поди, братец служивый, с богом, – махнул рукой Козловский. – Что тебе тут попусту зевать, ведь ты ничего не смыслишь».
Мог ли забыть поэт бесконечные десять лет солдатской службы, мог ли он забыть свою полуголодную, нетерпеливую юность? Он и не забыл. Не случайно держал он в клетке снегиря, выученного петь колено военного марша. Только что вернулся Державин с похорон Суворова и услышал, как насвистывает птица военный марш. Нехитрая мелодия бросила поэта к столу, и вот уже стихотворение «Снигирь» неровными строчками ложится на бумагу. Как эхо надгробного салюта, как дробь военных барабанов, ррраскатываются твёрдые звуки:

Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?
Северны громы в гробе лежат.

Он всегда восхищался Суворовым. Восхищался тем, что в жизни этого человека осуществились его, Державина, мечты о военном поприще. Тем, что он добыл для России все возможные, мыслимые и немыслимые победы. Не бог Марс, не Геркулес с могучими руками – щуплый, маленького роста россиянин, скорый на ногу и на острое словцо. Таким и нарисует поэт Суворова: на казачьей выносливой лошаденке (на кляче!), в белой расстегнутой рубахе, с непокрытой головой – портрет живой, не парадный. Особенно хорош сухарь, зажатый в руке, и солома, приставшая к фельдмаршальскому мундиру.
Суворов был близок Державину, тоже из обедневшего дворянского рода, тоже начинал свой путь с солдатской службы. Державин знал, что в стихотворении, посвящённом Суворову, он может поднять кубок прежде всего за солдат, за Суворова потом: полководец ценил и понимал солдата, считал его сердцем армии.
Поэт следил за всеми победами Суворова и каждую венчал своими одами. Порой Суворов предстает в них эдаким сказочным богатырём, который играет скалами, башнями, странами весело, размашисто, с лихой сказочной удалью:

Ступит на горы – горы трещат,
Ляжет на воды – воды кипят,
Граду коснётся – град упадаёт,
Башни рукою за облак кидает.

Но, пожалуй, ещё больше, чем победами, Державин восхищался удивительным достоинством Суворова, умением его и из поражений выйти победителем. Сам он не всегда чувствовал себя свободным от людей знатных, богатых, бывало, искал их милостей, покровительства. Иначе вел себя Суворов. Что было Павлу I до солдат! На армию он смотрел как на хорошо отлаженный механизм для вахт-парада. Он играл в живых солдатиков. Где-то я читала, что прежде чем выстрелить, надлежало выполнить около тридцати ружейных приемов. Суворов не мог примириться с этим, открыто высмеивал «прусские» игрушки, и Павел сослал его в Кончанское, лишив права носить военный мундир.
Суворов поселился в деревне. Мало кто знает, что прославленный полководец был широко образованным человеком. Он и в деревне умел найти себе занятие. С детства зная французский, он самостоятельно изучил польский, немецкий, финский и итальянский языки. А на старости лет принялся за турецкий. Он и стихи писал. И посвящал их Державину. Но в стихах Суворова гений полководческий чувствуется больше, чем поэтический – та же чёткость, быстрота, натиск. Так он рапортовал в письме дочке Суворочке:

Нам дали небеса
Двадцать четыре часа
.
И чтоб окончить вдруг,
Сплю и ем, когда досуг.

Суворов нашёл себе занятие в деревне: он выстроил школу для крестьянских ребятишек, играл с ними в городки и бабки. С ним коротали вечера друзья юности – древние историки. Но он был военачальником по природе, по страсти, по профессии. И когда союзные войска двинулись в поход на Францию, он не мог спокойно сидеть в деревенской тиши. Часами разглядывал он карты, рассматривал положение армий, как шахматную партию, мысленно менял ходы и позиции. И всё ему хотелось переиграть.
Но когда фельдъегерь, загоняя лошадей, зримчался в Кончанское с пакетом от императора – «Фельдмаршалу Суворову» было начертано на пакете, – Суворов отказался его принять. «Это не мне, – сказал он. – Фельдмаршал должен находиться при армии, а не в деревне». И Павлу пришлось уступить. «Веди войну по-своему, как умеешь», – вынужден был сказать император.
И семидесятилетний Суворов повел армию через Альпы, через черные зияющие пропасти, в которых бушевали каменные водопады, играли молнии и грохотали громы. Он по трое суток не слезал с коня, не спал по ночам, выжидая часа, чтоб поднять солдат. Сам кричал петухом, потому что по армии был отдан приказ выступать с первым криком петуха. И эту победу вырвал Суворов для России. Его собирались привезти в столицу торжественно, в золоченой карете, а въехал он в тряском возке больной огневицей.
И, конечно, не болезнь тому виной. Не заболей Суворов, что-нибудь другое непременно помешало бы чествованию. Золочёная карета могла понадобиться знатному вельможе. И главное – ему самому не нужны были пышные чествования.
Не первый раз являлся Суворов в столицу победителем. Державин был очевидцем, как праздновали свои победы Потёмкин и Суворов. И по случаю – оба в Таврическом дворце. Он мог сравнивать.
Пышное празднество, устроенное Потемкиным в честь победы над турками, поэт описал.
Играл оркестр роговой музыки в триста человек, невидимый хор гремел: «Гром победы раздавайся!» В зимнем саду на пригорках росли апельсинные и лимонные деревья, и плоды их, сделанные из стекла, светились в ночи фонариками. Золотой слон, на спине которого башней возвышались часы, шевелил ушами, глазами, хвостом, как только куранты начинали играть. Каких только чудес не повидал Державин в ту ночь! Что празднество! И в походе землянку Потёмкина обивали парчой, а войска он объезжал, по словам Державина, «на златозарном фаэтоне».
Суворов и во дворце вел себя, как на биваке. Несколько лет спустя после описанного празднества, остановившись в том самом Таврическом дворце, Суворов и там спал на соломе, как ему было привычно.
Фельдмаршал, генералиссимус, победитель турецких, польских, французских армий, он всегда оставался собой. С младости решив стать военным, он сознательно начал закалять себя, чтоб окрепнуть, избавиться от простуд.
Они впервые увиделись в Таврическом дворце, Державин и Суворов, обнялись, Суворов усадил Державина за обед. Так состоялось знакомство, начавшееся в письмах и стихах.
Сам Державин пленялся дворцовыми красотами. На парчу, бархат, драгоценные камни он смотрел и как живописец, любуясь игрой красок, и как человек, для которого богатство было свидетельством удачи, знатности. В стихах своих пышность екатерининского двора он переносит даже на сдержанную северную природу – она завораживает нестерпимым блеском, слепит глаза. Есть у Державина лирическое стихотворение «Прогулка в Сарском селе», по сюжету незамысловатое: поэт катается с женой на лодочке, они слушают голос соловья, вокруг бушует лето, вокруг «крыл трепетанье». Посмотрите, к а к видит Державин петербургское лето:

. за нами вслед летела
жемчужная струя.
Сребром сверкают воды,
Рубином облака,
Багряным златом кровы.

Тем больше он ценил в Суворове неприхотливость, равнодушие к роскоши. Никогда не умирал в нём солдатик, бредущий через снежные завалы на Пресню, и испуганный мальчик, жмущийся к материнским коленям в бесконечных присутственных коридорах. Мать Державина не могла уплатить долг в пятнадцать рублей, оставшийся после смерти мужа, она вела бесконечные тяжбы, простаивала вместе с детьми в судах, ища справедливости и жалости. Державин не забыл эти часы, и то, как досадливо отмахивались от бедной вдовы чиновники. Когда его назначили губернатором, он старался рассудить все дела по сердцу и закону, а к детям и вдовам был особо внимателен. Став кабинет-секретарем Екатерины II, он надеялся заинтересовать её существом дел и просьб. Екатерина хотела быть Фелицей, справедливой и просвещенной монархиней, но дотошность Державина докучала ей, вид череды лакеев, нагруженных бумагами выше плеч, вызывал скуку. Равнодушие императрицы сердило Державина, ему не хватало терпения, он сам говорил о себе: «горяч и в правде чёрт». Однажды во время очередного доклада секретаря Екатерина II подозвала проходившего мимо кабинета придворного: «Сядьте тут. Этот господин, мне кажется, меня прибить хочет».

Я любил чистосердечье,
Думал нравиться лишь им:
Ум и сердце человечье
Были гением моим,

писал Державин. Он был воином, пожалуй, не меньше Суворова. «Фелицей» он пытался подсказать государыне, как надо править по законам и справедливости, борясь со злом, не унижая подданных. Он предлагал программу, Екатерине было лестно увидеть в стихотворении свой портрет.
Суворов чувствовал в Державине пылкого государственного мужа, ценил его «сердце человечье». Уже больной, ожидая смерти, он спросил у Державина, который навестил его, когда же тот напишет ему эпитафию.
– Много слов не нужно. Довольно сказать: здесь лежит Суворов.
– Помилуй бог, как хорошо, – вздохнул больной.
Так рассказывают современники о последней встрече поэта и полководца. Слова Державина написаны на могиле Суворова.
Все поэты XVIII века посвящали стихи Суворову, а помним мы державинского «Снигиря». Почему?
Потому, может быть, что поэзия того времени предпочитала изображать не людей – богов, героев. Поставили в честь побед Суворова памятник в Петербурге, и скульптор изваял его в виде бога Марса в шлеме с пышным султаном. А в стихотворении Державина великий полководец нарисован таким, каким он был: разъезжающий на кляче, кричащий петухом, жующий сухари – и от того ничуть не менее величественный и великий. Он и вождь, и полководец, и человек. И скорбит Державин не только по полководцу. В Суворове он потерял друга, живого человека. Стих поэта – обычно такой энергичный, звонкий, словно бы вылитый из металла, – на этот раз выводит заунывную, скорбную мелодию. А последняя строчка обрывается вздохом, подавленным, горестным, обрывается неожиданно, как сама жизнь:

Львиного сердца, крыльев орлиных
Нет уже с нами! – что воевать.

Стихотворение соловей державин

Ваш долг есть: сохранять законы,
На лица сильных не взирать,
Без помощи, без обороны
Сирот и вдов не оставлять.

Ваш долг: спасать от бед невинных,
Несчастливым подать покров;
От сильных защищать бессильных,
Исторгнуть бедных из оков.

Не внемлют! видят — и не знают!
Покрыты мздою очеса:
Злодействы землю потрясают,
Неправда зыблет небеса.

Цари! Я мнил, вы боги властны,
Никто над вами не судья,
Но вы, как я подобно, страстны,
И так же смертны, как и я.

И вы подобно так падете,
Как с древ увядший лист падет!
И вы подобно так умрете,
> Как ваш последний раб умрет!

Воскресни, боже! боже правых!
И их молению внемли:
Приди, суди, карай лукавых,
И будь един царем земли!

Беседовал с Анакреоном
В приятном я недавно сне,
Под жарким, светлым небосклоном,
В тени он пальм явился мне

Хариты вкруг его, эроты,
С братиною златою Вакх,
Вафил прекрасный – в рощи, гроты
Ходили в розовых венках.

Он дев плясаньем забавлялся,
Тряхнув подчас сам сединой,
На белы груди любовался,
На взор метал их пламень свой,

Или, возлегши раменами
На мягки розы, отдыхал;
Огнистыми склонясь устами,
Из кубка мед златый вкушал.

Иль, сидя с юным другом, нежным,
Потрепывал его рукой,
А взором вкруг себя прилежным
Искал красавицы какой.

Цари к себе его просили,
Поесть, попить и погостить,
Таланты злата подносили,
Хотели с ним друзьями быть.

Но он покой, любовь, свободу
Чинам, богатству предпочел;
Средь игр, веселий, короводу,
С красавицами век провел.

Беседовал, резвился с ними,
Шутил, пел песни и вздыхал
И шутками себе такими
Венец бессмертия снискал.

Посмейтесь, красоты российски,
Что я в мороз, у камелька,
Так с вами, как певец тииский,
Дерзнул себе искать венка.

Если б милые девицы
Так могли летать, как птицы,
И садились на сучках,
Я желал бы быть сучочком,
Чтобы тысячам девочкам
На моих сидеть ветвях.
Пусть сидели бы и пели,
Вили гнезда и свистели,
Выводили и птенцов;
Никогда б я не сгибался,
Вечно ими любовался,
Был счастливей всех сучков.

Задумчиво, один, широкими шагами
Хожу, и меряю пустых пространство мест;
Очами мрачными смотрю перед ногами,
Не зрится ль на песке где человечий след.

Увы! я помощи себе между людями
Не вижу, не ищу, как лишь оставить свет;
Веселье коль прошло, грусть обладает нами,
Зол внутренних печать на взорах всякий чтет.

И мнится мне, кричат долины, реки, холмы,
Каким огнем мой дух и чувствия жегомы
И от дражайших глаз что взор скрывает мой.

Но нет пустынь таких, ни дебрей мрачных, дальных,
Куда любовь моя в мечтах моих печальных
Не приходила бы беседовать со мной.

Источник шумный и прозрачный,
Текущий с горной высоты,
Луга поящий, долы злачны,
Кропящий перлами цветы,
О, коль ты мне приятен зришься!

Ты чист — и восхищаешь взоры,
Ты быстр — и утешаешь слух;
Как серна, скачуща на горы,
Так мой к тебе стремится дух,
Желаньем петь тебя горящий.

Когда в дуги твои сребристы
Глядится красная заря,
Какие пурпуры огнисты
И розы пламенны, горя,
С паденьем вод твоих катятся!

Гора в день стадом покровенну
Себя в тебе любуясь зрит;
В твоих водах изображенну
Дуброву ветерок струит,
Волнует жатву золотую.

Багряным бег твой становится,
Как солнце катится с небес;
Лучом кристалл твой загорится,
В дали начнет синеться лес,
Туманов море разольется.

О! коль ночною темнотою
Приятен вид твой при луне,
Как бледны холмы над тобою
И рощи дремлют в тишине,
А ты один, шумя, сверкаешь.

Краса пирующих друзей,
Забав и радостий подружка,
Предстань пред нас, предстань скорей,
Большая серебряная кружка!
Давно уж нам в тебя пора
Пивца налить
И пить:
Ура! ура! ура!

Ты дщерь великого ковша,
Которым предки наши пили;
Веселье их была душа,
В пирах они счастливо жили.
И нам, как им, давно пора
Счастливым быть
И пить:
Ура! ура! ура!

Бывало, старики в вине
Свое все потопляли горе,
Дралися храбро на войне:
Вить пьяным по колени море!
Забыть и нам всю грусть пора
Отважным быть
И пить:
Ура! ура! ура!

Бывало, дольше длился век,
Когда диет не наблюдали;
Был здрав и счастлив человек,
Как только пили да гуляли.
Давно гулять и нам пора,
Здоровым быть
И пить:
Ура! ура! ура!

Бывало, пляска, резвость, смех
В хмелю друг друга обнимают;
Теперь наместо сих утех
Жеманством, лаской угощают.
Жеманство нам прогнать пора,
Но просто жить
И пить:
Ура! ура! ура!

В садах, бывало, средь прохлад
И жены с нами куликают,
А ныне клоб да маскерад
И жен уж с нами разлучают;
Французить нам престать пора,
Но Русь любить
И пить:
Ура! ура! ура!

Бывало, друга своего —
Теперь карманы посещают:
Где вист, да банк, да макао,
На деньги дружбу там меняют.
На карты нам плевать пора,
А скромно жить
И пить:
Ура! ура! ура!

О сладкий дружества союз,
С гренками пивом пенна кружка!
Где ты наш услаждаешь вкус,
Мила там, весела пирушка.
Пребудь ты к нам всегда добра,
Мы станем жить
И пить:
Ура! ура! ура!

Поймали птичку голосисту
И ну сжимать ее рукой.
Пищит бедняжка вместо свисту,
А ей твердят: «Пой, птичка, пой!»

Не лобызай меня так страстно,
Так часто, нежный, милый друг!
И не нашептывай всечасно
Любовных ласк своих мне в слух;
Не падай мне на грудь в восторгах,
Обняв меня, не обмирай.

Нежнейшей страсти пламя скромно;
А ежели чрез меру жжет,
И удовольствий чувство полно, —
Погаснет скоро и пройдет.
И, ах! тогда придет вмиг скука,
Остуда, отвращенье к нам.

Желаю ль целовать стократно,
Но ты целуй меня лишь раз,
И то пристойно, так, бесстрастно,
Без всяких сладостных зараз,
Как брат сестру свою целует:
То будет вечен наш союз.

Я памятник себе воздвиг чудесный,
вечный,
Металлов тверже он и выше пирамид;
Ни вихрь его, ни гром не сломит
быстротечный,
И времени полет его не сокрушит.

Так! — весь я не умру: но часть меня
большая,
От тлена убежав, по смерти станет жить,
И слава возрастет моя, не увядая,
Доколь славянов род вселенна будет
чтить.

Слух пройдет обо мне от Белых вод до
Черных, Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет
Урал; Всяк будет помнить то в народах
неисчетных,
Как из безвестности я тем известен стал,

Что первый я дерзнул в забавном
русском слоге
О добродетелях Фелицы возгласить,
В сердечной простоте беседовать о боге
И истину царям с улыбкой говорить.

О Муза! возгордись заслугой
справедливой,
И презрит кто тебя, сама тех презирай;
Непринужденною рукой, неторопливой
Чело твое зарей бессмертия венчай.

Из-за облак месяц красный
Встал и смотрится в реке,
Сквозь туман и мрак ужасный
Путник едет в челноке.

Блеск луны пред ним сверкает,
Он гребет сквозь волн и тьму;
Мысль веселье воображает,
Берег видится ему.

Но челнок вдруг погрузился,
Путник мрачну пьет волну;
Сколь ни силился, ни бился,
Камнем вниз пошел ко дну.

Се вид жизни скоротечной!
Сколь надежда нам ни льсти,
Все потонем в бездне вечной,
Дружба и любовь, прости!

Не умел я притворяться,
На святого походить,
Важным саном надуваться
И философа брать вид:
Я любил чистосердечье,
Думал нравиться лишь им,
Ум и сердце человечье
Были гением моим.
Если я блистал восторгом,
С струн моих огонь летел.
Не собой блистал я — богом;
Вне себя я бога пел.
Если звуки посвящались
Лиры моея царям,-
Добродетельми казались
Мне они равны богам.
Если за победы громки
Я венцы сплетал вождям, —
Думал перелить в потомки
Души их и их детям.
Если где вельможам властным
Смел я правду брякнуть в слух, —
Мнил быть сердцем беспристрастным
Им, царю, отчизне друг.
Если ж я и суетою
Сам был света обольщен, —
Признаюся, красотою
Быв плененным, пел и жен.
Словом, жег любви коль пламень,
Падал я, вставал в мой век.
Брось, мудрец! на гроб мой камень,
Если ты не человек.

Вот красно-розово вино,
За здравье выпьем жен румяных.
Как сердцу сладостно оно
Нам с поцелуем уст багряных!
Ты тож румяна, хороша, —
Так поцелуй меня, душа!

Вот черно-тинтово вино,
За здравье выпьем чернобровых.
Как сердцу сладостно оно
Нам с поцелуем уст пунцовых!
Ты тож, смуглянка, хороша, —
Так поцелуй меня, душа!

Вот злато-кипрское вино,
За здравье выпьем светловласыx,
Как сердцу сладостно оно
Нам с поцелуем уст прекрасных!
Ты тож, белянка, хороша, —
Так поцелуй меня, душа!

Вот слезы ангельски вино,
За здравье выпьем жен мы нежных.
Как сердцу сладостно оно
Нам с поцелуем уст любезных!
Ты тож нежна и хороша, —
Так поцелуй меня, душа!

Река времен в своем стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остается
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрется
И общей не уйдет судьбы.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: