Стихи пушкина перед смертью

Вяземский Петр Андреевич (1792–1878), князь, русский поэт, литературный критик, академик Петербургской АН (1841). Один из ближайших друзей Пушкина.
Происходил из богатой и знатной семьи, получил превосходное образование. В молодости примыкал к либеральной части русского дворянства: стоял за уничтожение крепостного права, за введение в России конституции, писал вольнолюбивые стихи («Негодование», «Русский бог» и др.). Долгое время он находился под негласным надзором полиции.
В 30-е годы либерализм Вяземского пошел на убыль. Он поступил на службу, занимал крупные посты. Умер глубоким стариком. Его мемуары, которые он вел более шестидесяти лет, изданы под общим названием «Старая записная книжка» в 12-томном собрании сочинений в VIII, IX и X томах. 1
Пушкина Вяземский видел еще ребенком в доме его родителей. Дружба между ними началась с 1816 года, когда Вяземский вместе с Карамзиным и В.Л.Пушкиным посетил Пушкина в Лицее.
Пушкин ценил в Вяземском его острый, независимый ум, насмешливость, критическое дарование. «Язвительный поэт, остряк замысловатый» – так называл его Пушкин в одном из своих стихотворных посланий. 2 Стихи Вяземского Пушкин часто цитирует в своих произведениях (В «Евгении Онегине», «Медном всаднике» и т.д.) Эпиграфы к I главе «Евгения Онегина» и к «Станционному смотрителю» взяты из произведений Вяземского. Самого Петра Андреевича Пушкин ввел в VII главу «Евгения Онегина».
Вяземскому посвящены многие стихи Пушкина, часто поэт включал их в свои письма к Петру Андреевичу.
Дружба их длилась до конца жизни Пушкина. Все последние дни перед смертью поэта Вяземский находился при нем.
Портрет Вяземского сделан известным гравером Константином Яковлевичем Афанасьевым. Именно к этому изображению Вяземского относится стихотворение Пушкина:

Судьба свои дары явить желала в нем ,
В счастливом баловне соединив ошибкой
Богатство, знатный род с возвышенным умом
И простодушие с язвительной улыбкой. 3

1 Вяземский П.А. Полное собрание сочинений в 12 томах. Издание гр. С. Д. Шереметева.– С.-Петербург, 1878–1896.

2 Вяземскому.
Язвительный поэт, остряк замысловатый,
И блеском колких слов, и шутками богатый
Счастливый Вяземский, завидую тебе.
Ты право получил, благодаря судьбе,
Смеяться весело над Злобою ревнивой,
Невежество разить анафемой игривой.
1821 г. (Начало необработанного чернового послания, не законченного Пушкиным и не предназначавшегося к печати) Пушкин А. С. Полное собрание сочинений в 16 т. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959. Т. 2, кн. 1. Стихотворения, 1817–1825. Лицейские стихотворения в позднейших редакциях. – 1947. – С. 196.

3 К портрету Вяземского. Пушкин А. С. Собрание сочинений в 10 томах. – М.:ГИХЛ, 1959. Том 1.

Последние слова великих поэтов

Смерти нет — это всем известно. Анна Ахматова

Сильны любовь и слава смертных дней,
И красота сильна. Но смерть сильней

Не спрашивай, по ком звонит колокол,
Потому что колокол звонит по тебе

Бразильский поэт Олаво Билак, которого еще при жизни называли королем бразильской поэзии 28 Декабря 1918 : «Дайте мне кофе, я буду писать стихи».

Французский поэт и новеллист Жан Кокто 11 октября 1963 : «С самого дня моего рождения моя смерть начала свой путь. Она следует за мной без суеты».

Один из лучших английских поэтом второй половины XX века Филипп Ларкин всю свою жизнь проработал университетским библиотекарем. В 1984 году Ларкину предложили очень почетное в Англии звание Поэта-лауреата от которого он отказался. Перед смертью 2 декабря 1985 он сказал: «Я следую в неотвратимость».

Знаменитый португальский поэт Фернандо Пессоа 30 ноября 1935 : «Я не ведаю, что принесет завтрашний день».

Римский поэт Вергилий 21 сентября 19 год до н. э : «В Мантуе был рожден я, у калабров умер, покоюсь в Парфенопее. Я пел пастбища, села, вождей». Вергилий был почитаемым поэтом как при жизни, так и после. Его изображают даже на иконах в христианских церквях, например в Благовещенском соборе Московского Кремля.

10 февраля 1837 после роковой дуэли Александр Пушкин, несмотря на то, что рана причиняла сильную боль, стойко переносил страдание. Врач, будущий составитель толкового словаря, Владимир Даль сказал, чтобы он не сдерживал боль, Пушкин ответил: «Нет, не надо, жена услышит и смешно же это, чтобы этот вздор меня пересилил!» Перед самой смертью поэт сказал: «Кончена жизнь!» Даль не расслышал и спросил тихо: «Что кончено?» — «Жизнь кончена»,- ясно ответил поэт. «Тяжело дышать, давит». Это были его последние слова.

15 июля 1841 Перед дуэлью Михаила Лермонтова с Мартыновым был заказан ящик шампанского, который намеревались распить после счастливого окончание ссоры. После отчета секунданта никто не стрелял. Секундант крикнул: «Стреляйте, или я развожу дуэль!», на что Лермонтов спокойно ответил: «Я в этого дурака стрелять не буду!». Это были его последние слова, которые задели Мартынова — он выстрелил, после чего бросился к лежащему поэту, говоря: «Миша, прости меня!». Но Лермонтов был уже мертв.

Последние слова, также как и точная дата смерти Николая Гумилева неизвестны. Он был расстрелян большевиками в августе 1921 года. Перед расстрелом Гумилев написал на стене камеры слова: «Господи, прости мои прегрешения, иду в последний путь». Сохранились воспоминания участников расстрела: «Знаете, шикарно умер. Улыбался, докурил папиросу… Даже на ребят из особого отдела произвел впечатление… Мало кто так умирает…»

Отрывок из фильма «Общество мертвых поэтов» — Memento mori

Утром 5 марта 1966 года 77 летняя Анна Ахматова проснулась в прекрасном настроении, шутила с медицинской сестрой, которая делала ей укол камфары. После укола она сказала: «Все-таки мне очень плохо» и вскоре умерла.

Александр Блок 7 августа 1921 : «Россия съела меня, как глупая чушка своего поросенка».

Утром 30 мая 1960 года, почувствовав приближении смерти, Борис Пастернак сказал: “Ну что же, будем прощаться!?”. Последними его словами были слова: «Откройте окно».

Генрих Гейне 17 февраля 1856 : «Господь меня простит. Это его работа».

Американская поэтесса Эмили Дикинсон 15 мая 1886 : «Позвольте нам войти. Туман сгущается». При жизни ее стихи казались очень странными ее современникам, и Эмили обрела известность только после смерти. На сегодняшний день – она самый читаемый американский поэт как в мире, так и в Америке.

Последние слова Иоганна Гете 22 марта 1832 широкоизвестны: «Отворите пошире ставни, больше света!». Но не все знают, что перед этим он спросил доктора, сколько ему еще осталось, и, когда доктор ответил, что остался один час, Гете облегченно вздохнул: «Слава Богу, только час».

Автор слов «мысль изреченная есть ложь» Федор Тютчев 15 июля 1873 : «Какая мука, что не можешь найти слово, чтобы передать мысль».

В начале 19 века внучка знаменитого японского воина Шингена, одна из самых красивых девушек Японии, тонкая поэтесса, любимица Императрицы, захотела учиться Дзен. Несколько известных мастеров ответили ей отказом из-за ее красоты. Мастер Хакоу сказал: «Твоя красота будет источником всех проблем». Тогда она сожгла свое лицо раскаленным железом и стала ученицей Хакоу. Девушка взяла себе имя Рионен, что означает «четко понимать».

Перед самой смертью она написала небольшое стихотворение:

Шестьдесят шесть раз эти глаза
Могли любоваться осенью.
Ничего не спрашивай.
Прислушайся к гудению сосен в полное безветрие
.

В январе 1965 году, когда умер великий поэт Томас Элиот, Иосиф Бродский написал стихотворение «На смерть Элиота», которое начиналось так.

Он умер в январе, в начале года.
Под фонарем стоял мороз у входа.
Не успевала показать природа
ему своих красот кордебалет.
От снега стекла становились уже.
Под фонарем стоял глашатай стужи.
На перекрестках замерзали лужи.
И дверь он запер на цепочку лет.

И туч плывут по небу корабли.
Но каждая могила — край земли.

Иосиф Бродский тоже умер в январе и был похоронен в своем любимом городе — в Венеции: «я хотел бы свою следующую жизнь прожить в Венеции — быть там кошкой, чем угодно, даже крысой, но обязательно в Венеции»

Отрывок из фильма «Прогулки с Бродским»

Прощание с Иосифом Бродским

Николай Заболоцкий. Прощание с друзьями

В широких шляпах, длинных пиджаках,
С тетрадями своих стихотворений,
Давным-давно рассыпались вы в прах,
Как ветки облетевшие сирени.

Вы в той стране, где нет готовых форм,
Где всё разъято, смешано, разбито,
Где вместо неба — лишь могильный холм
И неподвижна лунная орбита.

Там на ином, невнятном языке
Поёт синклит беззвучных насекомых,
Там с маленьким фонариком в руке
Жук-человек приветствует знакомых.

Спокойно ль вам, товарищи мои?
Легко ли вам? И всё ли вы забыли?
Теперь вам братья — корни, муравьи,
Травинки, вздохи, столбики из пыли.

Теперь вам сестры — цветики гвоздик,
Соски сирени, щепочки, цыплята.
И уж не в силах вспомнить ваш язык
Там наверху оставленного брата.

Ему ещё не место в тех краях,
Где вы исчезли, лёгкие, как тени,
В широких шляпах, длинных пиджаках,
С тетрадями своих стихотворений.

Стихи пушкина перед смертью

Пушкин родился в конце восемнадцатого века, прожил около тридцати семи лет, погиб от пули…

Маяковский родился в конце девятнадцатого века, прожил около тридцати семи лет, погиб от пули…

Пушкин перед гибелью (как бы предчувствуя её) подводит итог своему творчеству, пишет «Я памятник себе воздвиг…».

Маяковский перед гибелью (как бы предчувствуя её) подводит итог своему творчеству, пишет «Во весь голос»…

Два памятника. Что ни говори, а стоят они, бронзовые, на соседних площадях Москвы. Сбылось: «После смерти нам стоять почти что рядом…»

Поразительное сходство? Поразительное несходство? Первого убивают, второй убивает сам себя. Первый погибает, как Моцарт. Второй — убивает в себе Сальери? Ведь Пушкин — лёгкое имя, по слову Блока. Маяковский — тяжелоступ, тяжеловес, по слову Цветаевой. Да и сам он пишет о своих стихах: «стоят свинцово тяжело». Пушкин говорит — «мы рождены для вдохновенья », Маяковский — «как делать стихи». Поэзию в этой статье он «разъял, как труп», — метод пушкинского Сальери.

Сто лет можно спорить, утверждать и опровергать, но вот — бесспорно: стоят два памятника в Москве, и это не зря.

Маяковский был обречён всю жизнь оглядываться на Пушкина. На божество, которое давило и мешало самоутвердиться. Как ни бросай его с корабля современности, как ни сотрясай в детской резвости его треножник, а всё равно придёшь к признанию в любви.

«Я люблю Вас, но живого, а не мумию» (не очень ловко сказано, — кто же, собственно, любит мумию?)…

Они с виду антиподы. Пушкин — быстрый, чуткий, естественный с друзьями, с женщинами. Умнейший муж России, интеллигент и светский человек. Никогда не кичился своей гениальностью. Говорят, Амалия Ризнич и не подозревала, что он пишет стихи.

Маяковский — вызывающе-самоуверенный, самовлюбленный: «я — быть может, последний поэт»…

Внешне — именно так, а если присмотреться?

Памятник Пушкину работы скульптора А.М. Опекушина

Давайте прочтём «Я памятник себе воздвиг…» и «Во весь голос» как диалог двух поэтов, спор, итог и урок. Увидим тогда нечто иное. Пушкин выступает сверхуверенно, с каким-то заоблачным олимпийским величием, а Маяковский, напротив, требует признания и мучительно старается скрыть свою неуверенность. Он оправдывается перед потомками, подбирает аргументы. Поэты словно ролями поменялись… «Во весь голос» такая громкая вещь, что сразу и не расслышишь жалоб, не разглядишь смятения.

Пушкин говорит: — Я памятник себе воздвиг нерукотворный…

— Мне наплевать на бронзы многопудье! — сердится Маяковский. Но наплевать ли? Он не может не думать об этом.

«Мне бы памятник при жизни полагается по чину», — то ли в шутку, то ли всерьёз говорил он Пушкину в «Юбилейном», тут же обещая взорвать монумент: «заложил бы динамиту, ну-ка — дрызнь!» А если без иронии, то он спорит с Пушкиным, который воздвигает памятник себе. Маяковский же выше себя ставит «общий памятник», каким будет «построенный в боях социализм» (социализм, ставший памятником?!). При этом Маяковский не растворяется в общем памятнике, его стих прорвётся в будущее «через голову поэтов и правительств». Но прорвется не до конца — может устареть: «с хвостом годов я становлюсь подобием чудовищ ископаемо-хвостатых…». Но, наконец, прорвавшись, перед кем окажется? Перед ЦКК — олицетворением «светлых лет». Центральная контрольная комиссия выше всех непокорных голов, перед ней предстоит отчитаться, предъявив как партбилет «все сто томов… партийных книжек».

— Нет, весь я не умру… — говорит Пушкин.

— Умри, мой стих, умри, как рядовой… — неожиданно откликается Маяковский. Пушкин спокойно солидаризируется с Горацием и будущим, — пока жив будет «хоть один пиит», а Маяковский в неприкаянном одиночестве не видит ни предшественников, ни наследников. Богоборец, горлан, главарь теперь комплексует. Потомки «в курганах книг, похоронивших стих» случайно обнаружат «железки строк» — автор просит с уважением ощупывать их, как «старое, но грозное оружие», они готовы «и к смерти, и к бессмертной славе»…

У Пушкина нет никакого перескакивания через «хребты веков», впереди — непрерывность признания и славы: «не зарастёт народная тропа», «слух обо мне пройдёт по всей Руси великой»…

— Мой стих трудом громаду лет прорвёт! — повышает голос Маяковский, но за этим волевым напором скрывается двойственность. С одной стороны, он явится в грядущее «как живой с живыми говоря», с другой стороны, его наследие предстанет этакой величественной развалиной, вроде каменного водопровода. Опять же памятник, но какой! Музей под открытым небом, вдобавок ещё гигантское создание рабского труда («сработанный ещё рабами Рима»). С одной стороны — мощный акведук, с другой — нечто вполне кустарное: водовоз и ассенизатор. Поэт гордится, что не гнушался самой чёрной работы во имя «идущих светлых лет», «вылизывал чахоткины плевки шершавым языком плаката», хотя мог бы строчить романсы — «доходней оно и прелестней», но не позволял себе этого, «смирял себя, становясь на горло собственной песне».

Убеждённо и вызывающе совершал насилие над самим собой? Такое даром не проходит.

Поэт на то и поэт, что его несознательный талант сильней его сознательных установок. Трагическое беспокойство Маяковского как раз и проявляется в том, что вразрез с победительной интонацией выстраивается неожиданный образный ряд, где у развалин акведука «поэмы замерли, к жерлу прижав жерло», «застыла кавалерия острот», и всё это потомки должны обнаружить, роясь «в окаменевшем говне», «разбирая потёмки»… Желанное воскресение обернулось раскопками, недавнее «Хорошо» — чем-то жутковатым. Назрел новый бунт. Но против чего, кого? Где противник, кто враг? Революция, социализм — это вне подозрений, это безусловно «Хорошо», но почему же так плохо? Почему сегодняшнее стало говном, потёмками? Маяковский не находит ответа. И нет для него иного выхода, как совершить побег в иные времена, явиться прямо к хорошим потомкам и достойно предстать перед ЦКК. Прыжок в бессмертие — через смерть? Может быть, она — погружение в сон, в анабиоз, «большелобый тихий химик» тебя воскресит, откроешь глаза, вот оно — светлое будущее…

Ток высокого напряжения, отчаяние и вера одинокого великана — вот что (в отличие от пушкинской олимпийской невозмутимости) поражает нас в прощальном произведении Маяковского. Пусть он кругом не прав, трагедия-то подлинная. «Всё чаще думаю — не поставить ли лучше точку пули в своём конце?» — это сказано ещё до революции.

У Маяковского всё всерьез — и вера, и любовь, и лозунги, и заблуждения.

— Душа в заветной лире мой прах переживёт… — говорит Пушкин. А Маяковский опять двоится. С одной стороны — да, явится, прорвёт и т.д., с другой — товарищи потомки могут и запамятовать ушедшего «на фронт из барских садоводств поэзии». Недаром повторяется предположительное: «Вы, возможно, спросите и обо мне. И, возможно, скажет ваш учёный…».

Тут стоит отметить, какую метаморфозу претерпела эта пара: «сегодняшний поэт — завтрашний учёный». Молодой Маяковский вставал в дерзновенную позу: «меня, сегодняшнего рыжего, профессора разучат до последних йот, как, когда, где явлён. Будет с кафедры лобастый идиот что-то молоть о богодьяволе». Лет через восемь в «Про это» вместо лобастого идиота появляется в благоговейном ореоле «большелобый тихий химик», а богодьявол становится смертным, который взывает о воскрешении… И, наконец, «Во весь голос» начинается с довольного благостного учёного («очки-велосипед»), который будет докладывать о том, «что жил-де такой певец кипячёной и ярый враг воды сырой». Да еще ассенизатор и водовоз…

Как всё измельчало и перевернулось!

— Буду тем любезен я народу, что чувства добрые я лирой пробуждал, — говорит Пушкин, — …и милость к падшим призывал.

— Неважная честь, — возражает Маяковский, — чтоб из этаких роз мои изваяния высились по скверам, где харкает туберкулез, где блядь с хулиганом да сифилис!

Там — «по Руси великой», тут — «по скверам…».

Поэту не до поэзии! Он мобилизован революцией на ассенизаторскую работу, ему расчищать авгиевы конюшни старого мира. Это ли не подвиг?

Скорей беда, чем подвиг. Простой врач куда полезней в борьбе с туберкулезом и сифилисом, чем самый гениальный поэт. Каждому своё. К тому же любопытно отметить, что «фронт» Маяковского переместился на «скверы». Раньше перо приравнивалось к штыку, песня и стих были бомбой и знаменем. Что произошло? В год, когда развернулась страшная борьба с крестьянством, началась ликвидация «кулачества» как класса, Маяковский в своём последнем произведении почему-то классовой борьбе почти не уделяет внимания, он произносит скороговоркой: «Рабочего громады класса враг — он враг и мой отъявленный и давний». Сказано вяло и размыто. Что-то мешало Маяковскому «во весь голос» громить кулачество, как весьма охотно и угодливо делал это Демьян Бедный. Нет, Маяковский не собирался призывать милость к падшим, он внушал себе беспощадность к врагам, но всё-таки в глубине души оставался тем поэтом, который жалел упавшую лошадь на Кузнецком, бездомную собачонку у булочной («из себя и то готов достать печёнку, мне не жалко, дорогая, ешь!»). Любящий, сострадающий, бесконечно ранимый Маяковский — это тот, кому наступал на горло агитатор, горлан, главарь. Большевики ради небывалого эксперимента боролись с нормальной жизнью, Маяковский, присягнувший их вере, боролся с поэзией, семьей и самим собой. Его трагедия предвосхитила трагедию всей русской революции.

— В свой жестокий век восславил я Свободу, — говорит Пушкин. А Маяковский? Прежний безудержный бунтарь, «смирив себя», воспевает диктатуру гегемона. Ещё недавно он восторженно провозглашал: «Я всю свою звонкую силу поэта тебе отдаю, атакующий класс!» Теперь, принимая прощальный парад своих страниц-войск, он повторяет уже угасшим голосом, что всё «до самого последнего листка я отдаю тебе, планеты пролетарий». Вместо «звонкой силы» — «последний листок»… Как это разнится от начального, мощного, написанного перед революцией:

К тридцатому году великая душа сама себя извела. Жить дальше стало невозможно. Предчувствовал ли он надвигающуюся кровавую баню середины тридцатых годов?

Как далек он был в свой последний час от завета Пушкина: «Веленью Божию, о муза, будь послушна», не слышал мудрого: «Обиды не страшась, не требуя венца, хвалу и клевету приемли равнодушно и не оспоривай глупца». Бесконечно больно за великана, который в предсмертном письме сводит счеты с лилипутами. «Жаль, снял лозунг, надо бы доругаться с Ермиловым». И в стихах надавал тумаков кудреватым Митрейкам, мудреватым Кудрейкам, Сельвинскому с его «тара-тина, т-эн-н», песенно-есененному провитязю и вообще всей «банде поэтических рвачей и выжиг…».

Все мы крепки задним умом. Легко теперь вершить суд над вчерашними заблуждениями, но ещё большее заблуждение — хоронить поэзию Маяковского.

Истинный поэт всегда здесь и не здесь: он принадлежит своему времени и при этом — в плену у него. Он чужой своему времени, потому что принадлежит не только ему. Не отсюда ли самоощущение некой инородности, нездешности, которое у Пушкина и Маяковского усиливается еще и их «южностью». Маяковский, как и Пушкин, был необычным явлением — уникальным, экзотическим. Недаром в раннем пронзительном стихотворении «России» Маяковский видит себя африканской странной птицей — своеобразная перекличка с тем, кто помнил о небе «Африки моей» и упал, истекая кровью, в снег.

«Вот иду я, заморский страус… спрятать голову, глупый, стараюсь» — Маяковский не находит себе места («я не твой, снеговая уродина») и, предчувствуя отторжение и гибель, выпаливает вызывающе-беззащитно: «Что ж, бери меня хваткой мёрзкой, бритвой ветра перья обрей. Пусть исчезну, чужой и заморский, под неистовства всех декабрей».

А лет через десять — уже тихо и печально: «Я хочу быть понят родной страной, а не буду понят — что ж, по родной стране пройду стороной, как проходит косой дождь». Но уже в письме к Равичу: «…одному из своих неуклюжих бегемотов-стихов я приделал… райский хвостик», потом «я эти красивые, подмоченные дождём пёрышки вырвал».

Вырвал перья! «Бритвой ветра перья обрей…».

Неотвратимость его гибели заключена и в невозможности представить его себе седовласым или облысевшим, восседающим в президиуме рядом с лауреатами-секретарями союза писателей под портретом Леонида Ильича Брежнева. Прожить лет восемьдесят, до, скажем, 1973 года — что тут невероятного? Однако немыслимо! Он не вписывался уже в 37-й…

Прошло сто лет со дня его рождения. Он действительно и мёртвый и живой. Мертвы железки строк, те, ставшие металлоломом. Но из других вырывается живой поэт, обжигающий своей личностью, подросток-великан, певец и жертва революции — его влияние разошлось кругами по мировой поэзии от Арагона до Броневского, от Хикмета до Неруды.

Период советской поэзии завершён. Слова незабвенного корифея о лучшем, талантливейшем поэте нашей советской эпохи читаются, так сказать, с поправкой: теперь знаем и других лучших, талантливейших, но не то, чтобы совсем советских — Мандельштама, Цветаеву, Ахматову, Пастернака. Правда, и Маяковского нельзя ограничить его эпохой. Он в русской поэзии навсегда.

Памятник Маяковскому работы скульптора А.П. Кибальникова

В Москве по соседству два памятника — Пушкину и Маяковскому. Не раз нам придётся осмысливать это соседство, этот путь. Урок — он в двух словах такой: за столетним юбилеем Маяковского (1993) следовало двухсотлетие Пушкина (1999). Путь от Маяковского к Пушкину, к классическому пониманию призвания поэта.

Смерть поэта (Лермонтов)

← Моё грядущее в тумане. Смерть поэта («Погиб поэт! — невольник чести…»)
автор Михаил Юрьевич Лермонтов (1814-1841)
Бородино →
См. Стихотворения 1837 . Дата создания: 1837, опубл.: 1856 [1] . Источник: 1. Собр. Лейпциг 1858 2. Лермонтов М. Ю. Полное собрание стихотворений в 2 томах. — Л.: Советский писатель. Ленинградское отделение, 1989. — Т. 2. Стихотворения и поэмы. 1837—1841. — С. 7—9. • № 339 (ПСС 1989)

Авторские и издательские редакции текста [ править ]

  • На смерть Пушкина // Собрание стихотворений Пушкина, Рылеева, Лермонтова и других лучших авторов. — Лейпциг, 1858 (дореформенная орфография)
  • Смерть поэта // Полное собрание стихотворений в 2 т., 1989. Т.2
  • Смерть поэта // Полное собрание стихотворений в 2 т., 1989. Т.2 (Ё)

Смерть поэта («Погиб поэт! — невольник чести…»)
Стихотворение. 1837. Беловой автограф с небольшими поправками. 1 л. Ф. 429 (Лермонтов). № 8.


Отмщенья, государь, отмщенья!
Паду к ногам твоим:
Будь справедлив и накажи убийцу,
Чтоб казнь его в позднейшие века
Твой правый суд потомству возвестила,
Чтоб видели злодеи в ней пример.

Погиб поэт! — невольник чести, —
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой.
Не вынесла душа поэта
Позора мелочных обид,
Восстал он против мнений света
Один, как прежде. и убит!
Убит. К чему теперь рыданья,
10 Пустых похвал ненужный хор
И жалкий лепет оправданья?
Судьбы свершился приговор!
Не вы ль сперва так злобно гнали
Его свободный, смелый дар
И для потехи раздували
Чуть затаившийся пожар?
Что ж? Веселитесь. он мучений
Последних вынести не мог:
Угас, как светоч, дивный гений,

20 Увял торжественный венок.

Его убийца хладнокровно
Навёл удар. спасенья нет:
Пустое сердце бьётся ровно,
В руке не дрогнул пистолет.
И что за диво. Издалёка,
Подобный сотням беглецов,
На ловлю счастья и чинов
Заброшен к нам по воле рока.
Смеясь, он дерзко презирал

30 Земли чужой язык и нравы;
Не мог щадить он нашей славы,
Не мог понять в сей миг кровавый,
На что он руку поднимал.

‎ И он убит — и взят могилой,
‎ Как тот певец, неведомый, но милый,
‎ Добыча ревности глухой,
‎ Воспетый им с такою чудной силой,
Сражённый, как и он, безжалостной рукой.

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной

40 Вступил он в этот свет завистливый и душный
Для сердца вольного и пламенных страстей?
Зачем он руку дал клеветникам ничтожным,
Зачем поверил он словам и ласкам ложным,
‎ Он, с юных лет постигнувший людей.

И, прежний сняв венок, — они венец терновый,
Увитый лаврами, надели на него,
‎ Но иглы тайные сурово
‎ Язвили славное чело.
Отравлены его последние мгновенья

50 Коварным шепотом насмешливых невежд,
‎ И умер он — с напрасной жаждой мщенья,
С досадой тайною обманутых надежд.
‎ Замолкли звуки чудных песен,
‎ Не раздаваться им опять:
‎ Приют певца угрюм и тесен,
‎ И на устах его печать.

‎ А вы, надменные потомки
Известной подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки

  • 60 Игрою счастия обиженных родов!
    Вы, жадною толпой стоящие у трона,
    Свободы, Гения и Славы палачи!
    ‎ Таитесь вы под сению закона,
    ‎ Пред вами суд и правда — всё молчи.
    Но есть и божий суд, наперсники разврата!
    ‎ Есть грозный суд: он ждёт;
    ‎ Он недоступен звону злата,
    И мысли и дела он знает наперёд.
    Тогда напрасно вы прибегнете к злословью —
  • 70 Оно вам не поможет вновь,
    И вы не смоете всей вашей черной кровью
    ‎ Поэта праведную кровь!

    29 января — начало февраля 1837

    Другие редакции и варианты [ править ]

    Примечания [ править ]

    1. ↑ Опубл. «Полярная звезда на 1856 г.». Лондон, 1856, кн. 2, без эпиграфа, под загл. «На смерть Пушкина» (дата выхода в свет альм. — 24 или 25 мая 1856 г.).

    • 339. «Полярная звезда на 1856 г.». Лондон, 1856, кн. 2, без эпиграфа, под загл. «На смерть Пушкина» (дата выхода в свет альм. — 24 или 25 мая 1856 г.). — — БЗ. 1858, № 20, под тем же загл., без эпиграфа и без ст. 57—72 (текст идентичен черн. автографу). — — Соч. 1860, т. 1, под тем же загл., без эпиграфа, с ценз. купюрой ст. 61: слово «трона» заменено многоточием (текст ст. 1—56 идентичен черн. автографу). — — ВЕ. 1887, № 1, под загл. «На смерть поэта», по списку, приложенному к делу «О непозволительных стихах, написанных корнетом лейб-гвардии гусарского полка Лермонтовым и о распространении оных губернским секретарем Раевским». — — ПСС-2, т. 1, ст. 1—56 по автографу ГПБ (фонд В. Ф. Одоевского). — — Печ. по автографу ГПБ (ст. 1—56) и по списку ПД (ст. 57—72), приложенному к делу «О непозволительных стихах. », с исправлением ст. 65 по др. авторитетным спискам, как это сделано в Соч. АН, т. 2. Ст. 66 во многих изданиях, начиная с Соч. 1860, т. 1: «Есть грозный судия: он ждет». Подобно Соч. АН, т. 2 этот ст. приводится по копии дела «О непозволительных стихах. », где он читается: «Есть грозный суд: он ждет» (это чтение подтверждается рядом списков, распространявшихся до публикации дела и, надо думать, восходящих к авторскому тексту). Вслед за Собр. соч. М. Ю. Лермонтова (Л., 1979, Т. 1), восстановившем старую традицию, эпиграф в наст. изд. присоединяется к тексту ст-ния. Эпиграф к «Смерти поэта» взят из трагедии французского драматурга Ж. Ротру «Венцеслав» (1648) в неопубликованном русском переводе А. А. Жандра (1789—1873). Высказывалось предположение, что эпиграф появился лишь на суде — для прикрытия острого политического смысла заключительных строк (см.: Боричевский И. Пушкин в борьбе с придворной аристократией // ЛН. 1948. Т. 45/46. С. 348; Андроников. С. 59—61). Однако такое допущение несостоятельно: как раз эпиграф вызвал особое негодование шефа жандармов А. Х. Бенкендорфа. «Вступление к этому сочинению ‹т. е. эпиграф›, — писал он в докладной записке Николаю I от 19 или 20 февр. 1837 г., — дерзко, а конец — бесстыдное вольнодумство, более чем преступное» (Воспоминания. С. 393). И в высших кругах общества эпиграф был воспринят как наиболее криминальная часть текста. «Лермонтов, — вспоминала в 1858 г. Е. П. Ростопчина, — написал. жгучее стихотворение, в котором он обращался прямо к императору, требуя мщения. При всеобщем возбуждении умов этот поступок, столь натуральный в молодом человеке, был перетолкован» (Воспоминания. С. 282). На черн. автографе ЦГАЛИ, тетр. С. А. Рачинского (ст. 1—56) внизу, рядом со строками, посвященными Дантесу, Лермонтов нарисовал профиль, удивительно напоминающий Дантеса (атрибуция А. Н. Маркова; см. воспроизведение автографа на с. 10—11 наст. тома). На беловом автографе ГПБ помета В. Ф. Одоевского: «Стихотворение, которое не могло быть напечатано». Очевидно, ст-ние было передано Одоевскому для «Литературных прибавлений к „Русскому инвалиду“», которые он редактировал с А. А. Краевским. Однако опубликовать «Смерть поэта» было невозможно, ибо даже за краткий некролог (начинающийся словами: «Солнце русской поэзии закатилось. »), написанный Одоевским, Краевскому был сделан строжайший выговор (Висковатов. С. 220).

    Основная часть «Смерти поэта» (ст. 1—56) была, вероятно, написана 28 янв. 1837 г. (дата в деле «О непозволительных стихах. »). Пушкин умер 29 янв., но слухи о его гибели распространялись в Петербурге накануне. В воскресенье 7 февр., после посещения Лермонтова его двоюродным братом — камер-юнкером, чиновником министерства иностранных дел Н. А. Столыпиным, — были написаны заключительные строки, начиная со слов «А вы, надменные потомки. ». Сохранились свидетельства современников о том, что эти строки — ответ Лермонтова на спор со Столыпиным, разделявшим позицию великосветских кругов, которые, оправдывая поведение Дантеса и Геккерна, утверждали, что они «не подлежат ни законам, ни суду русскому» (Воспоминания. С. 390). В своем «объяснении» на суде С. А. Раевский стремился свести смысл заключительных строк к спору со Столыпиным о Дантесе и отвести внимание от их политического содержания: отвечают за гибель Пушкина высшие придворные круги, «жадною толпой стоящие у трона». За девять дней, отделяющих первые 56 строк от заключительной части, произошло много событий, и Лермонтов сумел полнее оценить политический смысл и масштаб национальной трагедии. Теперь он с полным основанием мог назвать высшую знать «наперсниками разврата». Лермонтов узнал о трусливой позиции правительства, распорядившегося тайно похоронить Пушкина, запретившего упоминать о его гибели в печати. По свидетельству П. П. Семенова-Тян-Шанского, Лермонтов побывал у гроба Пушкина в доме поэта на набережной Мойки (это могло быть только 29 янв.). Даже самые близкие друзья покойного до 10—11 февр. не знали о важнейших эпизодах его семейной драмы: оберегая репутацию Натальи Николаевны, Пушкин скрывал многие факты. Это выясняется из писем П. А. Вяземского и др. материалов (см.: Абрамович С. А. Письма П. А. Вяземского о гибели поэта. // ЛГ. 1987, 28 янв.). В события, предшествующие дуэли, автор «Смерти поэта», видимо, был посвящен лицами из пушкинского круга (возможно, В. Ф. Одоевским, А. И. Тургеневым), сослуживцами по лейб-гвардии гусарскому полку, среди которых было много знакомых Пушкина, а также доктором Н. Ф. Арендтом, посещавшим болевшего в это время Лермонтова. Особо следует сказать о поручике Иване Николаевиче Гончарове (брате Натальи Николаевны). Недавно опубликованное его письмо к брату («Лит. Россия». 1986, 21 нояб.) и сделанные Лермонтовым портретные зарисовки Гончарова 1836—1837 гг. (установлено А. Н. Марковым в 1986 г.), свидетельствуют о товарищеских отношениях между ними. Гончаров участвовал в попытке предотвращения дуэли, был в курсе аудиенции в Аничковом дворце 23 нояб. 1836 г.

    По рассказам современников, один из списков ст-ния с надписью «Воззвание к революции» был доставлен царю (Воспоминания. С. 186—187). Николай I в ярости «велел старшему лейб-медику гвардейского корпуса посетить этого господина и удостовериться, не помешан ли он» (Воспоминания. С. 393). 25 февр. 1837 г. последовало высочайшее повеление о ссылке Лермонтова на Кавказ в Нижегородский драгунский полк и о месячном аресте с последующей ссылкой в Олонецкую губернию С. А. Раевского. Ст-ние «Смерть поэта» разошлось по России во множестве списков и создало его автору репутацию смелого вольнодумца и достойного преемника Пушкина. По силе обличительного пафоса оно намного превзошло ст-ния других поэтов об этой трагедии (см.: Федоров А. В. «Смерть поэта» среди других откликов на гибель Пушкина // «Рус. литература». 1964, № 3. С. 32—45). Необычен характер лермонтовского ст-ния: сочетание элегического и ораторского начал. Отзвуки пушкинских тем и образов придают особую убедительность позиции Лермонтова как наследника пушкинской музы. Ст. 2. «невольник чести» — цитата из поэмы Пушкина «Кавказский пленник»; ст. 4. «Поникнув гордой головой» — реминисценция ст-ния «Поэт»; в ст. 35 «Как тот певец неведомый, но милый» и далее Лермонтов вспоминает о Владимире Ленском (из «Евгения Онегина»); ст. 39 «Зачем от мирных нег и дружбы простодушной» и след. близки к элегии Пушкина «Андрей Шенье» («Зачем от жизни сей, ленивой и простой, Я ринулся туда, где ужас роковой. »). Концовка ст-ния перекликается с «Моей родословной» Пушкина (характеристика новой знати).

    Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: