19 октября (Пушкин)

← Цветы последние милей 19 октября
автор Александр Сергеевич Пушкин (1799—1837)
Из письма к Вяземскому (В глуши…) →
См. Стихотворения 1825 . Источник: РВБ (1959-62)

19 октября

Роняет лес багряный свой убор, [1]
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день как будто поневоле
И скроется за край окружных гор.
Пылай, камин, в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук.

Печален я: со мною друга нет,
С кем долгую запил бы я разлуку,
Кому бы мог пожать от сердца руку
И пожелать весёлых много лет.
Я пью один; вотще воображенье
Вокруг меня товарищей зовет;
Знакомое не слышно приближенье,
И милого душа моя не ждет.

Я пью один, и на брегах Невы
Меня друзья сегодня именуют.
Но многие ль и там из вас пируют?
Ещё кого не досчитались вы?
Кто изменил пленительной привычке?
Кого от вас увлек холодный свет?
Чей глас умолк на братской перекличке?
Кто не пришел? Кого меж вами нет?

Он не пришел, кудрявый наш певец,
С огнём в очах, с гитарой сладкогласной:
Под миртами Италии прекрасной
Он тихо спит, и дружеский резец
Не начертал над русскою могилой
Слов несколько на языке родном,
Чтоб некогда нашёл привет унылый
Сын севера, бродя в краю чужом.

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лед полунощных морей?
Счастливый путь. С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О волн и бурь любимое дитя!

Ты сохранил в блуждающей судьбе
Прекрасных лет первоначальны нравы:
Лицейский шум, лицейские забавы
Средь бурных волн мечталися тебе;
Ты простирал из-за моря нам руку,
Ты нас одних в младой душе носил
И повторял: «На долгую разлуку
Нас тайный рок, быть может, осудил!»

Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он как душа неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.

Из края в край преследуем грозой,
Запутанный в сетях судьбы суровой,
Я с трепетом на лоно дружбы новой,
Устав, приник ласкающей главой.
С мольбой моей печальной и мятежной,
С доверчивой надеждой первых лет,
Друзьям иным душой предался нежной;
Но горек был небратский их привет.

И ныне здесь, в забытой сей глуши,
В обители пустынных вьюг и хлада,
Мне сладкая готовилась отрада:
Троих из вас, друзей моей души,
Здесь обнял я. Поэта дом опальный,
О Пущин мой, ты первый посетил;
Ты усладил изгнанья день печальный,
Ты в день его лицея превратил.

Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,
Хвала тебе — фортуны блеск холодный
Не изменил души твоей свободной:
Всё тот же ты для чести и друзей.
Нам разный путь судьбой назначен строгой;
Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:
Но невзначай проселочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись.

Когда постиг меня судьбины гнев,
Для всех чужой, как сирота бездомный,
Под бурею главой поник я томной
И ждал тебя, вещун пермесских дев,
И ты пришёл, сын лени вдохновенный,
О Дельвиг мой: твой голос пробудил
Сердечный жар, так долго усыпленный,
И бодро я судьбу благословил.

С младенчества дух песен в нас горел,
И дивное волненье мы познали;
С младенчества две музы к нам летали,
И сладок был их лаской наш удел:
Но я любил уже рукоплесканья,
Ты, гордый, пел для муз и для души;
Свой дар как жизнь я тратил без вниманья,
Ты гений свой воспитывал в тиши.

Служенье муз не терпит суеты;
Прекрасное должно быть величаво:
Но юность нам советует лукаво,
И шумные нас радуют мечты.
Опомнимся — но поздно! и уныло
Глядим назад, следов не видя там.
Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,
Мой брат родной по музе, по судьбам?

Пора, пора! душевных наших мук
Не стоит мир; оставим заблужденья!
Сокроем жизнь под сень уединенья!
Я жду тебя, мой запоздалый друг —
Приди; огнём волшебного рассказа
Сердечные преданья оживи;
Поговорим о бурных днях Кавказа,
О Шиллере, о славе, о любви.

Пора и мне. пируйте, о друзья!
Предчувствую отрадное свиданье;
Запомните ж поэта предсказанье:
Промчится год, и с вами снова я,
Исполнится завет моих мечтаний;
Промчится год, и я явлюся к вам!
О сколько слёз и сколько восклицаний,
И сколько чаш, подъятых к небесам!

И первую полней, друзья, полней!
И всю до дна в честь нашего союза!
Благослови, ликующая муза,
Благослови: да здравствует лицей!
Наставникам, хранившим юность нашу,
Всем честию, и мёртвым и живым,
К устам подъяв признательную чашу,
Не помня зла, за благо воздадим.

Полней, полней! и, сердцем возгоря,
Опять до дна, до капли выпивайте!
Но за кого? о други, угадайте.
Ура, наш царь! так! выпьем за царя.
Он человек! им властвует мгновенье.
Он раб молвы, сомнений и страстей;
Простим ему неправое гоненье:
Он взял Париж, он основал лицей.

Пируйте же, пока ещё мы тут!
Увы, наш круг час от часу редеет;
Кто в гробе спит, кто, дальный, сиротеет;
Судьба глядит, мы вянем; дни бегут;
Невидимо склоняясь и хладея,
Мы близимся к началу своему.
Кому из нас под старость день лицея
Торжествовать придется одному?

Несчастный друг! средь новых поколений
Докучный гость и лишний, и чужой,
Он вспомнит нас и дни соединений,
Закрыв глаза дрожащею рукой.
Пускай же он с отрадой хоть печальной
Тогда сей день за чашей проведёт,
Как ныне я, затворник ваш опальный,
Его провел без горя и забот.

Примечания

  1. ↑ 19 октября — день основания лицея, постоянно отмечавшийся лицеистами первого выпуска.

Он не пришел, кудрявый наш певец — Корсаков, Николай Александрович, композитор, умерший 26 сентября 1820 г. во Флоренции.

Чужих небес любовник беспокойный — Матюшкин, Федор Федорович (1799—1872), моряк; он был в это время уже в третьем плаванье, кругосветном.

На долгую разлуку. — перифраз заключительных стихов «Прощальной песни воспитанников царскосельского лицея» Дельвига:

Судьба на вечную разлуку,
Быть может, здесь сроднила нас.
Стихи Друзьям иным душой предался нежной, // Но горек был небратский их привет говорят о предательской дружбе Ф. Толстого и других в 1820 г. (см. прим. к стих. «Эпиграмма» — «В жизни мрачной и презренной. » — т. 1), а затем А. Н. Раевского (см. выше, «Коварность»).

О Пущин мой, ты первый посетил. — Пущин приезжал к Пушкину в Михайловское на один день, 11 января 1825 г. Он рассказал позднее об этом посещении в своих «Записках о Пушкине».

Ты, Горчаков. — А. М. Горчаков встретился с Пушкиным у своего дяди, А. Н. Пещурова, в имении Лямоново, недалеко от Михайловского, летом 1825 г.

О Дельвиг мой. — Дельвиг гостил у Пушкина в Михайловском в апреле 1825 г.

Скажи, Вильгельм. — Кюхельбекер.

Несчастный друг. — пережил всех товарищей по выпуску А. М. Горчаков, умерший в возрасте 84 лет.

В первоначальной беловой редакции были строфы, которые Пушкин не ввел в окончательный текст; после стиха «Минутное забвенье горьких мук. » (строфа 1):

Товарищи! сегодня праздник наш.
Заветный срок! сегодня там, далече,
На пир любви, на сладостное вече
Стеклися вы при звоне мирных чаш. —
Вы собрались, мгновенно молодея,
Усталый дух в минувшем обновить,
Поговорить на языке лицея
И с жизнью вновь свободно пошалить.

На пир любви душой стремлюся я.
Вот вижу вас, вот милых обнимаю.
Я праздника порядок учреждаю.
Я вдохновен, о, слушайте, друзья:
Чтоб тридцать мест нас ожидали снова!
Садитеся, как вы садились там,
Когда места в тени святого крова
Отличие предписывало нам.

Спартанскою душой пленяя нас,
Воспитанный суровою Минервой,
Пускай опять Вальховский сядет первый,
Последним я, иль Брольо, иль Данзас.
Но многие не явятся меж нами.
Пускай, друзья, пустеет место их.
Они придут: конечно, над водами
Иль на холме под сенью лип густых

Они твердят томительный урок,
Или роман украдкой пожирают,
Или стихи влюбленные слагают,
И позабыт полуденный звонок.
Они придут! — за праздные приборы
Усядутся; напенят свой стакан,
В нестройный хор сольются разговоры,
И загремит веселый наш пеан.

После стиха «Ты в день его лицея превратил» (строфа 9) следует строфа о И. В. Малиновском:

Что ж я тебя не встретил тут же с ним,
Ты, наш казак и пылкий и незлобный,
Зачем и ты моей сени надгробной
Не озарил присутствием своим?
Мы вспомнили б, как Вакху приносили
Безмолвную мы жертву в первый раз,
Как мы впервой все трое полюбили,
Наперсники, товарищи проказ.

Все трое полюбили — Пушкин, Пущин и Малиновский влюбились в Е. П. Бакунину (см. прим. к стих. «Осеннее утро» — т. 1).

После стиха «Он взял Париж, он основал лицей» (строфа 17) следовало:

Куницыну дань сердца и вина!
Он создал нас, он воспитал наш пламень,
Поставлен им краеугольный камень,
Им чистая лампада возжена.
Наставникам, хранившим юность нашу,
Всем честию — и мертвым и живым,
К устам подняв признательную чашу,
Не помня зла, за благо воздадим.

Куницын, Александр Петрович — преподаватель «нравственных и политических наук» в Царскосельском лицее, один из самых любимых и уважаемых профессоров Пушкина, известный своими передовыми убеждениями. (Т. Ц.)

Выпуск 153

Романс Георгия Свиридова «Роняет лес багряный свой убор» — философский, с глубоким психологическим подтекстом, что выражено и в суровости музыкального языка и в скупости красок.

Композитор сумел передать в музыке ощущение мрачного состояния души Александра Пушкина, сосланного в село Михайловское. Здесь, 19 октября 1825 года поэт и создает это стихотворение; назвав его «19 октября». Традиционно именно в этот день его друзья по лицею собирались вместе, празднуя день открытия Царскосельского лицея – 19 октября 1811 года. Обычно они вспоминали всех тех, кто с ними закончил учебу и кого жизнь, приласкав, выдвинула, для кого уже окончилась, а кого, как Пушкина, подвергла испытаниям. И вот один, в Михайловском, Пушкин пишет в этот день стихотворение, отдав должное в нем многим из тех, с кем делил радость и беды юности, печалясь о невозможности быть с друзьями-однокашниками в Петербурге.

Композитор Георгий Свиридов взял из стихов Александра Пушкина лишь несколько строф, создав романс редкой глубины и правдивости…

Итак, звучит запись романса «Роняет лес багряный свой убор». Поет Анатолий Соловьяненко.

Фонограмма из аудиофонда
Краснодарской краевой универсальной
библиотеки имени Александра Сергеевича Пушкина

Тексты других выпусков радиопередачи
«200 лучших записей на стихи Александра Сергеевича Пушкина»:

Пушкин А — Стихи (чит. М.Козаков — записи разных лет)

Александр Сергеевич Пушкин

стихотворения
читает Михаил КОЗАКОВ

Пластинка 1
Записи разных лет

Сторона 1 — 20.50

«В ТЕ ДНИ, КОГДА В САДАХ ЛИЦЕЯ. »
(отрывок из восьмой главы «Евгения Онегина»)
ПЕВЕЦ
КОКЕТКЕ МЕЧТАТЕЛЮ
«ПРОСТИШЬ ЛИ МНЕ РЕВНИВЫЕ МЕЧТЫ. »
ТЫ И ВЫ
ПРИЗНАНИЕ
«НЕТ, Я НЕ ДОРОЖУ МЯТЕЖНЫМ НАСЛАЖДЕНЬЕМ»
ЖЕЛАНИЕ СЛАВЫ
«Я ВАС ЛЮБИЛ: ЛЮБОВЬ ЕЩЕ, БЫТЬ МОЖЕТ. »
«КАКОВ Я ПРЕЖДЕ БЫЛ, ТАКОВ И НЫНЕ Я. »
«НА ХОЛМАХ ГРУЗИИ ЛЕЖИТ НОЧНАЯ МГЛА. »
«НЕ ПОЙ, КРАСАВИЦА, ПРИ МНЕ…»
«КОГДА В ОБЪЯТИЯ МОИ. »
К ••• («НЕТ, НЕТ, НЕ ДОЛЖЕН Я НЕ СМЕЮ. НЕ МОГУ. »)
«ПОРА, МОЯ ДРУГ, ПОРА!
ПОКОЯ СЕРДЦЕ ПРОСИТ. »

Стороне 2 — 21.40
«ВЕСНА. ВЕСНА. ПОРА ЛЮБВИ. »
«МНЕ ВАС НЕ ЖАЛЬ, ГОДА ВЕСНЫ МОЕЙ. »
НОЧЬ
К А. П. КЕРН
(«Я ПОМНЮ ЧУДНОЕ МГНОВЕНЬЕ. »)
«ШУМИТ КУСТАРНИК— НА УТЕС»
«КАК БЫСТРО В ПОЛЕ, ВКРУГ ОТКРЫТОМ..»
«ЗИМА, ЧТО ДЕЛАТЬ НАМ В ДЕРЕВНЕ! Я ВСТРЕЧАЮ. »
ЗИМНИЙ ВЕЧЕР
19 ОКТЯБРЯ
(«РОНЯЕТ ЛЕС БАГРЯНЫЙ СВОЙ УБОР.-»)
«В ТЕ ДНИ. КОГДА В САДАХ ЛИЦЕЯ…»
(отрывок ив восьмой главы «Евгения Онегина»)

Стороне 1 — 22-20
ПОЭТ
СТИХИ, СОЧИНЕННЫЕ НОЧЬЮ ВО ВРЕМЯ БЕССОННИЦЫ
ЗАКЛИНАНИЕ
ВАКХИЧЕСКАЯ ПЕСНЯ
ДЕСЯТАЯ ЗАПОВЕДЬ
ХРИСТОС ВОСКРЕС
«ИНОЙ ИМЕЛ МОЮ АГЛАЮ…»
«СВАТ ИВАН, КАК ЛИТЬ МЫ СТАНЕМ…»
ГУСАР
ЭЛЕГИЯ («БЕЗУМНЫХ ЛЕТ УГАСШЕЕ ВЕСЕЛЬЕ…»)
«БРОЖУ ЛИ Я ВДОЛЬ УЛИЦ ШУМНЫХ…»
ИЗ ПИНДЕМОНТИ
«Я ПАМЯТНИК СЕБЕ ВОЗДВИГ НЕРУКОТВОРНЫЙ…»

Сторона 2 — 23.10
ЗИМНЕЕ УТРО
ТУЧА
КАВКАЗ
ОБВАЛ
AНЧAP
МОНАСТЫРЬ НА КАЗБЕКЕ
«КОГДА ПОРОЙ ВОСПОМИНАНЬЕ…»
ОСЕНЬ (отрывок)
«ЖИЛ НА СВЕТЕ РЫЦАРЬ БЕДНЫЙ… »
ДОРОЖНЫЕ ЖАЛОБЫ
БЕСЫ
«ДАР НАПРАСНЫЙ, ДАР СЛУЧАЙНЫЙ…»
ПРОРОК

Редактор Н. Кислова

На двух пластинках Этого альбома — пятьдесят два пушкинских стихотворных текста.
Здесь в причудливом, на первый взгляд, произвольном сочетании переплелись все периоды корот¬кой жизни и гениального творчества, «В те дни, когда в садах Лицея» — это Болдино, 1830 год; следом стихотворение, написанное на «полжизни раньше», — лицейский «Певец» («Слыхалиль вы. »); затем — «Кокетке», юг, 1821 год; далее 1818-й, 1823-й, 1828-й, 1826-й… Больше всего, почти половина стихов, записанных на этой пластинке, — все же из Болдинской осени (1830) и двух предшествующих ей лет (возможно, именно Пушкин этого времени наибо¬лее близок артисту-чтецу). Впрочем, хронологический калейдоскоп доказывает также, что не следует уж слишком увлекаться датировками: ведь настоящий поэт пишет стихотворение «всю жизнь» и только заканчивает его в какой-то определенный день; и часто мотив, родившийся в садах Лицея, переписывается и дописывается среди Михайловских рощ или нижегородских степей».
Мотивы, темы, чувства пятидесяти двух стихотворений: здесь разнообразие поражающее, и как ни привыкаем к нему, — все же не привыкнем никогда!
«Весна, весна. » и «Буря мглою. », «Лицейские друзья» и «Рыцарь бедный», «На холмах Грузии» и «. что делать нам в деревне?» Любовь смиренная и неистовая, любовь неразделенная и взаимная, детская и «на закате печальном. ». М. Козаков, конечно, старается представить, соединить крайности: пушкинские шедевры, стихи столь же непохожие, сколь единые — трагическое «Заклинание», светлая «вакхическая песнь», озорная «Десятая заповедь», в народном стиле «Сват Иван, как пить мы станем» и — «горний ангелов полет. »
Из двух новых пушкинских пластинок М. Козакова первая — при всей причудливости, взвихренности, ее логики может быть условно названа любовь, пластинка вторая — поэт, пророк.
Понятно, другой мастер художественного слова отобрал бы на месте М. Козакова другие пушкинские стихи, расположил бы их не в том порядке — и был бы прав, если бы оставался постоянно верен Пушкину и себе. Личность исполнителя, актера всегда, таким образом вступает (как ни страшно это звучит) в своеобразное соавторство с гением — и две опасности, как бы две пропасти угрожают «дерзновенному»: одна — это фамильярность, дурная субъективность, подмена и вследствие того «отмена» Пушкина чрезмерной претензией артиста. Другая — не менее опасная крайность — болезнь восторга, при¬митивная коленопреклоненность, стремление к тому самоуничижению, которое по-другому оскорбляет гения, как в первой крайности, — подменяет высокое уважение чувством фальшивым, сторонним; и опять — пушкинского голоса не слышно…
Если же автор, артист верен Пушкину и себе — тогда происходит чудо, большее или меньшее, но чудо: для тысяч слушателей или зрителей открывается неожиданная истина, что они Пушкина… не чита¬ли или «почти не читали»…
Это относится и к таким сверхизвестным стихам, как
«Я помню чудное мгновенье» или «Памятник» (часто читаемым, куда реже понимаемым), и к стихам менее популярным: между прочим, несколько сочине¬ний Пушкина, благодаря искусству М. Козакова, кажется, вообще впервые звучат на пластинке («Кокетке», «мечтателю», «Нет, я не дорожу », «Каков я прежде был», «Шумит кустарник… на утес…», «Как быстро в поле…», «Десятая заповедь», «Христос воскрес», «Иной имел мою Аглаю», «Из Пиндемоити»). Часть этих стихотворений находится в стороне от привычных чтецких, эстрадных тропок; Пушкин столь широк и многообразен, что нередко пугает своих почитателей; тем больше заслуга артиста, который смело устремляется к Пушкину непрочитанному.
Как странно, неправдоподобно, чтобы не был известен самый читаемый, любимейший поэт, если мгновенно раскупаются не только любые издания его сочинений, но и самые «скучные» о нем исследования. И все же он существует, непрочитанный первый поэт; может быть, именно оттого, что первый, оттого, что знал — «слух обо мне пройдет по всей Руси великой, и назовет меня всяк сущий в ней язык». Предсказание сбылось, но услышать, назвать — это ведь только первый этап постижения, необходимое рас¬пространение вширь, за которым обязательно потребуется и вглубь! И тогда приходят годы, когда миллионам читателей, особенно молодым, пора, например, узнать, что существуют краткие, однотомные собрания Пушкина, есть полные десятитомники и, наконец, самое полное, «большое» академическое из¬дание; настает время, когда, встретив пушкинское письмо, прозу или стих по-французски, читатель их не пропустит, но найдет в нужном месте тот перевод или комментарий, который так много откроет. Мы уж не говорим о замечательных черновиках поэта, где видно движение его мысли, а порою — ост¬рые, яркие образы и строки, которые за пределами окончательного текста не оттого, что не совершен¬ны — скорее как раз от большого совершенства, невозможного для печати по цензурным или личным соображениям.
Наконец, неоконченные сочинения, фрагменты стихов, имеющие большую, своеобразную ценность. Именно «неоконченные стихи» и составляют часть текстов, впервые озвученных М. Козаковым. Незавершенность их — это красота драгоценного обломка, прелесть алмаза, пусть и не ставшего бриллиантом…
Пушкинские замыслы, «незримый рой гостей», были столь богаты, что не умещались в годы, отведенные судьбою их создателю. Оставленные строфы будто сохранили горячее прикосновение гения, который отошел «на минуту», но не успел возвратиться…
Порою же — как знать? — поэт, может быть, нарочно не доканчивал стихов; он был большой мастер «вдруг» обрывать рассказ, прекрасно понимая таинственную, притягивающую прелесть отсутствующего финала. В черновике повести «Выстрел», например, в самый напряженный момент (когда Сильвио уезжает, чтобы Отомстить графу-обидчику) Пушкин сначала написал «окончание утеряно», но потом все же сжалился над читателем.
Михаил Козаков один из первых понял целостность, прелесть незавершенных пушкинских стихотво¬рений — и смело поместил их посреди отделанных, напечатанных сочинений.
Так, точным, глубоко продуманным отбором стихотворений Козаков учит своих слушателей читать Пушкина — размышлять над тем, на что он обращает их внимание: легким подчеркиванием, улыбкой, спокойным отсутствием эффекта. Артист учит удивляться. Удивляться, наверное, давно знакомым текстам; тому, как раньше не задумывались над одним, не чувствовали другого.
Но главное оружие Козакова — голос, манера чтения, прелесть и гармония самого звучания стихов. Осо¬бая музыкальность артиста открывает возможность максимального сближения высокой поэзии с ее ближайшей родственницей — музыкой (порою вспоминается «поющий» греческий гекзаметр); звучит та особая речевая мелодия, без которой нет «прелести живых стихов» и которая, может быть, сильнее всего объединяет десятки разных пушкинских стихотворений в один блистательный «хорал»: сотни строк, начиная с первой «В те дни, когда а садах Лицея,.» и до последней — «Глаголом жги сердца людей».
И туг-то мы в который раз с благодарностью ощущаем — сколь таинственен и бесконечен Пушкин.

«19 октября» А. Пушкин

Роняет лес багряный свой убор,
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день как будто поневоле
И скроется за край окружных гор.
Пылай, камин, в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук.

Печален я: со мною друга нет,
С кем долгую запил бы я разлуку,
Кому бы мог пожать от сердца руку
И пожелать веселых много лет.
Я пью один; вотще воображенье
Вокруг меня товарищей зовет;
Знакомое не слышно приближенье,
И милого душа моя не ждет.

Я пью один, и на брегах Невы
Меня друзья сегодня именуют…
Но многие ль и там из вас пируют?
Еще кого не досчитались вы?
Кто изменил пленительной привычке?
Кого от вас увлек холодный свет?
Чей глас умолк на братской перекличке?
Кто не пришел? Кого меж вами нет?

Он не пришел, кудрявый наш певец,
С огнем в очах, с гитарой сладкогласной:
Под миртами Италии прекрасной
Он тихо спит, и дружеский резец
Не начертал над русскою могилой
Слов несколько на языке родном,
Чтоб некогда нашел привет унылый
Сын севера, бродя в краю чужом.

Сидишь ли ты в кругу своих друзей,
Чужих небес любовник беспокойный?
Иль снова ты проходишь тропик знойный
И вечный лед полунощных морей?
Счастливый путь. С лицейского порога
Ты на корабль перешагнул шутя,
И с той поры в морях твоя дорога,
О волн и бурь любимое дитя!

Ты сохранил в блуждающей судьбе
Прекрасных лет первоначальны нравы:
Лицейский шум, лицейские забавы
Средь бурных волн мечталися тебе;
Ты простирал из-за моря нам руку,
Ты нас одних в младой душе носил
И повторял: «На долгую разлуку
Нас тайный рок, быть может, осудил!»

Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он как душа неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.

Из края в край преследуем грозой,
Запутанный в сетях судьбы суровой,
Я с трепетом на лоно дружбы новой,
Устав, приник ласкающей главой…
С мольбой моей печальной и мятежной,
С доверчивой надеждой первых лет,
Друзьям иным душой предался нежной;
Но горек был небратский их привет.

И ныне здесь, в забытой сей глуши,
В обители пустынных вьюг и хлада,
Мне сладкая готовилась отрада:
Троих из вас, друзей моей души,
Здесь обнял я. Поэта дом опальный,
О Пущин мой, ты первый посетил;
Ты усладил изгнанья день печальный,
Ты в день его лицея превратил.

Ты, Горчаков, счастливец с первых дней,
Хвала тебе — фортуны блеск холодный
Не изменил души твоей свободной:
Все тот же ты для чести и друзей.
Нам разный путь судьбой назначен строгой;
Ступая в жизнь, мы быстро разошлись:
Но невзначай проселочной дорогой
Мы встретились и братски обнялись.

Когда постиг меня судьбины гнев,
Для всех чужой, как сирота бездомный,
Под бурею главой поник я томной
И ждал тебя, вещун пермесских дев,
И ты пришел, сын лени вдохновенный,
О Дельвиг мой: твой голос пробудил
Сердечный жар, так долго усыпленный,
И бодро я судьбу благословил.

С младенчества дух песен в нас горел,
И дивное волненье мы познали;
С младенчества две музы к нам летали,
И сладок был их лаской наш удел:
Но я любил уже рукоплесканья,
Ты, гордый, пел для муз и для души;
Свой дар как жизнь я тратил без вниманья,
Ты гений свой воспитывал в тиши.

Служенье муз не терпит суеты;
Прекрасное должно быть величаво:
Но юность нам советует лукаво,
И шумные нас радуют мечты…
Опомнимся — но поздно! и уныло
Глядим назад, следов не видя там.
Скажи, Вильгельм, не то ль и с нами было,
Мой брат родной по музе, по судьбам?

Пора, пора! душевных наших мук
Не стоит мир; оставим заблужденья!
Сокроем жизнь под сень уединенья!
Я жду тебя, мой запоздалый друг —
Приди; огнем волшебного рассказа
Сердечные преданья оживи;
Поговорим о бурных днях Кавказа,
О Шиллере, о славе, о любви.

Пора и мне… пируйте, о друзья!
Предчувствую отрадное свиданье;
Запомните ж поэта предсказанье:
Промчится год, и с вами снова я,
Исполнится завет моих мечтаний;
Промчится год, и я явлюся к вам!
О сколько слез и сколько восклицаний,
И сколько чаш, подъятых к небесам!

И первую полней, друзья, полней!
И всю до дна в честь нашего союза!
Благослови, ликующая муза,
Благослови: да здравствует лицей!
Наставникам, хранившим юность нашу,
Всем честию, и мертвым и живым,
К устам подъяв признательную чашу,
Не помня зла, за благо воздадим.

Полней, полней! и, сердцем возгоря,
Опять до дна, до капли выпивайте!
Но за кого? о други, угадайте…
Ура, наш царь! так! выпьем за царя.
Он человек! им властвует мгновенье.
Он раб молвы, сомнений и страстей;
Простим ему неправое гоненье:
Он взял Париж, он основал лицей.

Пируйте же, пока еще мы тут!
Увы, наш круг час от часу редеет;
Кто в гробе спит, кто, дальный, сиротеет;
Судьба глядит, мы вянем; дни бегут;
Невидимо склоняясь и хладея,
Мы близимся к началу своему…
Кому из нас под старость день лицея
Торжествовать придется одному?

Несчастный друг! средь новых поколений
Докучный гость и лишний, и чужой,
Он вспомнит нас и дни соединений,
Закрыв глаза дрожащею рукой…
Пускай же он с отрадой хоть печальной
Тогда сей день за чашей проведет,
Как ныне я, затворник ваш опальный,
Его провел без горя и забот.

Дата создания: 1825 г.

Анализ стихотворения Пушкина «19 октября»

В 1817 году Александр Пушкин блестяще окончил Царскосельский лицей. Во время прощального бала друзья-лицеисты постановили, что каждый год 19 октября, в день открытия этого учебного заведения, они будут собираться вместе, чтобы вспомнить о своей беспечной юности.

Эта традиция на протяжении многих лет соблюдалась неукоснительно. Однако жизнь разбросала вчерашних лицеистов по всему миру. В 1825 году Пушкин, сосланный за неуважение к царю и вольнодумство в родовое поместье Михайловское, не смог присутствовать на встрече выпускников, однако прислал своим друзьям стихотворное письмо, которое было торжественно зачитано присутствующим. К этому моменту Александр Пушкин уже снискал славу одного из самых талантливых и дерзких поэтов современности. Тем не менее, это не помешало ему с глубоким уважением относится к друзьям, которые хоть и не стали выдающимися поэтами, но, несомненно, обладали блестящими литературными способностями. Вспоминая тех, с кем на протяжении шести лет пришлось делить все радости и горести, поэт в стихотворении «19 октября» с сожалением отмечает, что многих верных товарищей уже нет в живых. Другие же по различным причинам не смогли присоединиться к тем, кто в этот день пирует «на берегах Невы». Но этому есть веские оправдания, так как судьба нередко преподносит своим баловням сюрпризы, которые нужно воспринимать если не с благодарностью, то хотя бы с пониманием.

Поэт отмечает, что в этот вечер он пьет один, отдавая дань уважения своим друзьям, которых по-прежнему любит и помнит, и которые платят ему взаимностью. «Друзья мои, прекрасен наш союз!», — восклицает автор, утверждая, что никакие повороты судьбы не способны разрушить ту душевную близость, которая возникла когда-то между лицеистами и сохранилась на долгие годы. При этом Пушкин благодарить своих друзей, которые вопреки здравому смыслу и в ущерб собственной репутации все же пренебрегли общественным мнением и навестили поэта, находящегося в изгнании. «Троих из вас, друзей моей души, я обнял здесь», — пишет поэт. Именно эти встречи с Пущиным, Горчаковым и Дельвигом заставили поэта более философски воспринимать удары судьбы и не отказываться от своего призвания. И бесконечные беседы с друзьями натолкнули Пушкина на мысль о том, что «служенье муз не терпит суеты». Поэтому к своему вынужденному заточению поэт стал относиться с определенной долей иронии и благодарности, так как получил великолепную возможность посвятить все свое время творчеству и переосмыслению жизни. Именно в Михайловском Пушкиным было создано множество великолепных произведений, которые сегодня по праву считаются классикой русской литературы.

Обращаясь к друзьям-лицеистам, поэт предсказывает, что ровно через год он вновь поднимет вместе с ними бокал с вином, чтобы отметить столь памятную дату. Это пророчество действительно сбывается. Равно как фразы о том, что в следующий раз за одним столом соберется гораздо меньше выпускников, становятся вещими. Буквально через два месяца после написания стихотворения «19 октября» произойдет восстание декабристов, которое круто изменить жизнь многих друзей поэта. Словно бы предчувствуя это, Пушкин обращается к тем, кому суждено отправиться в ссылку и на каторгу, с напутствием вспомнить «нас и дни соединений, закрыв глаза дрожащею рукой». По мнению поэта, эта «печальная отрада» позволит тем, кого не будет рядом, мысленно поднять бокалы и провозгласить традиционный тост за непоколебимую мужскую дружбу. И хотя бы один день провести в ладу и гармонии с этим жестоким миром «как ныне я, затворник ваш опальный, его провел без горя и забот».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector