Стих пророк лермонтов слушать

Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.

Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу
Как птицы, даром божьей пищи;

Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.

Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
С улыбкою самолюбивой:

«Смотрите: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился c нами:
Глупец, хотел уверить нас,
Что бог гласит его устами!

Смотрите ж, дети, на него:
Как он угрюм и худ и бледен!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!»

Пророк (Лермонтов)

← Морская царевна Пророк («С тех пор как Вечный Судия…»)
автор Михаил Юрьевич Лермонтов (1814—1841)
«Нет, не тебя так пылко я люблю…» →
См. Стихотворения 1841 . Дата создания: 1841, опубл.: 1844 [1] . Источник: Лермонтов М. Ю. Полное собрание стихотворений в 2 томах. — Л.: Советский писатель. Ленинградское отделение, 1989. — Т. 2. Стихотворения и поэмы. 1837—1841. — С. 85. • № 423 (ПСС 1989)

Авторские и издательские редакции текста [ править ]

  • Пророк («С-тех-пор как Вечный Судия…») // Стихотворения Лермонтова. IV. СПб. 1844 (дореформенная орфография)
  • Пророк («С тех пор как Вечный Судия…») // Полное собрание стихотворений в 2 т., 1989. Т.2
  • Пророк («С тех пор как Вечный Судия…») // Полное собрание стихотворений в 2 т., 1989. Т.2 (ВТ)


С тех пор как Вечный Судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.

Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья —
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.

Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром Божьей пищи.

Завет Предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная.
И звёзды слушают меня,
Лучами радостно играя.

Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
С улыбкою самолюбивой:

«Смотрите: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился с нами:
Глупец, хотел уверить нас,
Что Бог гласит его устами!

Смотрите ж, дети, на него:
Как он угрюм, и худ, и бледен!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!»

Примечания [ править ]

  1. ↑ Впервые — в журнале «Отечественные записки», 1844, том XXXII, № 2, отд. I, с. 197.

Пророк (стр. 212, 306) Печатается по беловому автографу — ГПБ, собрание рукописей Лермонтова, № 12 (записная книжка, подаренная Лермонтову В. Ф. Одоевским), лл. 13 об.—14. Черновой автограф карандашом — там же, лл. 23 об.—24 (лл. 2 об.—3 с другого конца книжки). Впервые опубликовано в «Отеч. записках» (1844, т. 32, № 2, отд. I, стр. 197). Датируется маем — началом июля 1841 года по положению в записной книжке. Лермонтовский «Пророк» является своеобразным продолжением стихотворения Пушкина под тем же заглавием. Если Пушкин ставит вопрос об огромном общественном значении поэта и поэзии, то Лермонтов говорит уже о печальной судьбе поэта-гражданина, осмелившегося выступить с критикой общественных порядков. Белинский писал: «. стихотворение „Пророк“ принадлежит к лучшим созданиям Лермонтова и есть последнее (по времени) его произведение. Какая глубина мысли, какая страшная энергия выражения! Таких стихов долго, долго не дождаться России. » (Белинский, т. 8, 1907, стр. 430). См. также примечание к стихотворению «Утес» (стр. 359).

Примечания. — Авт.: Т. П. Голованова, Г. А. Лапкина, А. Н. Михайлова // Лермонтов М. Ю. Сочинения: В 6 т. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1954—1957. Т. 2. Стихотворения, 1832—1841. — 1954. — С. 311—379. Источник: Электронная публикация: ФЭБ

423. ОЗ. 1844, № 2. — — Печ. по автографу ГПБ. Черн. автограф — ГПБ. Лермонтов продолжил здесь пушкинскую тему («Пророк», 1826 г.). Возможно, последние строки ст-ния Лермонтова были полемическим ответом на евангельское изречение из Апостола Павла, выписанное В. Ф. Одоевским для Лермонтова перед его отъездом на Кавказ в Зап. книжку: «Держитеся любве, ревнуйте же к дарам духовным да пророчествуете. Любовь же николи отпадает» (Заборова. С. 188).

Найдич Э. Э. Примечания // Лермонтов М. Ю. Полное собрание стихотворений: В 2 т. — Л.: Сов. писатель. Ленингр. отд-ние, 1989. Т. 2. Стихотворения и поэмы. — 1989. — С. 597—657. Источник: Электронная публикация: ФЭБ

Содержание стихотворения Лермонтова «Пророк»

«Пророк», написанный в 1841 году, — одно из самых последних стихотворений Лермонтова, его поэтическое прощание и завещание. А начало его творческого пути, принесшее ему известность и славу, но в то же время и определившее дальнейший «тернистый путь»,- это стихотворение «Смерть поэта» 1837 года, утверждающее святость для России «дивного гения» Пушкина и бросающее гневное обвинение палачам «Свободы, Гения и Славы».

Так сошлись начала и концы в творчестве Лермонтова, так сам поэт протянул связующую нить от поэзии Пушкина к своему творчеству. Оба они заложили основу того особого понимания искусства и миссии поэта, которое отличает русскую литературу. «Поэт в России — больше, чем поэт», он — Пророк. Но что мы вкладываем в это слово, определяющее истинного поэта? Что видел в поэте-пророке каждый из двух гениев русской литературы — Пушкин и Лермонтов?

Безусловно, «Пророк» Лермонтова сознательно продолжает пушкинского «Пророка», написанного в 1826 году. Даже последовательность библейских книг, вдохновивших поэтов, именно такова: книга Пророка Иеремии, на которую ориентирован лермонтовский «Пророк», следует за книгой Пророка Исайи, видение которого составляет сюжетно-образную основу стихотворения Пушкина. Более того, лермонтовское стихотворение начинается со строк, рисующих Пророка в той ситуации, в которой закончил свое стихотворение Пушкин:

Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей.

С тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка.

Остановимся на этих словах Лермонтова — ведь дальше все будет не так, как предполагал пушкинский пророк. Почему — вот главный вопрос, который возникает при чтении «Пророка» Лермонтова. Что же произошло? Люди не поняли и не приняли пророка, потому что в их очах лишь «страницы злобы и порока»? Или же сам пророк оказался не способен исполнить великую миссию, возложенную на него? Но тогда стал бы Лермонтов для русской литературы тем, чем он является? Ведь недаром назвал его Мережковский «поэтом сверхчеловечества», а может быть, еще точнее — «ночным светилом русской поэзии». А Пушкин давно уже признан «солнцем русской поэзии». Не в этом ли лежит сходство и различие двух поэтов-пророков?

Может быть, но, к сожалению, судьбы их в чем-то схожи. Погиб «невольник чести» Пушкин, «пал, оклеветанный молвой»; погиб одинокий и непонятый Лермонтов, презираемый и изгоняемый отовсюду пророк, побиваемый каменьями. Но ведь сказано: «Нет пророка в своем отечестве». Не в этом ли дело? Ведь и Пушкину довелось уже после его «Пророка» столкнуться с судом «черни тупой», которая не может и не хочет принимать слово Высшей истины — оно «жжет» сердце, бередит и тревожит душу. Но Пушкину присуще уникальное чувство гармонии и равновесия, которое всегда позволяло ему сохранить «покой и волю», вне зависимости от внешних условий жизни. И итог его закономерен:

Веленью Божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспоривай глупца.

Но не таков Лермонтов: его страстная, мятущаяся душа не знает покоя, «из пламя и света рожденное слово» жжет и стремится воспламенить других «железным стихом, облитым горечью и злостью». Как показательна с этой точки зрения тематическая рифма в «Пророке»: «ученья» — «каменья»! Каменья брошены в непризнанного пророка, но и он «дерзко» бросает «им в глаза железный стих». Даже в ритмике двух стихотворений, несмотря на одинаковый размер — четырехстопный ямб с пиррихием, — явно чувствуется разница. Пушкинское звучит плавно, величаво, торжественно, что поддерживается высокой лексикой, изобилующей славянизмами, и особым фонетическим строем с преобладанием звонких согласных и гласного «широкого пространства» — [о]. В лермонтовском «Пророке» больше взрывных согласных («посыпал пеплом», «бежал», «в пустыне»), что создает определенную напряженность и прерывистость звучания, а акцентировка на гласном «у» создает печальную, тоскливую интонацию: «и вот в пустыне я живу», «как он угрюм и худ и бледен».

Да, лермонтовского пророка ждет печаль и тоска, и путь его создает как бы обратное движение по сравнению с пушкинским пророком. Тот из «пустыни мрачной», преобразованный и вдохновленный Божественным словом, идет с надеждой к людям. Лермонтовский пророк, наоборот, принявшись поначалу с энтузиазмом «провозглашать» «любви и правды чистые ученья», вынужден «посыпав пеплом главу» бежать из городов — опять в пустыню. Но стоит задуматься, идет ли здесь речь об одной и той же пустыне или в это слово вложены разные понятия?

Пушкинский пророк оказывается в пустыне, «духовной жаждою томим». Это пустыня духа, не наполненного Божественным содержанием, которое одно только и может утолить его жажду, а потому пустыня в пушкинском стихотворении не имеет прямого пространственного значения. В библейском смысле пустыня — это символ страдания и очищения. Недаром здесь и только здесь поэту может явиться посланец Неба — «шестикрылый серафим», который производит страшные, болезненные, но необходимые для будущего рождения пророка преобразования поэта, а «перепутье» — это символ духовного поиска.

Иначе обстоит дело у Лермонтова. Как и в написанном в том же году стихотворении «Выхожу один я на дорогу. », пустыня здесь имеет два семантических признака. С одной стороны, это пространство, противостоящее городу, людскому поселению и всему миру созданного человеком зла. С другой стороны, это слово несет в себе значение открытого, большого пространства, имеет признак бескрайности. Именно в пустыне лермонтовский пророк, живя, «как птицы, даром божьей пищи», тоже получает своеобразное утоление жажды — того, чего он был лишен в городе, -общения. Его не слушали люди в городе, но в пустыне, пространстве, где сохраняется «завет предвечного», ему не только «тварь покорна . земная», но его слушают звезды, «лучами радостно играя». Эта же ситуация «общения» повторяется в стихотворении «Выхожу один я на дорогу. »: одиночеству поэта в мире людей противостоит единение со всем мирозданием.

Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,
И звезда с звездою говорит.

Становясь участником этого диалога, поэт обретает гармонию, свободу и покой. Но в «Пророке» ему этого не дано найти — он, несмотря ни на что, должен нести свой крест, должен выполнять свою тяжкую миссию:

Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
С улыбкою самолюбивой:
«Смотрите: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился с нами.
Глупец, хотел уверить нас,
Что Бог гласит его устами»

Кажется, ситуация осталась прежней: пророка презирают, ему не верят, подвергают осмеянию. А сам он: остался ли он прежним? И да, и нет. Он сохраняет верность своему призванию и предназначению, но нет в нем уже былой гордости и самонадеянности, убежденности в своем «всеведенье», стремления «провозглашать» высшую истину. Может быть, в том и была его ошибка, что божественный огонь «любви и правда.!», «чистые ученья» нельзя «дерзко бросать» в глаза людям?

Пророческое служение бывает разным, и путь у каждого пророка свой. Но главное для любого из пророков — хранить свято «завет предвечного» и несмотря ни на что нести его людям. Когда-то Лермонтов задавался вопросом:

Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк?
Иль никогда на голос мщенья
Из золотых ножон не вырвешь свой клинок,
Покрытый ржавчиной презренья?

Пророк «проснулся», но теперь он стал мудрее: людской род несовершенен, и пороки, и злоба присущи ему; но есть в нем то, что вызывает «странную любовь» поэта, которая одна может найти путь к сердцам людей и принести им слово любви Божественной.

Некрасов Н — Пророк (стихи)

Пророк
Не говори: «Забыл он осторожность!
Он будет сам судьбы своей виной. »
Не хуже нас он видит невозможность
Служить добру, не жертвуя собой.

Но любит он возвышенней и шире,
В его душе нет помыслов мирских.
«Жить для себя возможно только в мире,
Но умереть возможно для других!»

Так мыслит он — и смерть ему любезна.
Не скажет он, что жизнь ему нужна,
Не скажет он, что гибель бесполезна:
Его судьба давно ему ясна.

Его еще покамест не распяли,
Но час придет — он будет на кресте;
Его послал бог Гнева и Печали
Рабам земли напомнить о Христе.

и другие стихи читают актеры

НЕКРАСОВ Николай Алексеевич (1821—1877) — виднейший русский поэт.
В 1840 он при поддержке некоторых петербургских знакомых выпустил книжку своих стихов под заглавием «Мечты и звуки», изобилующую подражаниями Жуковскому, Бенедиктову и пр. Многообразие поэтического стиля Некрасова создавалось не только на базе преодоления чуждых литературно-поэтических традиций, но и внимательного отбора в литературе прошлого того, что было для него хотя бы относительно приемлемо. Основная магистраль лирики Некрасова идет в направлении беспощадного отрицания канонов дворянской лирики, что не лишает однако Некрасова диалектической связи с теми ее элементами, которые выражали процесс формирования нового социального качества. Характерно напр., что наряду с пародиями на лермонтовскую экзотику Некрасов продолжал те его мотивы, которые характеризовали протест Лермонтова против социальной действительности; то же самое должно быть сказано и о молодом Огареве и Плещееве, с к-рыми у Некрасова найдутся некоторые связи.
Содержание творчества Некрасова должно было обеспечить ему крупную
революционизирующую роль. Этого успешно достигал и его народный эпос,
проникнутый сильнейшими симпатиями к угнетенному крестьянству и жгучей ненавистью к помещикам, и язвительная сатира на хищническую российскую буржуазию, и наконец некрасовская лирика, неизменно возбуждавшая читателя трагизмом развернутых в ней социальных противоречий. Именно поэтому Некрасова взяла под свое ближайшее наблюдение цензура, справедливо не находившая в его стихах «ни одной отрадной мысли, ни тени того упования на благость провидения, которое всегда постоянно подкрепляет злополучного нищего и удерживает его от преступления» (отзыв цензора Лебедева о «Еду ли ночью по улице темной»), справедливо видевшая в «Последыше» «пасквиль на все дворянское сословие» и потому боровшаяся с творчеством «самого отчаянного коммуниста» (выражение Булгарина) безжалостным уродованием стихов, запрещением отдельных стихотворений и целых изданий.
Реакции читателей на творчество Некрасова не могли быть и не были едиными. Оно встретило решительное осуждение в среде тех собственнических классов, чьим интересам противоречили его тенденции. Отталкивая от себя дворянскую критику, Некрасов нашел вторую группу своих читателей в пореформенном крестьянстве. Над симпатиями Н. к народу всячески потешалась буржуазно-дворянская критика. «Брось воспевать любовь ямщиков, огородников и всю деревенщину. Это фальшь, которая режет ухо», поучал Боткин в ту пору, когда он и другие члены его кружка еще не потеряли веры в Н. Широкая популярность Н. в крестьянской и рабочей среде конца XIX в. и начале XX в. — факт бесспорный, удостоверяемый длинным рядом анкетных свидетельств и признаний. С середины 70-х гг., когда начало «Коробейников» вошло в лубочные песенники, и до наших дней Н. — один из любимейших поэтов этих читателей, производивший на них впечатление неотразимое, «громадное, самое сильное из всех». Однако главных своих поклонников Н. встретил в среде революционных разночинцев. Уже В. Белинский восторгался сочувствием Некрасов к «людям низкой породы». «Стихи Некрасова у всех на руках, — писал в 1864 В. Зайцев, — и будят ум и увлекают как своими протестами, так и идеалами». «Некрасова как поэта, — признавался тремя годами ранее радикальный разночинец Д. Писарев, — я уважаю за его горячее сочувствие к страданиям простого человека, за „честное слово , которое он всегда готов замолвить за бедняка и угнетенного. Кто способен написать „Филантроп „Эпилог к ненаписанной поэме , „Еду ли ночью по улице темной , „Саша , „Живя в согласии со строгою моралью — тот может быть уверен в том, что его знает и любит живая Россия». «Его слава будет бессмертна, — писал Чернышевский из Сибири, — вечна любовь России к нему, гениальнейшему и благороднейшему из всех русских поэтов».
Свидетельства Л. Дейча, Г. В. Плеханова, М. Ольминского и мн. др. это подтверждают.
Н. пользовался огромной популярностью у поэтов революционной демократии 60—80-х гг., к-рые видели в нем главу новой поэтической школы.
Некрасов перерос свою эпоху. Его ценность для современного пролетарского читателя не только в том, что в его творчестве едва ли не впервые в русской поэзии отображена жизнь рабочего класса пореформенной поры.
Разве не актуальна напр. в наше время лирика Некрасова с ее основной темой социальной переплавки личности, разве не стоят в наше время эти проблемы перед мелкобуржуазной интеллигенцией, тяготеющей к пролетариату, но зачастую бессильной преодолеть в себе связи с буржуазным миром? Разве не актуальны мотивы некрасовских поэм о страданиях крестьян в дворянско-буржуазном строе? Разве нам не нужна его сатира на этот строй и разве отошла в вечность его пламенная ненависть к эксплоататорам? Поэт, знавший только рабский труд крепостных или освобожденных от земли крестьян и не менее тяжкую работу бесправных фабричных, сумел сквозь остроту противоречий, обуревавших его социальное сознание, пронести глубокую уверенность в созидательную способность трудящихся и в то, что рано или поздно придет «черед иных картин», наступление иного социального порядка. Это дает ему право на величайшее уважение класса, строящего социализм.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector