Стихи о войне Владимира Маяковского

Здесь собраны все стихи русского поэта Владимир Маяковский на тему Стихи о войне.

Мне надоели ноты — много больно пишут что-то. Предлагаю.

поэма За всех вас, которые нравились или нравятся, хранимых иконами у души в пещере.

Я живу на Большой Пресне, 36, 24. Место спокойненькое. Тихонькое.

Стихи Маяковского

Флейта-позвоночник

За всех вас,
которые нравились или нравятся,
хранимых иконами у души в пещере,
как чашу вина в застольной здравице,
подъемлю стихами наполненный череп.

Все чаще думаю —
не поставить ли лучше
точку пули в своем конце.
Сегодня я
на всякий случай
даю прощальный концерт.

Память!
Собери у мозга в зале
любимых неисчерпаемые очереди.
Смех из глаз в глаза лей.
Былыми свадьбами ночь ряди.
Из тела в тело веселье лейте.
Пусть не забудется ночь никем.
Я сегодня буду играть на флейте.
На собственном позвоночнике.

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда уйду я, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

Буре веселья улицы узки.
Праздник нарядных черпал и черпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запекшиеся, лезут из черепа.

Мне,
чудотворцу всего, что празднично,
самому на праздник выйти не с кем.
Возьму сейчас и грохнусь навзничь
и голову вымозжу каменным Невским!
Вот я богохулил.
Орал, что бога нет,
а бог такую из пекловых глубин,
что перед ней гора заволнуется и дрогнет,
вывел и велел:
люби!

Бог доволен.
Под небом в круче
измученный человек одичал и вымер.
Бог потирает ладони ручек.
Думает бог:
погоди, Владимир!
Это ему, ему же,
чтоб не догадался, кто ты,
выдумалось дать тебе настоящего мужа
и на рояль положить человечьи ноты.
Если вдруг подкрасться к двери спаленной,
перекрестить над вами стёганье одеялово,
знаю —
запахнет шерстью паленной,
и серой издымится мясо дьявола.
А я вместо этого до утра раннего
в ужасе, что тебя любить увели,
метался
и крики в строчки выгранивал,
уже наполовину сумасшедший ювелир.
В карты бы играть!
В вино
выполоскать горло сердцу изоханному.

Не надо тебя!
Не хочу!
Все равно
я знаю,
я скоро сдохну.

Если правда, что есть ты,
боже,
боже мой,
если звезд ковер тобою выткан,
если этой боли,
ежедневно множимой,
тобой ниспослана, господи, пытка,
судейскую цепь надень.
Жди моего визита.
Я аккуратный,
не замедлю ни на день.
Слушай,
всевышний инквизитор!

Рот зажму.
Крик ни один им
не выпущу из искусанных губ я.
Привяжи меня к кометам, как к хвостам
лошадиным,
и вымчи,
рвя о звездные зубья.
Или вот что:
когда душа моя выселится,
выйдет на суд твой,
выхмурясь тупенько,
ты,
Млечный Путь перекинув виселицей,
возьми и вздерни меня, преступника.
Делай что хочешь.
Хочешь, четвертуй.
Я сам тебе, праведный, руки вымою.
Только —
слышишь! —
убери проклятую ту,
которую сделал моей любимою!

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда я денусь, этот ад тая!
Какому небесному Гофману
выдумалась ты, проклятая?!

И небо,
в дымах забывшее, что голубо,
и тучи, ободранные беженцы точно,
вызарю в мою последнюю любовь,
яркую, как румянец у чахоточного.

Радостью покрою рев
скопа
забывших о доме и уюте.
Люди,
слушайте!
Вылезьте из окопов.
После довоюете.

Даже если,
от крови качающийся, как Бахус,
пьяный бой идет —
слова любви и тогда не ветхи.
Милые немцы!
Я знаю,
на губах у вас
гётевская Гретхен.
Француз,
улыбаясь, на штыке мрет,
с улыбкой разбивается подстреленный авиатор,
если вспомнят
в поцелуе рот
твой, Травиата.

Но мне не до розовой мякоти,
которую столетия выжуют.
Сегодня к новым ногам лягте!
Тебя пою,
накрашенную,
рыжую.

Может быть, от дней этих,
жутких, как штыков острия,
когда столетия выбелят бороду,
останемся только
ты
и я,
бросающийся за тобой от города к городу.

Будешь за море отдана,
спрячешься у ночи в норе —
я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона
огненные губы фонарей.

В зное пустыни вытянешь караваны,
где львы начеку,-
тебе
под пылью, ветром рваной,
положу Сахарой горящую щеку.

Улыбку в губы вложишь,
смотришь —
тореадор хорош как!
И вдруг я
ревность метну в ложи
мрущим глазом быка.

Вынесешь на мост шаг рассеянный —
думать,
хорошо внизу бы.
Это я
под мостом разлился Сеной,
зову,
скалю гнилые зубы.
С другим зажгешь в огне рысаков
Стрелку или Сокольники.

Это я, взобравшись туда высоко,
луной томлю, ждущий и голенький.
Сильный,
понадоблюсь им я —
велят:
себя на войне убей!
Последним будет
твое имя,
запекшееся на выдранной ядром губе.

Короной кончу?
Святой Еленой?
Буре жизни оседлав валы,
я — равный кандидат
и на царя вселенной,
и на
кандалы.

Быть царем назначено мне —
твое личико
на солнечном золоте моих монет
велю народу:
вычекань!
А там,
где тундрой мир вылинял,
где с северным ветром ведет река торги,-
на цепь нацарапаю имя Лилино
и цепь исцелую во мраке каторги.

Слушайте ж, забывшие, что небо голубо,
выщетинившиеся,
звери точно!
Это, может быть,
последняя в мире любовь
вызарилась румянцем чахоточного.

Забуду год, день, число.
Запрусь одинокий с листом бумаги я.
Творись, просветленных страданием слов
нечеловечья магия!

Сегодня, только вошел к вам,
почувствовал —
в доме неладно.
Ты что-то таила в шелковом платье,
и ширился в воздухе запах ладана.
Рада?
Холодное
«очень».
Смятеньем разбита разума ограда.
Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен.

Послушай,
все равно
не спрячешь трупа.
Страшное слово на голову лавь!
Все равно
твой каждый мускул
как в рупор
трубит:
умерла, умерла, умерла!
Нет,
ответь.
Не лги!
(Как я такой уйду назад?)

Ямами двух могил
вырылись в лице твоем глаза.

Могилы глубятся.
Нету дна там.
Кажется,
рухну с помоста дней.
Я душу над пропастью натянул канатом,
жонглируя словами, закачался над ней.

Знаю,
любовь его износила уже.
Скуку угадываю по стольким признакам.
Вымолоди себя в моей душе.
Празднику тела сердце вызнакомь.

Знаю,
каждый за женщину платит.
Ничего,
если пока
тебя вместо шика парижских платьев
одену в дым табака.
Любовь мою,
как апостол во время оно,
по тысяче тысяч разнесу дорог.
Тебе в веках уготована корона,
а в короне слова мои —
радугой судорог.

Как слоны стопудовыми играми
завершали победу Пиррову,
Я поступью гения мозг твой выгромил.
Напрасно.
Тебя не вырву.

Радуйся,
радуйся,
ты доконала!
Теперь
такая тоска,
что только б добежать до канала
и голову сунуть воде в оскал.

Губы дала.
Как ты груба ими.
Прикоснулся и остыл.
Будто целую покаянными губами
в холодных скалах высеченный монастырь.

Захлопали
двери.
Вошел он,
весельем улиц орошен.
Я
как надвое раскололся в вопле,
Крикнул ему:
«Хорошо!
Уйду!
Хорошо!
Твоя останется.
Тряпок нашей ей,
робкие крылья в шелках зажирели б.
Смотри, не уплыла б.
Камнем на шее
навесь жене жемчуга ожерелий!»

Ох, эта
ночь!
Отчаянье стягивал туже и туже сам.
От плача моего и хохота
морда комнаты выкосилась ужасом.

И видением вставал унесенный от тебя лик,
глазами вызарила ты на ковре его,
будто вымечтал какой-то новый Бялик
ослепительную царицу Сиона евреева.

В муке
перед той, которую отдал,
коленопреклоненный выник.
Король Альберт,
все города
отдавший,
рядом со мной задаренный именинник.

Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!
Весеньтесь жизни всех стихий!
Я хочу одной отравы —
пить и пить стихи.

Сердце обокравшая,
всего его лишив,
вымучившая душу в бреду мою,
прими мой дар, дорогая,
больше я, может быть, ничего не придумаю.

В праздник красьте сегодняшнее число.
Творись,
распятью равная магия.
Видите —
гвоздями слов
прибит к бумаге я.

«А вы смогли бы?» В. Маяковский

«А вы смогли бы?» Владимир Маяковский

Я сразу смазал карту будня,
плеснувши краску из стакана;
я показал на блюде студня
косые скулы океана.
На чешуе жестяной рыбы
прочел я зовы новых губ.
А вы
ноктюрн сыграть
могли бы
на флейте водосточных труб?

Анализ стихотворения Маяковского «А вы смогли бы?»

Поэзия Владимира Маяковского отличается особой резкостью и прямотой. Однако в литературном наследии этого автора порой встречаются произведения, обладающие удивительной образностью, метафоричностью и не лишенные своеобразной романтики. К ним, в частности, относится стихотворение «А вы смогли бы?», написанное в 1913 году и передающее особое, беззаботное и приподнятое настроение автора.

В нескольких емких фразах Владимир Маяковский обрисовывает серую и будничную картину обычной трапезы с классическим набором блюд. Однако словно бы по волшебству она преображается, так как поэт в состоянии увидеть в банальном студне «косые скулы океана». Его желание приукрасить мир настолько велико, что в ход идут всевозможные предметы, которые находятся под рукой.

Так, поддавшись романтическому настроению, поэт с первой же строчки заявляет о том, что он «сразу смазал карту будня», намекая на то, что его раздражает обыденность во всем, даже если речь идет об обычном обеде. Далее поэт позволяет себе явно хулиганскую выходку, «плеснувши краску из стакана». Пролитый напиток позволяет Владимиру Маяковскому если и не преобразить окружающий его мир, то хотя бы внести в него некоторые изменения, оживить унылый застольный пейзаж и попытаться найти в нем крупицы радости, праздника, некоего волшебного очарования.

Его романтический порыв настолько стремителен и увлекателен, что даже в обычной рыбьей чешуе поэт видит «зовы новых губ». Каждая вещь и каждое блюдо буквально преображаются под взглядом автора, приобретая новый смысл и раскрывая свои тайны. И в этом стремительном постижении нового, еще неизведанного мира, который скрывается под маской серости и безразличия, Владимир Маяковский видит удивительную гармонию, которая наполняет его сердце радостью и неким детским восторгом. Поэтому неудивительно, что в порыве вдохновения он обращается к неизвестному собеседнику, а, точнее, ко всем читателям с вопросом о том, смогли бы они сыграть ноктюрн на «флейте водосточных труб»?

Сам по себе вопрос звучит весьма поэтично, возвышенно и романтично. Однако автор убежден, что окружающие его люди поймут, о чем идет речь. Ведь достаточно лишь присмотреться повнимательнее к окружающим нас предметам, чтобы увидеть в них таинственное очарование. Главное, захотеть в душе преобразить этот серый и ничем не приметный мир, состоящий из банальностей и условностей. И именно это предлагает сделать поэт в надежде на то, что таким образом он сможет обрести единомышленников, которые, как он предполагает, по достоинству оценят тот удивительный дар, который он бросает к их ногам. Он заключается в умении преображать мир в соответствии со своими желаниями и ощущениями, видеть не только внешнюю оболочку вещей, но и их суть, разгадывать их тайны и читать их, словно увлекательную книгу.

Однако, несмотря на то, что стихотворение «А вы могли бы?» написано в очень возвышенном мажорном ключе, в ярких и образных фразах сквозит одиночество, от которого страдает поэт. Он не может найти понимания среди людей, которые его окружают, поэтому придумывает себе забаву в виде поиска несуществующих образов. Облаченные в поэтические строки, они становятся доступны каждому из нас и словно бы сближают с поэтом, вызывая некоторое удивление. Ведь вряд ли кому-то в повседневной суете придет в голову идея искать среди обычного и прозаического нечто возвышенное и романтическое. Однако Владимир Маяковский заставляет пересмотреть свое отношение к мелочам, что позволяет стать людям более счастливыми, добрыми и оптимистичными.

Флейта-позвоночник (Маяковский)

← Облако в штанах Флейта-позвоночник
автор Владимир Владимирович Маяковский
Война и мир →
Дата создания: 1915. Источник: Маяковский В. В. Полное собрание сочинений: В 13 т. / АН СССР. Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. — М.: Худож. лит., 1955—1961. Т.1 в ФЭБ

ФЛЕЙТА-ПОЗВОНОЧНИК

Пролог

За всех вас,
которые нравились или нравятся,
хранимых иконами у души в пещере,
как чашу вина в застольной здравице,
подъемлю стихами наполненный череп.

Все чаще думаю —
не поставить ли лучше
точку пули в своем конце.
Сегодня я
10 на всякий случай
даю прощальный концерт.

Память!
Собери у мозга в зале
любимых неисчерпаемые очереди.
Смех из глаз в глаза лей.
Былыми свадьбами ночь ряди.
Из тела в тело веселье лейте.
Пусть не забудется ночь никем.
Я сегодня буду играть на флейте.

20 На собственном позвоночнике.

Версты улиц взмахами шагов мну.
Куда уйду я, этот ад тая!
Какому небесному Гофману [1]
выдумалась ты, проклятая?!

Буре веселья улицы у́зки.
Праздник нарядных черпал и че́рпал.
Думаю.
Мысли, крови сгустки,
больные и запекшиеся, лезут из черепа.

  • 30 Мне,
    чудотворцу всего, что празднично,
    самому на праздник выйти не с кем.
    Возьму сейчас и грохнусь навзничь
    и голову вымозжу каменным Невским!
    Вот я богохулил.
    Орал, что бога нет,
    а бог такую из пекловых глубин,
    что перед ней гора заволнуется и дрогнет,
    вывел и велел:
  • 40 люби!

    Бог доволен.
    Под небом в круче
    измученный человек одичал и вымер.
    Бог потирает ладони ручек.
    Думает бог:
    погоди, Владимир!
    Это ему, ему же,
    чтоб не догадался, кто́ ты,
    выдумалось дать тебе настоящего мужа

  • 50 и на рояль положить человечьи ноты.
    Если вдруг подкрасться к двери спа̀ленной,
    перекрестить над вами стёганье одеялово,
    знаю —
    запахнет шерстью па́ленной,
    и серой издымится мясо дьявола.
    А я вместо этого до утра раннего
    в ужасе, что тебя любить увели,
    метался
    и крики в строчки выгранивал,
  • 60 уже наполовину сумасшедший ювелир.
    В карты б играть!
    В вино
    выполоскать горло сердцу изоханному.

    Не надо тебя!
    Не хочу!
    Все равно
    я знаю,
    я скоро сдохну.

    Если правда, что есть ты,

  • 70 боже,
    боже мой,
    если звезд ковер тобою выткан,
    если этой боли,
    ежедневно множимой,
    тобой ниспослана, господи, пытка,
    судейскую цепь надень.
    Жди моего визита.
    Я аккуратный,
    не замедлю ни на день.
  • 80 Слушай,
    Всевышний инквизитор!

    Рот зажму.
    Крик ни один им
    не выпущу из искусанных губ я.
    Привяжи меня к кометам, как к хвостам лошадиным,
    и вымчи,
    рвя о звездные зубья.
    Или вот что:
    когда душа моя выселится,

  • 90 выйдет на суд твой,
    выхмурясь тупенько,
    ты,
    Млечный Путь перекинув виселицей,
    возьми и вздерни меня, преступника.
    Делай, что хочешь.
    Хочешь, четвертуй.
    Я сам тебе, праведный, руки вымою.
    Только —
    слышишь! —
  • 100 убери проклятую ту,
    которую сделал моей любимою!

    Версты улиц взмахами шагов мну.
    Куда я денусь, этот ад тая!
    Какому небесному Гофману
    выдумалась ты, проклятая?!

    И небо,
    в дымах забывшее, что голубо́,
    и тучи, ободранные беженцы точно,
    вызарю в мою последнюю любовь,

    110 яркую, как румянец у чахоточного.

    Радостью покрою рев
    скопа
    забывших о доме и уюте.
    Люди,
    слушайте!
    Вылезьте из окопов.
    После довоюете.

    Даже если,
    от крови качающийся, как Бахус, [2]

    120 пьяный бой идет —
    слова любви и тогда не ветхи.
    Милые немцы!
    Я знаю,
    на губах у вас
    гётевская Гретхен. [3]

    Француз,
    улыбаясь, на штыке мрет,
    с улыбкой разбивается подстреленный авиатор,
    если вспомнят

    130 в поцелуе рот
    твой, Травиата. [4]

    Но мне не до розовой мякоти,
    которую столетия выжуют.
    Сегодня к новым ногам лягте!
    Тебя пою,
    накрашенную,
    рыжую.

    Может быть, от дней этих,
    жутких, как штыков острия,

    140 когда столетия выбелят бороду,
    останемся только
    ты
    и я,
    бросающийся за тобой от города к городу.

    Будешь за́ море отдана,
    спрячешься у ночи в норе —
    я в тебя вцелую сквозь туманы Лондона
    огненные губы фонарей.

    В зное пустыни вытянешь караваны,

    150 где львы начеку, —
    тебе
    под пылью, ветром рваной,
    положу Сахарой горящую щеку.

    Улыбку в губы вложишь,
    смотришь —
    тореадор хорош как!
    И вдруг я
    ревность метну в ложи
    мрущим глазом быка.

    160 Вынесешь на́ мост шаг рассеянный —
    думать,
    хорошо внизу бы.
    Это я
    под мостом разлился Сеной,
    зову,
    скалю гнилые зубы.

    С другим зажгешь в огне рысаков
    Стрелку или Сокольники. [5]
    Это я, взобравшись туда высоко,

    170 луной томлю, ждущий и голенький.

    Сильный,
    понадоблюсь им я —
    велят:
    себя на войне убей!
    Последним будет
    твое имя,
    запекшееся на выдранной ядром губе.

    Короной кончу?
    Святой Еленой? [6]

    180 Буре жизни оседлав валы,
    я — равный кандидат
    и на царя вселенной
    и на
    кандалы.

    Быть царем назначено мне —
    твое личико
    на солнечном золоте моих монет
    велю народу:
    вычекань!

    190 А там,
    где тундрой мир вылинял,
    где с северным ветром ведет река торги, —
    на цепь нацарапаю имя Лилино
    и цепь исцелую во мраке каторги.

    Слушайте ж, забывшие, что небо голубо́,
    выщетинившиеся,
    звери точно!
    Это, может быть,
    последняя в мире любовь

    200 вызарилась румянцем чахоточного.

    Забуду год, день, число.
    Запрусь одинокий с листом бумаги я,
    Творись, просветленных страданием слов
    нечеловечья магия!

    Сегодня, только вошел к вам,
    почувствовал —
    в доме неладно.
    Ты что-то таила в шелковом платье,
    и ширился в воздухе запах ладана.

    210 Рада?
    Холодное
    «очень».
    Смятеньем разбита разума ограда.
    Я отчаянье громозжу, горящ и лихорадочен.

    Послушай,
    все равно
    не спрячешь трупа.
    Страшное слово на голову лавь!
    Все равно

    220 твой каждый мускул
    как в рупор
    трубит:
    умерла, умерла, умерла!
    Нет,
    ответь.
    Не лги!
    (Как я такой уйду назад?)
    Ямами двух могил
    вырылись в лице твоем глаза.

    230 Могилы глубятся
    Нету дна там.
    Кажется,
    рухну с по́моста дней.
    Я душу над пропастью натянул канатом,
    жонглируя словами, закачался над ней.

    Знаю,
    любовь его износила уже.
    Скуку угадываю по стольким признакам.
    Вымолоди себя в моей душе.

    240 Празднику тела сердце вызнакомь.

    Знаю,
    каждый за женщину платит.
    Ничего,
    если пока
    тебя вместо шика парижских платьев
    одену в дым табака.

    Любовь мою,
    как апостол во время оно,
    по тысяче тысяч разнесу дорог.

    250 Тебе в веках уготована корона,
    а в короне слова мои —
    радугой судорог.

    Как слоны стопудовыми играми
    завершали победу Пиррову, [7]
    я поступью гения мозг твой выгромил.
    Напрасно.
    Тебя не вырву.

    Радуйся,
    радуйся,

    260 ты доконала!
    Теперь
    такая тоска,
    что только б добежать до канала
    и голову сунуть воде в оскал.

    Губы дала.
    Как ты груба ими.
    Прикоснулся и остыл.
    Будто целую покаянными губами
    в холодных скалах высеченный монастырь.

  • 270 Захлопали
    двери.
    Вошел он,
    весельем улиц орошен.
    Я
    как надвое раскололся в вопле.
    Крикнул ему:
    «Хорошо!
    Уйду!
    Хорошо!
  • 280 Твоя останется.
    Тряпок наше́й ей,
    робкие крылья в шелках зажирели б.
    Смотри, не уплыла б.
    Камнем на шее
    навесь жене жемчуга ожерелий!»

    Ох, эта
    ночь!
    Отчаянье стягивал туже и туже сам.
    От плача моего и хохота

    290 морда комнаты выкосилась ужасом.

    И видением вставал унесенный от тебя лик,
    глазами вызарила ты на ковре его,
    будто вымечтал какой-то новый Бялик [8]
    ослепительную царицу Сиона евреева.

    В муке
    перед той, которую отда́л,
    коленопреклоненный выник.
    Король Альберт, [9]
    все города

    300 отдавший,
    рядом со мной задаренный именинник.
    Вызолачивайтесь в солнце, цветы и травы!
    Весеньтесь, жизни всех стихий!
    Я хочу одной отравы —
    пить и пить стихи.

    Сердце обокравшая,
    всего его лишив,
    вымучившая душу в бреду мою,
    прими мой дар, дорогая,

    310 больше я, может быть, ничего не придумаю.

    В праздник красьте сегодняшнее число.
    Творись,
    распятью равная магия.
    Видите —
    гвоздями слов
    прибит к бумаге я.

    Примечания

    Альм. «Взял», П. 1915, декабрь (строки 21—105), 1-е изд.; экземпляр 1-го изд., со вписанным рукою Маяковского текстом цензурных изъятий (1916, ЦГАЛИ); «Все сочиненное»; «13 лет работы», т. II; «Лирика»; Сочинения, т. I.

    Написана осенью 1915 года (закончена не позже ноября). Первоначальный вариант заглавия «Стихи ей».

    В первой части поэмы, напечатанной в альм. «Взял, » пропуски (строки 35—36, 69—75 и в ряде строк слова «бог», «всевышний») — цензурного характера.

    Отдельным изданием поэма вышла в феврале 1916 года, изд. «Взял». В тексте этого издания те же пропуски, что и в альманахе «Взял», и, кроме того, опущены строки 17—20, 76—81, 88—94, 114—121, 178—185.

    Полностью с восстановлением всех цензурных изъятий поэма появилась в сборнике «Все сочиненное» под заглавием «Флейта позвоночника».

  • Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
    Добавить комментарий

    ;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: