Стихи о Иерусалиме

Стихи Николая Михайловича Языкова

Подражание псалму (Псалом 1)

Блажен, кто мудрости высокой
Послушен сердцем и умом,
Кто при лампаде одинокой
И при сиянии дневном
Читает книгу ту святую,
Где явен Божеский закон:
Он не пойдет в беседу злую,
На путь греха не ступит он.
Ему не нужен пир разврата;
Он лишний гость на том пиру,
Где брат обманывает брата,
Сестра клевещет на сестру;
Ему не нужен праздник шумный,
Куда не входят стыд и честь,
Где суесловят вольнодумно
Хула, злоречие и лесть.
Блажен. Как древо у потока
Прозрачных, чистых, светлых вод
Стоит, — и тень его широка
Прохладу страннику дает,
И зеленеет величаво
Оно, красуяся плодом,
И своевременно и здраво
Растет и зреет плод на нем!
Таков он, муж боголюбивый;
Всегда, во всех его делах
Ему успех, а злочестивый.
Тот не таков; он словно прах.
Но злочестивый прав не будет,
Он на суде не устоит,
Зане Господь не лестно судит
И беззаконного казнит.

Ноябрь 1844 года

Это стихотворение — поэтическое переложение Н. М. Языковым Псалма 1:

Псалом Давиду, не надписан у еврей

1 Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых и на пути грешных не ста, и на седалищи губителей не седе,

2 но в законе Господни воля eго, и в законе Его поучится день и нощь.

3 И будет яко древо насажденное при исходищих вод, еже плод свой даст во время свое, и лист eго не отпадет, и вся, елика аще творит, успеет.

4 Не тако нечестивии, не тако, но яко прах, eгоже возметает ветр от лица земли.

5 Сего ради не воскреснут нечестивии на суд, ниже грешницы в совет праведных.

6 Яко весть Господь путь праведных, и путь нечестивых погибнет.

Псалом Давида, не надписанный у евреев

1 Блажен муж, который не пошёл на совет нечестивых, и на путь грешных не стал, и на седалище губителей не сел,

2 но в законе Господнем – воля его, и в закон Его вникать он будет день и ночь.

3 И будет как дерево, посаженное при источниках вод, которое плод свой даст во время своё, и лист его не опадёт, и во всём, что бы ни делал, преуспеет.

4 Не так нечестивые, не так, но как прах, что сметает ветер с лица земли.

5 Потому не восстанут нечестивые на суде, как и грешники – в совете праведных,

6 ибо знает Господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет.

Подражание псалму (Псалом 136)

В дни плена, полные печали,
На Вавилонских берегах,
Среди врагов мы восседали
В молчаньи горьком и слезах;

Там вопрошали нас тираны,
Почто мы плачем и грустим:
«Возьмите гусли и тимпаны
И пойте ваш Ерусалим».

Нет! Свято нам воспоминанье
О славной родине своей;
Мы не дадим на посмеянье
Высоких песен прошлых дней!
Твои, Сион, они прекрасны!
В них ум и звук любимых стран!
Порвитесь струны сладкогласны,
Разбейся звонкий мой тимпан!

Окаменей язык лукавый,
Когда забуду грусть мою
И песнь отечественной славы
Ее губителям спою.

А ты, среди огней и грома
Нам даровавший свой закон,
Напомяни сынам Эдома
День, опозоривший Сион,

Когда они в веселье диком,
Убийства шумные вином,
Нас оглушали грозным криком:
«Все истребим, всех поженем!»

Блажен, кто смелою десницей
Оковы плена сокрушит,
Кто плач Израиля сторицей
На притеснителях отмстит!

Кто в дом тирана меч и пламень
И смерть ужасную внесет!
И с ярким хохотом о камень
Его младенцев разобьет!

Это стихотворение — поэтическое переложение Н. М. Языковым Псалма 136:

Псалом Давиду Иеремием

1 На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом, внегда помянути нам Сиона.

Псалом Давида, через Иеремию

У рек Вавилонских там мы сели и заплакали, когда вспомнилось нам о Сионе.

2 На вербиих посреде eго обесихом органы наша.

2 На ивах посреди него повесили мы органы наши,

3 Яко тамо вопросиша ны пленшии нас о словесех песней и ведшии нас о пении: воспойте нам от песней Сионских

3 ибо там спросили нас пленившие нас о словах песен и уведшие нас – о пении: «Пропойте нам из песен Сионских».

4 Како воспоем песнь Господню на земли чуждей?

4 Как споём мы песнь Господню на земле чужой?

5 Аще забуду тебе, Иерусалиме, забвена буди десница моя.

5 Если забуду тебя, Иерусалим, пусть забыта будет десница моя!

6 Прильпни язык мой гортани моему, аще не помяну тебе, аще не предложу Иерусалима, яко в начале веселия моего.

6 Пусть прилипнет язык мой к гортани моей, если не вспомню тебя, если не поставлю Иерусалима в самом начале веселья моего.

7 Помяни, Господи, сыны Едомския, в день Иерусалимль глаголющыя: истощайте, истощайте до оснований eго.

7 Вспомни, Господи, сынов Эдома в день Иерусалима, говорящих: «Разоряйте, разоряйте до оснований его».

8 Дщи Вавилоня окаянная, блажен иже воздаст тебе воздаяние твое, еже воздала еси нам.

8 Дочь Вавилона злосчастная, блажен, кто воздаст тебе возмездие твоё, которым ты воздала нам;

9 Блажен иже имет и разбиет младенцы твоя о камень.

9 блажен, кто схватит и разобьёт младенцев твоих о камень!

Стихи о Иерусалиме

Стихи об Иерусалиме Илоны Лурье

Вечный город, каким его описывает израильская русскоязычная поэтесса из Бет-Шемеша Илона Лурье, таков, каким и должен быть, живущий, настоящий, легендарный и немного метафорический.

Иерусалим в ее поэзии — действительно, центр мира и точка отсчета души, образ, ставший реальностью и выраженный в рифмах очень достоверно, узнаваемо и, конечно же, возвышенно.

Так, строй стиха совпал с представлением о городе, продолжил его самоцельность и непредсказуемое продолжение в наши дни.

Надо было приехать в Страну, стать ее гражданином, учиться Еврейский университет, чтобы шаг за шагом в жизни и в слове ощущать себя иерусалимцем, что больше, чем топонимическая определенность.

Надо было сохранить пиетет перед поэзией, тронувшей сердце с юности, которая вдали от когда-то родного Минска зазвучала без акцента, однако, с любовью, с признанием приоритета Иерусалима над временем и пространством, надо всем и вся.

Мало сказать, что строфы Илоны Лурье есть гимн прекрасному месту бытия.

Да, гимн, естественно, но не только.

Это и признание в том, что приезд в Страну , возвращение в нее, восхождение — все вместе было правильным, хоть и непростым поступком.

Что душа поэта совпала с интонацией города и выразила его простодушно, трепетно и восторженно.

Как и должно было быть по сути своей.

Без банальности, вторичности и суеты.

Иерусалим в постижении его Илоной Лурье — сердечная привязанность и духовная кульминация, точка приложение сил и вдохновения. В том числе, и поэтического.

Новый год в Израиле

Еврейский новый год. И терпкий вкус граната,

И сладость меда, что чуть-чуть горчит.

Мы вечно правы, если виноваты,

Мы вечный Спорщик, вечный Пахарь, вечный Жид.

Мы вечный Эмигрант — всегда в дороге,

Так часто разбираем свой багаж,

И складываем вновь, и вновь тревога

Наш самый верный спутник. И пейзаж

Меняется так нестерпимо часто,

На разных языках мечтают мать и сын.

Мы сумасбродов избранная каста,

Мы чудаки с пеленок до седин.

Полоска узкая у кромки злого моря

Нам кажется прекрасною страной-

Мы там встречаем новый год, и зори

Там алою струятся пеленой.

Гранат

На открытой ладони гранат — совершенен как облако,

Благородным рубином таится загадка зерна.

Век осенни размеренный длится не коротко,

Скоротечною кажется только весна.

Под деревья упали игрушками елочными

Красно-бурых гранатов неправильной формы мячи.

Я к губам поднесу плод гранатовый солнечный,

И играют на нем заходящего солнца лучи.

С чем сравню я его терпкий вкус пусть с горчинкою?

… С жизнью в этой земле на краю тишины,

С ее ясным закатом и с вечною боли начинкой

От побывки короткой в предчувствии новой войны.

Так город мой застыл в своей тиши,

Что я другим его уже не помню.

В час утра позднего не встретишь ни души

На площадях, под арками и сводами.

И призрачен мой город и невесел,

Но до сих пор услышишь ненароком

Как запоют божественную песню

Два ангела на улице Пророков.

Как небытии, как во сне

Запах выжженных солнцем камней,

Сероватым золотом глина

Галилейского моря дна,

Узколистая тень оливы,

Да печального Иерусалима

Лютня ласковая слышна.

… И ничейно земли пастораль

Отзовется в беспомощном сердце-

Ему попросту некуда деться,

Не избыть вековую печаль.

Не люблю здешний алый восход.

Слишком свят твой напыщенный воздух,

Слишком часто желанен нам роздых

От смертельных твоих широт.

Слишком много всплеснувшихся рук

Закрывали от горя лица,

Слишком резали палец страницы

Книги Книг человеческих мук.

О земля, не родившая мира!

Отчего с такой жадной тоской,

Мы вдыхаем твой ветер сухой,

Твою тихую слушая лиру.

Торжествуй, бытия золотая реальность!

Забродившую память хлебни, как вино,

Азиатского неба пригожую ясность

Ненадолго укутай декабрьским сукном.

Верба моя, верба! Золотая Хадасса,

Мне бы петь тебя, петь. И небесного глаза

Мне б страшиться поболе. Но хмурый тот дуб

С желудевым сокровищем очень мне люб.

Он напомнит о родине грустной моей,

О прохладном мерцанье речных фонарей.

И о роще дубовой вдали над рекой,

О тетради, исписанной детской рукой.

Там далеко до неба, и близко до снега,

И опущено Времени жаркое веко.

Декабрь растекся лужицей сиреневой,

И улочек кривых набухли вены.

О боже мой, куда тебя я дену,

Левантовой зимы платок шагреневый.

Стихий раздолье нараспев поется,

Потрепанный молитвенник в руке,

Скиталец ветер плачет и смеется,

И по дворам несется налегке.

Февраль в Иерусалиме. Прощальный поклон зимы.

И в каждом полуденном блике будущий жар лета.

Сквозь обещанные непогоды в небо вглядываемся мы

И читаем простые вопросы и уклончивые ответы.

А говор ветра по-прежнему переполнен шипящими звуками.

И сбивчива речь его над скалами и оврагами пустырей.

По вечерам глядит город оврагами близорукими,

Желтыми глазами светяхщихся окон и батарей.

Мы провожаем зиму на станцию, и скоро ей уезжать

Туда, где остаются все зимы, мягки ли они, иль суровы.

Зимы наши уходят в космос под названием память,

Даже если мы сами к этому пока не готовы.

Иерусалимский февраль-перевертыш: то солнце, то снег,

То нежная радуга после грозы, то песок суховея.

И город похож на высокий, сухой брег,

Невидимой рекою омытый. Да не обмелеет.

На другие не похож

Тем, что он почти невидим,

Не приедешь, не найдешь.

Вверх по улице и вниз

Ночью пусто, утром тихо,

Не рисунок, а эскиз

Да скрипичное нытье,

Да ритмичная тарбука,

Да тугое забытье,

Вниз террасы, как ступени

В никуда, в овраг, во тьму,

Города гуляют тени,

Будто краски по холсту.

Не видать в наброске линий,

Тают времени черты,

Словно небеса просты.

Города

Печаль моя, Иерусалим.

Ты как ничейная невеста

Глядишься грустным и чужим.

И плакать над тобой и петь,

Как громкий шепот в каждом слове

Мне золото твое и медь.

Что клясться именем твоим

Со вкусом солнечных лучей?

Невидимый, не мой, ничей,

Печаль моя, Иерусалим.

Подборка подготовлена на основе сборника :

Илона Лурье. Зерна граната. Стихотворения.-Мосты культуры.Москва, 2004 Гешарим, Иерусалим, 5764.

Всего понравилось:0
Всего посещений: 2677

геопоэзия .ru

Раздел : Стихи об Израиле

А звёзд не счесть. Песчинок в море —

тоже. Только, Торе вторя,

Это нам нужно, не им.

Израиль — асфальт и пустыня. П.М.

Раздел: стихи о Иерусалиме, карты

mail: «ГеоПоэзия,» Copyright (C) 2005 — 2014

Хотя тема Стихи о Иерусалиме («А звёзд не счесть Песчинок в море -«) относится к вечным, понятие Стихи о Иерусалиме («тоже Только, Торе вторя,») не достаточно определено, ибо слововочитание Стихи о Иерусалиме («говорю: «Ершалаим!»») толкуется широко. Отрывки «Израиль один», как ранее и «Израиль нуль», с определённостью показывают: слова Стихи о Иерусалиме («Это нам нужно, не им») ещё ждут своих исследователей.

Стихи о Иерусалиме

И синий вол исполненный очей

С ними золотой орел не

Чей так светел взор незабываемый

Это стихотворение, созданное в 1972 году, автор назвал «Рай», и слова «Иерусалим» в нем нет. Однако первая его строфа перелагает ямбами образ, виденный Иоанном Богословом. Другим библейским подтекстом Волохонскому послужило еще одно Откровение – видение Б-жьей колесницы, описанное в 1-й главе книги пророка Иезекииля. Иезекииль (на иврите – Иехезкель) видел четырех неземных животных, облик которых напомнил ему льва, вола, орла и человека. Для нас чрезвычайно важно, что вопреки народным переиначиваниям этих стихов, произведение открывается мистическими словами: «Над небом голубым / Есть город золотой», а живописует Рай. Этот райский – наднебесный – город и есть то, что называется горним, иначе говоря – вышним, Иерусалимом, от старых русских слов горe&#769, то есть вверх, и дo&#769лу, то есть вниз. Стихотворение было написано Волохонским почти за два года до того, как у поэта появилась возможность увидеть земной, реальный город Иерусалим.

И снова я предлагаю совершить прыжок во времени, на сей раз в русское Средневековье. В памятниках древнерусской письменности не богослужебного ряда выделяется так называемая «литература хождений», созданная христианскими паломниками, посетившими Святую землю [4] . Одним из первых таких произведений считается «Житие и хождение Даниила, Русской земли игумена», датируемое XII веком. Другим важным сочинением является вписанная в XV веке в житие первого новгородского архиепископа Иоанна (жил в XII веке) легенда о том, как этот благочестивый духовник за одну ночь слетал на бесе в Иерусалим и обратно. Интересно, что преодолевший «в мгновение ока» огромное расстояние бес в Иерусалиме превращается в коня и неподвижно застывает перед церковью Воскресения, где молится архиепископ. Литература хождений представляет собой интереснейший конгломерат мифов и реальности. С одной стороны, она рассказывает о том, что «своими очами» видено и «своими ногами» хожено, вплоть до составления путеводителей и словесных карт, а с другой – наделяет Иерусалим и прочие святые места христианской и иудейской традиции неземными свойствами. Так, уже в советское время доказано, что топография древнерусского города Суздаля вторит топографии Иерусалима.

Исследователи «литературы хождений» выделили в этих произведениях типологические черты. Это, в первую очередь, безмерная удаленность места: Святой град Иерусалим лежит на краю света. Во-вторых, его отличает неземная красота, «чудная и дивная», «несказанная», «неописуемая», «несравненная». Все эти эпитеты в древнерусской литературе наделяют предмет описания высшими положительными качествами, а словоупотребление в описаниях Иерусалима вторит словоупотреблению в описаниях Рая: там и там цветут деревья, увешанные обильными плодами, чисты и сладки воды родников, разнообразна фауна. И Рай, и Иерусалим окружает высокая – «до неба» – стена-ограда, а у ворот стоит Страж, решающий, кому туда войти. И еще характерно: Иерусалим всегда залит ослепительным светом.

Если принять во внимание, что слово «Иерусалим», как и слово «Сион», еще в Танахе означало не только город или столицу Иудейского царства, но и всю Эрец Исроэл в целом, то уместно вспомнить сказку о козочке ивритского писателя Шмуэла-Йосефа Агнона (1888–1970). В письме к своему покровителю и издателю, меценату Залману Шокену Агнон, правда, аттестовал ее как историю для детей, однако в свете вышесказанного мы поймем, что писатель лукавил. На деле он принял литературную эстафету, выходящую из глуби времен, и дал свою версию райского архетипа Святой земли Израилевой:

И вот вышли они из пещеры и увидали: высокие горы, холмы, и деревья на них, и плоды наливные; ключ струится в горах – бьет живою водой; ветер легкий струится волной ароматов. Коза подошла к рожковому дереву, полному сладких, медовых плодов, – стала есть их и воду ручья попивать [5] .

Подобно герою древнерусского литературного памятника, герой сказочки Агнона тоже попал в Святую землю мистическим способом, правда, не на укрощенном бесе, но держась за веревочку, привязанную к хвосту козы, чье питательное молоко излечило его отца от кашля. И если архиепископ Иоанн слетал из Новгорода в Иерусалим и обратно за одну ночь, то в сказочке Агнона:

За веревку держась, мальчик вслед за козой в ту пещеру вошел. Шли и шли они, и проносились часы или дни. А козе был тот путь нипочем – всю дорогу виляла хвостом и только и знала, что блеять. День забрезжил вдруг – кончилась тьма.

Несмотря на то что мальчик и коза шли долго, внешне их путешествие во мраке таинственной пещеры выглядит как путь длиною в ночь. Я ни в коем случае не хочу сказать, что Агнон читал на церковно-славянском языке древний памятник и списал с него свою сказочку. Этого не было. Я всего лишь говорю об устойчивых мотивах, используемых в описаниях Иерусалима, Святой земли и способа попадания в этот земной Рай.

Вид на Золотые ворота.

Англия, гравюра XIX века.

Иерусалим, одновременно земной и небесный, превращается в устойчивую мифологему, и одним из признаков ее служит несуществующая в городе река. Так, в стихах Илоны Лурье, девочкой приехавшей в Иерусалим из Ленинграда, тот миф о реке рождается на стыке местных погодных явлений и поэзии Петербурга, где Невы державное теченье и берег чаще зовется брег:

то солнце, то снег,

То нежная радуга после грозы, то песок

И город похож на высокий, надменный

Невидимой рекою омытый.

А в стихах Бориса Пастернака «Гефсиманский сад» речь как будто идет о реальном водном потоке – источнике Кедрон , который в библейские времена вместе с искусственными, выкопанными вдоль его русла водоемами, поил жителей Иерусалима:

Мерцаньем звезд далеких безразлично

Был поворот дороги озарен.

Дорога шла вокруг горы Масличной,

Внизу под нею протекал Кедрон.

Лужайка обрывалась с половины.

За нею начинался Млечный путь.

Седые серебристые маслины

Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

В конце был чей-то сад, надел земельный.

Я остановилась на первой строке третьей строфы не случайно. Пастернак пишет стихами христианский сюжет – это Иисус возвращается в Иерусалим, чтобы принять смерть на кресте, но стихи современного поэта следуют канону древнего жанра «хождений». Реальная топография плавно переходит в небесную, не фиксируя вечно недостижимого горизонта – линии, где небо сходится с землей. В иерусалимских стихах Пастернака обрыв лужайки продолжается Млечным путем, и потому упоминание сада – в конце дороги – требует поясняющей ремарки: «надел земельный». Чтоб не подумали, что это – небесный сад, мистический Пардес, куда ходили четыре еврейских мудреца, о чем записано на 14-м листе талмудического трактата Хагига. Среди тех четырех был рабби Акива, и он-то и наставлял своих спутников, как вести себя на небесах:

Учат наши мудрецы: Четверо вошли в Пардес. Это были Бен Азай, Бен Зома, Ахер и рабби Акива. Сказал им рабби Акива: «Когда вы приблизитесь к камням прозрачного мрамора, не говорите: “Вода! Вода!”, ибо сказано: “говорящий ложное не устоит пред глазами Моими” (Псалмы, 101:7)».

Итак, на пути к небесному саду – ведь на иврите пардес означает «сад», но если озвучить это слово чуть иначе, например, Paradise, оно уже означает «Рай», – легко спутать камни с водой, и, видно, не случайно улицы Иерусалима порой текут рекою.

Наиболее красиво, по-моему, сказал об этом наш современник, житель Иерусалима Денис Соболев [8] , написавший роман под названием «Иерусалим». Заключительный эпизод книги датируется первыми годами XXI века, то есть его действие происходит совсем недавно, на нашей памяти:

Я пошел спать. Расстелил спальник и сразу же уснул… Сначала я спал без сновидений, но потом мне начали сниться какие-то тропинки, низкие сосны, мостовые, кусты каперса, узкие переулки Иерусалима, облицованные камнем. Я помню коричневую, чуть влажную землю под ногами и тротуары, мощенные булыжником; я долго блуждал среди них. А потом я вышел на дорогу, которая постепенно становилась все шире; мне показалось, что она ведет к башне Давида, Сионской горе и Бассейну султана, но, оглянувшись, я обнаружил, что у меня за спиной больше нет города. Чуть позже дорога незаметно развернулась вдоль каменистого склона, и я увидел перед собой, на той стороне долины, Иерусалим: его башни, стены, высокий воздух и прозрачное голубое небо этого города. Я не сразу понял, что изменилось; но его стены больше не были окрашены в желтоватый цвет иерусалимского камня; передо мною был белый город на холме – над долиной, по которой текла широкая, бурная река. «Река, – подумал я, и еще: – Я всегда думал, что в этом городе должна быть река». Дорога, по которой я шел, тонким солнечным лучом скользила в сторону белых стен города, превращаясь в широкий мост со стрельчатыми пролетами, поднятыми высоко над водой. Напротив меня, по ту сторону холодной пустоты, в голубом мареве счастья, озаренный солнечными лучами, стоял вечный, ускользающий и недосягаемый город Иерусалим [9] .

Завершить нашу беседу о том, как отражается двоящийся образ Вечного города в художественном слове, мне хочется еще одним архетипом. Его поэтичность особенно внятна тому, кто знает, что на иврите слово «город», а потому и любой городской топоним – женского рода. То есть на иврите Иерусалим – всегда «она». И не случайно богослов Иоанн «увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Б-га с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего». И так же не случайно впечатление молодой, пишущей по-русски иерусалимской поэтессы:

Печаль моя, Иерусалим…

Ты как ничейная невеста

Глядишься грустным и чужим [10] .

ЛЕХАИМ — ежемесячный литературно-публицистический журнал и издательство.

[1] Ср. «Ибо вот, Я творю новое небо и новую землю, и прежние уже не будут вспоминаемы… ибо вот, Я творю Иерусалим на веселье и народ его – для радости. И буду веселиться в Иерусалиме и радоваться от народа Своего» (Исайя, 65:17–19).

[2] Под Славой Б-жией понимается особое сияние, присущее Творцу, от которого первоначально получил свет наш мир в первый день творения и который позже, в четвертый день творения, был заменен на свет астрономических светил, каковым мы и пользуемся.

[3] Анри Волохонский родился в 1936 году в Ленинграде, в 1974 году поселился в Израиле, а лет двадцать назад – в Париже. Цит. по: А. Волохонский. Стихотворения. США: Ann Arbor, Эрмитаж, 1983. С. 156 (сохранена пунктуация автора).

[4] Пользуюсь работой М.В. Рождественской: Образ Святой Земли в древнерусской литературе. По материалам конференции, подготовленной и проведенной Центром восточнохристианской культуры в октябре 1991 года. http://palomnic.org/ bibl_lit/drev/r/

[5] Ш.-Й. Агнон. Жила-была козочка. Пер. с иврита П. Криксунов // Отцы и дети, № 30: Еврейская литература. http://www.judaicaru.org/mekorhaim/avot.html Небезынтересно, что Агнон написал эту сказку в январе 1925 года, после того, как в октябре 1924-го снова приехал в Страну Израиля, на этот раз навсегда. В письме к жене он сообщал: «Открою тебе по секрету, что я написал шесть (подчеркнуто в подлиннике) прелестных сказок Я думаю, такая плодовитость связана со Святым градом Иерусалимом. Ни на мгновенье я не испытываю тут скуки, а главное – благодаря произведениям здешней земли, ибо природа пробуждается к новой жизни, а с природой и я». (Ш.-Й. Агнон. Эстерляйн якирати. Письма к жене. Иерусалим – Тель-Авив: Шокен, 1983, с. 55, на иврите.)

[6] И. Лурье. Зерна граната. Стихотворения. Jerusalem: Gesharim; М.: Мосты культуры, 2004. С. 100.

[7] Стихотворение 1946 года, позднее включенное автором в роман как стихи Юрия Живаго.

[8] Денис Соболев родился в Ленинграде в 1971 году, в Израиле с 1991-го. Занимается английским модернизмом и общей теорией литературы, преподает в Хайфском университете.

[9] Д. Соболев. Иерусалим. Роман. Ростов-на-Дону: Феникс, 2005. С. 443–444.

[10] И. Лурье. Зерна граната. С. 115. Напомню, что слово «печаль» по-русски традиционно означало «заботу», то, о чем человек выбирает себе попеченье. Ср. у Окуджавы об Арбате: «ты моя печаль».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector