Сашка — Лермонтов М

Наш век смешон и жалок — всё пиши
Ему про казни, цепи да изгнанья,
Про темные волнения души,
И только слышишь муки да страданья.
Такие вещи очень хороши
Тому, кто мало спит, кто думать любит,
Кто дни свои в воспоминаньях губит.
Впадал я прежде в эту слабость сам
И видел от нее лишь вред глазам,
Но нынче я не тот уж, как бывало, —
Пою, смеюсь. Герой мой — добрый малый.

Он был мой друг. С ним я не знал хлопот,
С ним чувствами и деньгами делился;
Он брал на месяц, отдавал чрез год,
Но я за то нимало не сердился
И поступал не лучше в свой черед.
Печален ли, бывало, тотчас скажет,
Когда же весел, счастлив — глаз не кажет.
Не раз от скуки он свои мечты
Мне поверял и говорил мне «ты»;
Хвалил во мне, что прочие хвалили,
И был мой вечный визави в кадрили.

Он был мой друг. Уж нет таких друзей.
Мир сердцу твоему, мой милый Саша!
Пусть спит оно в земле чужих полей,
Не тронуто никем, как дружба наша
В немом кладбище памяти моей.
Ты умер, как и многие, без шума,
Но с твердостью. Таинственная дума
Еще блуждала на челе твоем,
Когда глаза сомкнулись вечным сном;
И то, что ты сказал перед кончиной,
Из слушавших не понял ни единый.

И было ль то привет стране родной,
Названье ли оставленного друга,
Или тоска по жизни молодой,
Иль просто крик последнего недуга —
Как разгадать? Что может в час такой
Наполнить сердце, жившее так много
И так недолго с смутною тревогой?
Один лишь друг умел тебя понять
И ныне может, должен рассказать
Твои мечты, дела и приключенья —
Глупцам в забаву, мудрым в поученье.

Будь терпелив, читатель милый мой!
Кто б ни был ты: внук Евы иль Адама,
Разумник ли, шалун ли молодой, —
Картина будет; это — только рама!
От правил, утвержденных стариной,
Не отступлю — я уважаю строго
Всех стариков, а их теперь так много.
Не правда ль, кто не стар в осьмнадцать лет,
Тот, верно, не видал людей и свет,
О наслажденьях знает лишь по слухам
И предан был учителям да мукам.

Герой наш был москвич, и потому
Я враг Неве и невскому туману.
Там (я весь мир в свидетели возьму)
Веселье вредно русскому карману,
Занятья вредны русскому уму.
Там жизнь грязна, пуста и молчалива,
Как плоский берег Финского залива.
Москва — не то: покуда я живу,
Клянусь, друзья, не разлюбить Москву.
Там я впервые в дни надежд и счастья
Был болен от любви и любострастья.

Москва, Москва. люблю тебя, как сын,
Как русский, — сильно, пламенно и нежно!
Люблю священный блеск твоих седин
И этот Кремль зубчатый, безмятежный.
Напрасно думал чуждый властелин
С тобой, столетним русским великаном,
Померяться главою. и обманом
Тебя низвергнуть. Тщетно поражал
Тебя пришлец: ты вздрогнул — он упал!
Вселенная замолкла. Величавый,
Один ты жив, наследник нашей славы.

Ты жив. Ты жив, и каждый камень твой —
Заветное преданье поколений.
Бывало, я у башни угловой
Сижу в тени, и солнца луч осенний
Играет с мохом в трещине сырой,
И из гнезда, прикрытого карнизом,
Касатки вылетают, верхом, низом
Кружатся, вьются, чуждые людей.
И я, так полный волею страстей,
Завидовал их жизни безызвестной,
Как упованье вольной поднебесной.

Я не философ — боже сохрани! —
И не мечтатель. За полетом пташки
Я не гонюсь, хотя в былые дни
Не вовсе чужд был глупой сей замашки.
Ну, муза, — ну, скорее, — разверни
Запачканный листок свой подорожный.
Не завирайся, — тут зоил безбожный.
Куда теперь нам ехать из Кремля?
Ворот ведь много, велика земля!
Куда? «На Пресню погоняй, извозчик!»
— «Старуха, прочь. Сворачивай, разносчик!»

Луна катится в зимних облаках,
Как щит варяжский или сыр голландской.
Сравненье дерзко, но люблю я страх
Все дерзости, по вольности дворянской.
Спокойствия рачитель на часах
У будки пробудился, восклицая:
«Кто едет?» — «Муза!» — «Что за черт!
Какая?»
Ответа нет. Но вот уже пруды.
Белеет мост, по сторонам сады
Под инеем пушистым спят унылы;
Луна сребрит железные перилы.

Гуляка праздный, пьяный молодец,
С осанкой важной, в фризовой шинели,
Держась за них, бредет — и вот конец
Перилам. «Всё направо!» Заскрипели
Полозья по сугробам, как резец
По мрамору. Лачуги, цепью длинной
Мелькая мимо, кланяются чинно.
Вдали мелькнул знакомый огонек.
«Держи к воротам. Стой, — сугроб глубок.
Пойдем по снегу, муза, только тише
И платье подними как можно выше».

Калитка — скрып. Двор темен. По доскам
Идти неловко. Вот насилу сени
И лестница, но снегом по местам
Занесена. Дрожащие ступени
Грозят мгновенно изменить ногам.
Взошли. Толкнули дверь — и свет огарка
Ударил в очи. Толстая кухарка,
Прищурясь, заграждает путь гостям
И вопрошает: «Что угодно вам?»
И, услыхав ответ красноречивый,
Захлопнув дверь, бранится неучтиво.

Но, несмотря на это, мы взойдем:
Вы знаете, для музы и поэта,
Как для хромого беса, каждый дом
Имеет вход особый: ни секрета,
Ни запрещенья нет для нас ни в чем.
У столика, в одном углу светлицы,
Сидели две. девицы — не девицы.
Красавицы. названье тут как раз.
Чем выгодней, узнать прошу я вас
От наших дам, в деревне и столице
Красавицею быть или девицей?

Красавицы сидели за столом,
Раскладывая карты, и гадали
О будущем. И ум их видел в нем
Надежды (то, что мы и все видали).
Свеча горела трепетным огнем,
И часто, вспыхнув, луч ее мгновенный
Вдруг обливал и потолок и стены.
В углу переднем фольга образов
Тогда меняла тысячу цветов
И верба, наклоненная над ними,
Блистала вдруг листами золотыми.

Одна из них (красавиц) не вполне
Была прекрасна, но зато другая.
О, мы таких видали лишь во сне,
И то заснув — о небесах мечтая!
Слегка головку приклонив к стене
И устремив на столик взор прилежный,
Она сидела несколько небрежно.
В ответ на речь подруги иногда
Из уст ее пустое «нет» иль «да»
Едва скользило, если предсказанья
Премудрой карты стоили вниманья.

Она была затейливо мила,
Как польская затейливая панна,
Но вместе с этим гордый вид чела
Казался ей приличен. Как Сусанна,
Она б на суд неправедный пошла
С лицом холодным и спокойным взором, —
Такая смесь не может быть укором.
В том вы должны поверить мне в кредит,
Тем боле что отец ее был жид,
А мать (как помню) полька из-под Праги.
И лжи тут нет, как в том, что мы — варяги.

Когда Суворов Прагу осаждал,
Ее отец служил у нас шпионом,
И раз, как он украдкою гулял
В мундире польском вдоль по бастионам,
Неловкий выстрел в лоб ему попал.
И многие, вздохнув, сказали: «Жалкой,
Несчастный жид — он умер не под палкой!»
Его жена пять месяцев спустя
Произвела на божий свет дитя,
Хорошенькую Тирзу. Имя это
Дано по воле одного корнета.

Под рубищем простым она росла
В невежестве, как травка полевая
Прохожим не замечена, — ни зла,
Ни гордой добродетели не зная.
Но час настал — пора любви пришла.
Какой-то смертный ей сказал два слова:
Она в объятья божества земного
Упала, но увы, прошло дней шесть,
Уж полубог успел ей надоесть;
И с этих пор, чтоб избежать ошибки,
Она дарила всем свои улыбки.

Мечты любви умчались, как туман.
Свобода стала ей всего дороже.
Обманом сердце платит за обман
(Я так слыхал, и вы слыхали тоже).
В ее лице характер южных стран
Изображался резко. Не наемный
Огонь горел в очах; без цели, томно,
Покрыты светлой влагой, иногда
Они блуждали, как порой звезда
По небесам блуждает — и, конечно,
Был это знак тоски немой, сердечной.

Безвестная печаль сменялась вдруг
Какою-то веселостью недужной.
(Дай бог, чтоб всех томил такой недуг!)
Волной вставала грудь, и пламень южный
В ланитах рделся, белый полукруг
Зубов жемчужных быстро открывался;
Головка поднималась, развивался
Душистый локон, и на лик младой
Катился, лоснясь, черною струей;
И ножка, разрезвясь, не зная плена,
Бесстыдно обнажалась до колена.

Когда шалунья навзничь на кровать,
Шутя, смеясь, роскошно упадала,
Не спорю, мудрено ее понять, —
Она сама себя не понимала, —
Ей было трудно сердцу приказать,
Как баловню-ребенку. Надо было
Кому-нибудь с неведомою силой
Явиться и приветливой душой
Его согреть. Явился ли герой
Или вотще остался ожидаем —
Всё это мы со временем узнаем.

Теперь к ее подруге перейдем,
Чтоб выполнить начатую картину.
Они недавно жили тут вдвоем,
Но души их сливались во едину
И мысли их встречалися во всем.
О, если б знали, сколько в этом званье
Сердец отличных, добрых! Но вниманье
Увлечено блистаньем модных дам.
Вздыхая, мы бежим по их следам.
Увы, друзья, а наведите справки,
Вся прелесть их. в кредит из модной лавки!

Она была свежа, бела, кругла,
Как снежный шарик; щеки, грудь и шея,
Когда она смеялась или шла,
Дрожали сладострастно; не краснея,
Она на жертву прихоти несла
Свои красы. Широко и неловко
На ней сидела юбка, но плутовка
Поднять умела грудь, открыть плечо,
Ласкать умела буйно, горячо
И, хитро передразнивая чувства,
Слыла царицей своего искусства.

Она звалась Варюшею. Но я
Желал бы ей другое дать названье:
Скажу ль, при этом имени, друзья,
В груди моей шипит воспоминанье,
Как под ногой прижатая змея,
И ползает, как та среди развалин,
По жилам сердца. Я тогда печален,
Сердит, молчу или браню весь дом
И рад прибить за слово чубуком.
Итак, для избежанья зла, мы нашу
Варюшу здесь перекрестим в Парашу.

Увы, минувших лет безумный сон
Со смехом повторить не смеет лира!
Живой водой печали окроплен,
Как труп давно застывшего вампира,
Грозя перстом, поднялся молча он.
И мысль к нему прикована. Ужели
В моей груди изгладить не успели
Столь много лет и столько мук иных —
Волшебный стан и пару глаз больших?
(Хоть, признаюсь вам, разбирая строго,
Получше их видал я после много.)

Да, много лет и много горьких мук
С тех пор отяготело надо мною,
Но первого восторга чудный звук
В груди не умирает, — и порою,
Сквозь облако забот, когда недуг
Мой слабый ум томит неугомонно,
Ее глаза мне светят благосклонно.
Так в час ночной, когда гроза шумит
И бродят облака, — звезда горит
В дали эфирной, не боясь их злости,
И шлет свои лучи на землю в гости.

Пред нагоревшей сальною свечой
Красавицы, раздумавшись, сидели,
И заставлял их вздрагивать порой
Унылый свист играющей метели.
И, как и вам, читатель милый мой,
Им стало скучно. Вот, наместо знака
Условного, залаяла собака,
И у калитки брякнуло кольцо.
Вот чей-то голос. Идут на крыльцо.
Параша потянулась и зевнула
Так, что едва не бухнулась со стула,

А Тирза быстро выбежала вон;
Открылась дверь. В плаще, закидан снегом,
Явился гость. Насмешливый поклон
Отвесил и, как будто долгим бегом
Или волненьем был он утомлен,
Упал на стул. Заботливой рукою
Сняла Параша плащ, потом другою
Стряхнула иней с шелковых кудрей
Пришельца. Видно, нравился он ей.
Всё нравится, что молодо, красиво
И в чем мы видим прибыль особливо.

Он ловок был, со вкусом был одет,
Изящно был причесан и так дале.
На пальцах перстни изливали свет,
И галстук надушен был, как на бале.
Ему едва ли было двадцать лет,
Но бледностью казалися покрыты
Его чело и нежные ланиты, —
Не знаю, мук ли то последних след,
Но мне давно знаком был этот цвет, —
И на устах его, опасней жала
Змеи, насмешка вечная блуждала.

Заметно было в нем, что с ранних дней
В кругу хорошем, то есть в модном свете,
Он обжился, что часть своих ночей
Он убивал бесплодно на паркете
И что другую тратил не умней.
В глазах его открытых, но печальных,
Нашли бы вы без наблюдений дальных
Презренье, гордость; хоть он не был горд,
Как глупый турок иль богатый лорд,
Но всё-таки себя в числе двуногих
Он почитал умнее очень многих.

Борьба рождает гордость. Воевать
С людскими предрассудками труднее,
Чем тигров и медведей поражать
Иль со штыком на вражьей батарее
За белый крестик жизнью рисковать.
Клянусь, иметь великий надо гений,
Чтоб разом сбросить цепь предубеждений,
Как сбросил бы я платье, если б вдруг
Из севера всевышний сделал юг.
Но ныне нас противное пугает:
Неаполь мерзнет, а Нева не тает.

Да кто же этот гость. Pardon1, сейчас.
Рассеянность. Monsieur2, рекомендую:
Герой мой, друг мой — Сашка. Жаль для вас,
Что случай свел в минуту вас такую
И в этом месте. Верьте, я не раз
Ему твердил, что эти посещенья
О нем дадут весьма дурное мненье.
Я говорил, — он слушал, он был весь
Вниманье. Глядь, а вечером уж здесь.
И я нашел, что мне его исправить
Труднее в прозе, чем в стихах прославить.

Герой мой Сашка тихо развязал
Свой галстук. «Сашка» — старое названье!
Но «Сашка» тот печати не видал,
И, недозревший, он угас в изгнанье.
Мой Сашка меж друзей своих не знал
Другого имя — дурно ль, хорошо ли,
Разуверять друзей не в нашей воле.
Он галстук снял, рассеянно перстом
Провел по лбу, поморщился, потом
Спросил: «Где Тирза?» — «Дома». — «Что ж не видно
Ее?» — «Уснула». — «Как ей спать не стыдно!»

Поэмы » Черкесы

Уж в горах солнце исчезает,
В долинах всюду мертвый сон,
Заря, блистая, угасает,
Вдали гудит протяжный звон,
Покрыто мглой туманно поле,
Зарница блещет в небесах,
В долинах стад не видно боле,
Лишь серны скачут на холмах.
И серый волк бежит чрез горы;
Его свирепо блещут взоры.
В тени развесистых дубов
Влезает он в свою берлогу.
За ним бежит через дорогу
С ружьем охотник, пара псов
На сворах рвутся с нетерпенья;
Все тихо; и в глуши лесов
Не слышно жалобного пенья
Пустынной иволги; лишь там
Весенний ветерок играет,
Перелетая по кустам;
В глуши кукушка занывает;
И на дупле как тень сидит
Полночный ворон и кричит.
Меж диких скал крутит, сверкает
Подале Терек за горой;
Высокий берег подмывает,
Крутяся, пеною седой.

Одето небо черной мглою,
В тумане месяц чуть блестит;
Лишь на сухих скалах травою
Полночный ветер шевелит.
На холмах маяки блистают;
Там стражи русские стоят;
Их копья острые блестят;
Друг друга громко окликают:
«Не спи, казак, во тьме ночной;
Чеченцы ходят за рекой!»
Но вот они стрелу пускают,
Взвилась! — и падает казак
С окровавленного кургана;
В очах его смертельный мрак:
Ему не зреть родного Дона,
Ни милых сердцу, ни семью:
Он жизнь окончил здесь свою.

В густом лесу видна поляна,
Чуть освещенная луной,
Мелькают, будто из тумана,
Огни на крепости большой.
Вдруг слышен шорох за кустами,
Въезжают несколько людей;
Обкинув все кругом очами,
Они слезают с лошадей.
На каждом шашка, за плечами
Ружье заряжено висит,
Два пистолета, борзы кони;
По бурке на седле лежит.
Огонь черкесы зажигают,
И все садятся тут кругом;
Привязанные к деревам
В лесу кони траву щипают,
Клубится дым, огонь трещит,
Кругом поляна вся блестит.

Один черкес одет в кольчугу,
Из серебра его наряд,
Уздени вкруг него сидят;
Другие ж все лежат по лугу.
Иные чистят шашки остры
Иль навостряют стрелы быстры.
Кругом все тихо, все молчит.
Восстал вдруг князь и говорит:
«Черкесы, мой народ военный,
Готовы будьте всякий час,
На жертву смерти — смерти славной
Не всяк достоин здесь из вас.
Взгляните: в крепости высокой
В цепях, в тюрьме, мой брат сидит,
В печали, в скорби, одинокой,
Его спасу иль мне не жить.

Вчера я спал под хладной мглой
И вдруг увидел будто брата,
Что он стоял передо мной —
И мне сказал: «Минуты трата,
И я погиб, — спаси меня»;
Но призрак легкий вдруг сокрылся;
С сырой земли поднялся я;
Его спасти я устремился;
И вот ищу и ночь и день;
И призрак легкий не являлся
С тех пор, как брата бледна тень
Меня звала, и я старался
Его избавитьот оков;
И я на смерть всегда готов!
Теперь, клянуся Магометом,
Клянусь, клянуся целым светом.
Настал неизбежимый час,
Для русских смерть или мученье
Иль мне взглянуть в последний раз
На ярко солнце восхожденье».
Умолкнул князь. И все трикратно
Повторили его слова:
«Погибнуть русским невозвратно
Иль с тела свалится глава».

Восток, алея, пламенеет,
И день заботливый светлеет.
Уже в селах кричит петух;
Уж месяц в облаке потух.
Денница, тихо поднимаясь,
Златит холмы и тихий бор;
И юный луч, со тьмой сражаясь,
Вдруг показался из-за гор.
Колосья в поле под серпами
Ложатся желтыми рядами.
Все утром дышит; ветерок
Играет в Тереке на волнах,
Вздымает зыблемый песок.
Свод неба синий тих и чист;
Прохлада с речки повевает,
Прелестный запах юный лист
С весенней свежестью сливает.
Везде, кругом сгустился лес,
Повсюду тихое молчанье;
Струей, сквозь темный свод древес
Прокравшись, дневное сиянье
Верхи и корни золотит.
Лишь ветра тихим дуновеньем
Сорван листок летит, блестит,
Смущая тишину паденьем.

Но вот, приметя свет дневной,
Черкесы на коней садятся,
Быстрее стрел по лесу мчатся,
Как пчел неутомимый рой,
Сокрылися в тени густой.

Готовые школьные сочинения

Коллекция шпаргалок школьных сочинений. Здесь вы найдете шпору по литературе и русскому языку.

Пересказ содержания поэмы Лермонтова «Сашка»

Ближе всего «Сашка» связан с «юнкерскими» поэмами Лермонтова. Но фривольный рассказ о похождениях героя осложнен теперь развернутым изображением его духовной жизни, а также образом рассказчика, очень близкого главному герою, но вместе с тем. и отличного от него. Строго говоря, именно рассказчик находится в центре поэмы, Сашка же играет скорее подчиненную роль. Они — друзья. Дружба их основана на родственности характеров. Рассказчик с негодованием фиксирует пошлость и лицемерие большинства общества. Для него немыслимо

  • …трудясь, как глупая овца,
  • В рядах дворянства, с рабским униженьем,
  • Прикрыв мундиром сердце подлеца,
  • Искать чинов, мирясь с людским презреньем,
  • И поклоняться немцам до конца…
  • В таком обществе он обречен на индивидуалистический бунт:
  • Я для добра был прежде гибнуть рад,
  • Но за добро платили мне презреньем;
  • Я пробежал пороков длинный ряд
  • И пресыщен был горьким наслажденьем…
  • Тогда я хладно посмотрел назад:
  • Как с свежего рисунка, сгладил краску
  • С картины прошлых дней, вздохнул и маску
  • Надел, и буйным смехом заглушил
  • Слова глупцов, и дерзко их казнил
  • И, грубо пробуждая их беспечность,
  • Насмешливо указывал на вечность.

Первая строфа «Сашки» близка к последней, 53-й строфе «Тамбовской казначейши» и содержит антиромантическую декларацию. Как и в «Тамбовской казначейше», все повествование в «Сашке» выдержано в ироническом тоне. Так же многочисленны лирические отступления и авторские ремарки, та же разговорная интонация повествования, поддержанная своеобразной одиннадцатистрочной строфой (ававассддее). Речь характеризуется сочетанием высокого и подчеркнутого в своей необычности низкого слога: луна «как щит варяжский или сыр голландской. Сравненье дерзко, но люблю я страх Все дерзости, по вольности дворянской»; «И люстры отражались в зеркалах, как звезды в луже» и т. п. Во всем этом сказывается близость стилю шуточных поэм Пушкина, его «Евгению Онегину», к «Сашке» Полежаева, который здесь прямо упоминается.

И Сашка «был рожден под гибельной звездой. С желаньями безбрежными как. вечность».

И он столкнулся с жестокой и бездушной действительностью. И он ушел в себя — «И тайных мук его никто не ведал». «В глазах его открытых, но печальных, Нашли бы вы без наблюдений дальних Прозренье, гордость; хоть он не был горд, Как глупый турок иль богатый лорд, Но все-таки себя в числе двуногих Он почитал умнее очень многих». И Сашка — здесь возникает мотив «Демона» и тотчас же иронически снимается — ненавидел весь окружающий мир: «О, если б мог он, в молнию одет, Одним ударом весь разрушить свет. Но к счастию для вас, читатель милый, Он не был одарен подобной силой». Сашка отличается от рассказчика, от демонической натуры, отсутствием трагизма, большей непосредственностью и неугасшей склонностью к земным радостям.

Дружеское, даже любовное и вместе с тем ироническое отношение к Сашке порождает скептический тон рассказчика и тогда, когда он говорит о себе самом. Но этот скепсис свободен от нигилизма. Поэма выходит за рамки внутренних переживаний героя в социальную действительность. Беззащитность крепостных рабов в эпизодах с Маврушей раскрывает бесчеловечность самого института крепостничества. Образ арапа Зафира дает повод вспомнить утерянную им свободу:

  • Когда и он на берегу Гвинеи
  • Имел родной шалаш, жену, пшено
  • И ожерелье красное на шее,
  • И мало ли. О, там он был звено
  • В цепи семей счастливых.

Демократические мотивы ощутимы в трактовке образов Тирзы и Параши. Светскому обществу противопоставлены своей душевной чистотой эти «девицы — не девицы… Красавицы… названье тут как раз!» «О, если б знали, сколько в этом званье сердец отличных, добрых!» Такое гуманистическое изображение «этого звания», прямо противоположное тому, какое было в «юнкерских» поэмах Лермонтова, получит широкое распространение в демократической литературе середины века (Соня Мармела-дова Достоевского, например) и особенно в революционно-демократической литературе («Еду ли ночью…» Некрасова, «Что делать?» Чернышевского).

Вражда к социальному, а не только моральному рабству, глубокий гуманизм сливаются у Лермонтова с подлинным, непоказным, патриотизмом: «Москва, Москва. Люблю тебя как сын, Как русский — сильно, пламенно и нежно!» Выраженное здесь горячее чувство любви к отечеству явно перекликается с пафосом стихотворения «Родина» при всей эмоциональной сдержанности логически раскрываемой в нем мысли.

Реалистическая установка повести, смягчение трагедийности, ирония и скепсис по отношению к окружающему обществу, да и к противостоящему ему герою, полусерьезное признание значимости земных радостей, вражда к крепостничеству и ко всякому иному угнетению, симпатии к людям, стоящим за пределами общества, искренняя любовь к родине — все это свидетельствует о попытках поэта освободиться от демонизма, о процессе преодоления его. Таково значение «Сашки» в развитии творчества Лермонтова.

Стихотворения Михаила Лермонтова для детей

Эти стихотворения подойдут для более взрослых детей (от 7 лет). Стихотворения Лермонтова входят в обязательную школьную программу изучения литературы. Поэтому детям, уже знакомым с некоторыми его стихотворениями, будет значительно легче на уроках чтения.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: