Стихи софии парнок к марине цветаевой

София Парнок (настоящая фамилия Парнох) родилась в Таганроге. После окончания местной гимназии год жила в Швейцарии, где училась в Женевской консерватории, по возвращении в Россию занималась на Бестужевских курсах. Печатать стихи начала с 1906 г. С 1913 сотрудничала в журнале «Северные записки», где кроме стихов публиковала переводы с французского и критические статьи. В 1914 познакомилась и подружилась с М. Цветаевой, которая посвятила ей цикл стихотворений «Подруга». Первый сборник «Стихотворения» вышел в Москве в 1916 г. В 1917 уехала в Крым, в Судак, где прожила до начала двадцатых годов. Вернувшись в Москву, занималась литературной и переводческой работой. Была одним из учредителей объединения «Лирический круг» и кооперативного издательства «Узел». Выпустила в Москве четыре сборника стихов: «Розы Пиерии» (1922), «Лоза» (1923), «Музыка» (1926), «Вполголоса» (1928).
Парнок не примыкала ни к одной из ведущих литературных группировок. Она критически относилась как к новейшим течениям в современной ей литературе, так и к традиционной школе. Ее поэзию отличает мастерское владение словом, широкая эрудиция, музыкальный слух. Поэтесса А. Герцык выделяла в поэзии Парнок «бесприютный, вечно скитальческий гордый дух», стремление «усмирить, заковать женскую душу со всеми ее противоречиями в суровый мужественный стих», а большой друг Парнок Максимилиан Волошин видел своеобразие лирического голоса поэтессы в сочетании задумчивости с экстазом, в «пронзительности всех слов, касающихся любви и ее ран».

Стихи софии парнок к марине цветаевой

Горнунг Л. В. «Воспоминания о Софии Парнок»

  • Герцык А. (на книгу стихов «Стихотворения», 1916) // «Северные записки», 1916, февраль.
  • Волошин М. «Голоса поэтов» (на книгу стихов «Стихотворения», 1916) // «Речь», 1917, № 129.
  • Брюсов В. «Среди стихов» (на книгу стихов «Розы Пиерии», 1922) // «Печать и революция», 1923, кн.4.
  • Барков А. (на книгу стихов «Розы Пиерии», 1922) // «Печать и революция», 1923, кн.5.
  • «Мы с тобою лишь два отголоска…» М. Цветаева

    «Мы с тобою лишь два отголоска…» Марина Цветаева

    Мы с тобою лишь два отголоска:
    Ты затихнул, и я замолчу.
    Мы когда-то с покорностью воска
    Отдались роковому лучу.

    Это чувство сладчайшим недугом
    Наши души терзало и жгло.
    Оттого тебя чувствовать другом
    Мне порою до слез тяжело.

    Станет горечь улыбкою скоро,
    И усталостью станет печаль.
    Жаль не слова, поверь, и не взора,
    Только тайны утраченной жаль!

    От тебя, утомленный анатом,
    Я познала сладчайшее зло.
    Оттого тебя чувствовать братом
    Мне порою до слез тяжело.

    Анализ стихотворения Цветаевой «Мы с тобою лишь два отголоска…»

    Лето 1910 года стало переломным для 17-летней Марины Цветаевой. Гостя на даче в Коктебеле у Максимилиана Волошина, она познакомилась с Сергеем Эфроном, который впоследствии стал ее мужем. Ему она посвящала достаточно много стихов, среди которых и произведение «Мы с тобою лишь два отголоска…». Точная дата его создания неизвестна, но из контекста следует, что оно было написано между 1912 и 1920 годами, т. е. уже после замужества поэтессы.

    Именно в этот период чувства Цветаевой к своему избраннику постепенно блекнут, и она все чаще и чаще ловит себя на мысли, что считает супруга своим другом. Разлад в семейную жизнь Цветаевой вносит и Софья Парнок – женщина, в которую поэтесса влюбилась без памяти. На фоне ярко вспыхнувшего романа Марина Цветаева, обращаясь к мужу, признается: «Тебя чувствовать другом мне порою до слез тяжело». Действительно, ее с Сергеем Эфроном связывает слишком много общего. Поэтому неудивительно, что себя поэтесса отождествляет как отголосок супруга, считая, что и он чувствует нечто подобное. Она с ностальгией вспоминает те недавние времена, когда влюбленные «с покорностью воска отдались роковому лучу». Роман Цветаевой и Эфрона развивался стремительно, и с отдыха в Крыму юная поэтесса вернулась совсем другим человеком. Куда-то исчезли непокорность и угловатость, на смену которым пришли женственность, плавность в движениях и грациозность. Ничто не предвещало, что столь глубокое чувство когда-нибудь сможет померкнуть, и Цветаева с Эфроном, состоя в браке, станут просто хорошими друзьями.

    Сама поэтесса воспринимает подобные перемены во взаимоотношениях с болью и горечью, отмечая, что после того, как «наши души терзало и жгло», в них поселилась пустота. Исчезли флер и то удивительное состояние эйфории, которое испытывают все без исключения влюбленные люди. Цветаева понимает, что такое случается со многими парами, и при этом они продолжают жить счастливо, не разрушая семью. Поэтесса же не хочет и не может лгать самой себе, поэтому уходит от супруга к Софии Парнок, с которой проживет под одной крышей несколько лет. Она тоскует не только по ушедшей любви, но и признается, что ей «жаль не слова, поверь, и не взора, — только тайны утраченной жаль!». Жизнь уже не кажется Цветаевой такой безоблачной и беззаботной, а будущее представляется лишенным всякого смысла и достаточно мрачным. Ведь тот лучик света, который дарил ей радость и душевное тепло, уже угас, и неизвестно, появится ли он когда-нибудь в судьбе поэтессы.

    Воспоминания о С.Парнок

    Воспоминания о Софии Яковлевне Парнок С.И.Липкина (1911-2003)

    «Был вечер Шенгели в 1929 г. Пришли его друзья, из молодежи пришел только я. Там я и встретил Софию Парнок. Она была не маленького, но и не большого роста, я бы сказал — выше среднего женского. У нее были довольно широкие плечи, очень хорошая улыбка, но глаза грустные. Молчаливая. Лично с ней я разговаривал мало, в основном на литературные темы. Потом встречал ее два-три раза в основном у Шенгели. В то время она работала над оперой.
    Я не знаю как она относилась к Советской власти. Боялись на эти темы говорить. Но я понял, что она не ценила Маяковского, о котором тогда часто говорили. Из поэтов очень ценила Ходасевича; без восторга, но ценила Ахматову, ценила Шенгели, который нас и познакомил. Вообще она была далека от советской поэзии, печаталась мало в эти годы.

    С ее сестрой, я был в более близких отношениях. Та пищала, а Парнок говорила очень спокойно. Ничего южного, ростовского, ведь она кажется из Ростова, в ее речи не было. Чисто московский акцент.

    В те времена в литературной среде одевались довольно скромно. Но иногда странно, например кто-нибудь мог быть в красивом платье, но пришел босиком. Такое бывало. Парнок же всегда одевалась в белую блузку и темную юбку. Это мне очень запомнилось. Она была аккуратна, но одеждой не выделялась, ее необычность проявлялась когда она говорила. Но часто она молчала.»

    Воспоминания о Софии Яковлевне Парнок Анастасии Ивановны Цветаевой (1894-1993)

    Лето. Мы сидим на террасе максиного дома, на открытом воздухе. Было нас — не помню точно — двенадцать-пятнадцать человек. Сегодня будет читать Соня Парнок. Марина высоко ставила поэзию Парнок, ее кованый стих, ее владение инструментовкой. Мы все, тогда жившие в Коктебеле, часто просили ее стихов.

    — Ну, хорошо, — говорит Соня Парнок, — буду читать, голова не болит сегодня. — И, помедлив: — Что прочесть? — произносит она своим живым, как медленно набегающая волна голосом (нет, не так — какая-то пушистость в голосе, что-то от движенья ее тяжелой от волос головы на высокой шее и от смычка по пчелиному звуку струны, смычка по виолончели. ).

    — К чему узор! — говорит просяще Марина. — Мое любимое!

    И, кивнув ей, Соня впадает в ее желание:

    К чему узор расцвечивает пёстро?

    Нет упоения сильней, чем в ритме.

    Два акта перед бурным болеро

    Пускай оркестр гремучий повторит мне.

    Не поцелуй, — предпоцелуйный миг,

    Не музыка, а то, что перед нею, —

    Яд предвкушений в кровь мою проник,

    И загораюсь я и леденею.

    — Соня, еще одно! — говорит Марина. — Нас еще не зовут, скажите еще одно!

    Тогда Соня, встав, бегло поправив «шлем» темно-рыжей прически, тем давая знать, что последнее, на ходу, в шутку почти что:

    Окиньте беглым мимолетным взглядом

    Здесь две судьбы, одна с другою рядом,

    Двух жизней линии проходят остро,

    Вот мой ответ, прелестный Калиостро,

    Блеснут ли мне спасительные дали,

    Пойду ль ко дну —

    Одну судьбу мою Вы разгадали,

    Щелкнул портсигар. Соня устала? Ее низкий голос, чуть хриплый: — Идем ужинать? Тонкие пальцы с перстнем несут ко рту мундштук с папиросой — затяжка, клуб дыма. (А как часто над высоким великолепным лбом, скрыв короною змею косы, — белизна смоченного в воде полотенца — от частой головной боли!)

    Маринина дружба с Софьей Яковлевной Парнок продолжалась. Они появлялись вместе на литературных вечерах, увлекались стихами друг друга, и каждое новое стихотворение одной из них встречалось двойной радостью. Марина была много моложе Сони, но Соня прекрасно понимала, какой поэт вырастает из Марины.

    Как эффектны, как хороши они были вдвоем: Марина — выше, стройнее, с пышной, как цветок, головой, в платье старинной моды — узком в талии, широком внизу. Соня — чуть ниже, тяжелоглазая, в вязаной куртке с отложным воротником. Я была в восторге от Сони. И не только стихами ее я, как и все вокруг, восхищалась, вся она, каждым движением своим, заразительностью веселья, необычайной силой сочувствия каждому огорчению рядом, способностью войти в любую судьбу, всё отдать, всё повернуть в своем дне, с размаху, на себя не оглядываясь, неуемная страсть — помочь. И сама Соня была подобна какому-то произведению искусства, словно — оживший портрет первоклассного мастера, — оживший, — чудо природы! Побыв полдня с ней, в стихии ее понимания, ее юмора, ее смеха, ее самоотдачи — от нее выходил как после симфонического концерта, потрясенный тем, что есть на свете—такое.

    (Цветаева без глянца, — СПб: Амфора: 2008)

    Воспоминания о Софии Парнок Максимилиана Волошина

    Горнунг Л. приводит в своих воспоминаниях.

    «Не помню, в какой связи зашел разговор о Парнок, и Волошин сказал, что у нас сейчас три лучших поэтессы — Ахматова, Парнок и Цветаева. Каждая хороша по-своему.

    У Парнок очень уж развита внутренняя сторона стиха и закончена форма каждого стихотворения. Можно взять каждое, как вещь в руки.

    Ахматова умеет так сказать, как никто не скажет.

    Цветаева же берет своей, правда грубой, неожиданностью, бесшабашностью, так что кажется: в данную минуту ничего другого не надо.

    В “Гермесе”, умиляясь на общий внешний вид, он открыл оглавление. Больше всего он заинтересовался моей рецензией на сборник стихов Парнок “Лоза”.

    Прочтя эту рецензию, он остался ею неудовлетворен и высказал свое мнение. Он считает, что рецензия должна быть совершенно объективной. Надо в ней при помощи удачных характерных цитат показать книгу, и уж дело читателя ценить ее. Критик не должен говорить, хорошо это или плохо. При всем этом он извинялся передо мной, что говорит так откровенно.

    Тут же припомнил стихотворение Парнок “Брюсову”, которого она сейчас стыдится, но которое он считает хорошим.»

    (Горнунг Л. «Воспоминания о М. Волошине»)

    И в письме к Миндлину 24 февраля 1923 г. Волошин М. писал: «Моими официально доверенными лицами в Москве являются В. В. Вересаев и С. Я.Парнок»

    Воспоминания о Софии Парнок из книги Татьяны Вечорки «Портреты без ретуши»

    Несмотря на некоторые неточности, эта книга стоит внимания, хотя бы потому что воспоминаний о Софии ее современников немного.

    29 августа 1933.

    Я видела ее раз десять-двенадцать у Милочки, хотя она последний год мало выходила, но как то случалось, что мы встречались вместе.

    Особенно хорошо помню один вечер. За ужином София Яковлевна оживилась, даже выпила рюмку вина, разошлась и острила, помню как все смеялись, когда она на замечание Милочки о том, что не хочется ехать с кукольным театром в Тулу, сказала: «Это же Тула, а не Тулон!» Говоря о какой то любовной паре, заметила: «Наслаждение хорошо, когда оно медленно, этого не понимают.»

    И тут прищуренные ее глаза стали знающими, и почувствовалось дыхание чувственности, могущей кого-то и заразить.

    Я думаю, что именно эта причина и была основой ее смерти, довольно таки ранней. Лицом она была уже увядшей, цвет лица, мешки под громадными серыми, с большими веками глазами, краснота глазного белка, мутность радужной оболочки.

    Единственно, когда она раскраснелась от вина и сверкнула взглядом — я поняла, какой она могла быть молодой.

    В ней было какое-то обаяние (конечно, как человек она выше, чем поэт)- она умела слушать, вовремя задать вопрос, ободряющий или сбивающий с толку едва заметной иронией,- словом, это была женщина, которую могли слушаться. Она была очень музыкальна. Музыка действовала на нее сильнее вина, как мы с ней об этом говорили (классики новейшей музыки она не воспринимала). Помню, отозвалась про Дебюсси (правда, играла я, но, по-моему, для небольшой комнаты и аудитории и «с настроением»): «что это, как будто бурчит в животе? Впрочем, очень неплохо».

    Ходила она всегда в синем костюме с белой, безукоризненной чистоты блузкой на невысоких каблуках, обувь тупоносая, вроде мужской. Волосы в последнее время остриженные, очень волнистые, жесткие, на крупной голове, рыжеватые — словом, если сравнить, она походила на льва, и львиный коготь чувствовался в ее обращении. Мне жаль ее терять, хотя за последнее время у нее уже было что-то вроде удара, и врачи запретили ей работать и верно, если бы она жила, то лежала бы в параличе и собственно смерть была для нее избавлением, при ее гордости — самой все делать, а не что бы принимать,- я думаю, лучше, что она умерла. Но жаль, мы могли бы с ней подружиться, если бы это было при других условиях.

    Много говорили о тяжести кровяного давления, очевидно, сумма наслаждения дала солидный вес, и эта тяжесть задавила ее. Вчера Эрарские были в смятении, надо было тело перевозить в город из села, сострадательные крестьяне заломили 700р. за езду на телеге. О.Н.Цубербиллер с помощью знакомого сторговалась и дала 425р. Гроб, сколоченный наспех, был слишком велик, занял всю телегу. Ольга Николаевна хотела провожать ее пешком до Москвы(75 км). Не знаю, исполнила ли она это решение, принятое, очевидно, в минуту истинного горя. Сегодня утром я была на квартире. У гроба вазы. Только были женщины, человек восемь, все они, по-видимому, были интересными, сейчас уже тронутые уродством старости; распухшая от слез Ольга Николаевна всех принимала как хозяйка (как она держалась на ногах?). На ул. Герцена я встретила Лизу Тараховскую с какой-то поэтессой, тащившей астры, но у Лизы нет того, что было у Софии Яковлевны, нет очарования.

    Воспоминания о Софии Яковлевне Парнок Майи Кудашевой-Роллан (1895—1985) (по записи В. Лосской)

    У Крандиевской Марина познакомилась с Софьей Парнок. Это тема ее стихов «Подруга». Мне кажется, что это было чисто физическое увлечение. Я думаю, когда Марина вышла замуж за Сережу Эфрона, это была обычная любовь между мужчиной и женщиной и, как вы знаете, в таких случаях женщина ничего не испытывает. А в любви между женщинами — другое. Женщины умеют дать другу все почувствовать: «жуир». и с Софьей Парнок у Марины было чисто физическое увлечение. Но, как бывает, ввиду того, что это было только физическое, Марина потом Софью возненавидела.

    На самом деле Софья Парнок открыла Марине, что такое физическая любовь, отсюда ее охлаждение и ненависть потом.

    Марина женщин вообще любила, так же как и мужчин. А в любви к Софье Парнок — любовь Сафо. Остались только стихи. И один стих о Сафо:

    «Девочкой маленькой ты мне предстала неловкой. »

    А дальше я не помню.

    Но у нее было тяготение к женщинам: в Сарру Бернар в Париже была настоящая влюбленность. Когда Марина была в Париже, она ее поджидала у выхода из театра, бросала ей под ноги цветы и т. д.

    Я сама не люблю женщин, они завистливые, она же была не такая, она не завидовала, она их любила.

    Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: