Стихи Веры Полозковой

Стиснув до белизны кулаки

Стиснув до белизны кулаки,
Я не чувствую боли.
Я играю лишь главные роли —
Пусть они не всегда велики,
Но зато в них всегда больше соли,
Больше желчи в них или тоски,
Прямоты или истинной воли —
Они страшно подчас нелегки,
Но за них и награды поболе.

Ты же хочешь заставить меня
Стать одним из твоих эпизодов.
Кадром фильма. Мгновением дня.
Камнем гулких готических сводов
Твоих замков. Ключами звеня,
Запереть меня в дальней из комнат
Своей памяти и, не браня,
Не виня, позабыть и не вспомнить.

Только я не из тех, что сидят по углам
В ожидании тщетном великого часа,
Когда ты соизволишь вернуться к ним — там,
Где оставил. Темна и безлика их масса, —
Ни одной не приблизиться к главным ролям.

Я не этой породы. В моих волосах
Беспокойный и свежий, безумствует ветер,
Ты узнаешь мой голос в других голосах —
Он свободен и дерзок, он звучен и светел,
У меня в жилах пламя течет, а не кровь,
Закипая в зрачках обжигающим соком.
Я остра, так и знай — быть не надо пророком,
Чтоб понять, что стреляю я в глаз, а не в бровь.

Ты мне нравишься, Мастер: с тобой хоть на край,
Хоть за край: мы единым сияньем облиты.
Эта пьеса — судьба твоя; что ж, выбирай —
Если хочешь, я буду твоей Маргаритой.

Маяковский

Автор: blondex , 14 Апреля 2007 в Кафе « Граф О Манн»

Рекомендуемые сообщения

Присоединиться к обсуждению

Вы можете ответить сейчас, а зарегистрироваться позже. Если у вас уже есть аккаунт, войдите, чтобы ответить от своего имени.
Внимание:Ваше сообщение не будет отображаться другим пользователям, пока не будет одобрено модератором.

Стих маяковского волю в кулак

Кулака увидеть —
просто:
посмотри
любой агит.
Вон кулак:
ужасно толстый
и в гармошку сапоги.
Ходит —
важный, —
волосья —
припомажены.
Цепь лежит
тяжелым грузом
на жилетке
через пузо.
Первый пьяница
кулак.
Он гуляка из гуляк —
и целуется с попами,
рабселькорам на память.
Сам
отбился от руки,
все мастачат —
батраки.
Сам
прельщен оконным светом,
он,
елозя глазом резвым,

ночью
преда сельсовета
стережет
своим обрезом.
Кулака
чернят
не так ли
все плакаты,
все спектакли?
Не похож
на кулачество
этот портрет.
Перекрасил кулак
и вид
и масть.
Кулаков
таких
почти и нет,
изменилась
кулачья видимость.
Сегодня
кулак
и пашет
и сам
на тракторе
прет коптя,
он лыко
сам
дерет по лесам,
чтоб лезть
в исполком
в лаптях.
Какой он кулак?!
Помилуй бог!
Его ль
кулаком назовем, —

он первый
выплатил
свой налог,
и первый
купил заем.
А зерно —
запрятано
чисто и опрятно.
Спекульнуть получше
на голодный случай.
У него
никакого батрачества:
крестьянин
лучшего качества.
На семейном положеньице,
чтобы не было
зря
расходца,
каждый сын
весною женится,
а к зиме
опять расходится.
Пашут поле им
от семи до семи
батраков семнадцать
под видом семьи.
Иной
работник
еще незрел,
сидит
под портретом Рыкова,
а сам у себя
ковыряет в ноздре,
ленясь,
дремля
и покрякивая.

То ли дело —
кулак:
обхождение —
лак.
Все дворы
у него,
у чорта,
учтены
корыстным учетом.
Кто бедняк
и который богатый,
где овца,
где скот рогатый.
У него
на одной на сажени
семенные культуры рассажены.
Напоказ,
для начальства глазастого,
де —
с культурой веду хозяйство.
Но —
попрежнему —
десятинами
от трехполья
веет сединами.
И до этого дня
наш советский бедняк
голосит
на работе
«дубину»,
а новейший кулак
от культурнейших благ
приобрел
за машиной машину.
«Эх, железная, —
пустим.

Деревенщина —
сама пойдет.
Заплатит,
получим
и пустим».
Лицо приятное,
ласковый глаз,
улыбка не сходит с губ.
Скостит
в копейку задолженность с вас,
чтоб выпотрошить —
рупь.
Год-другой,
и округа
в кабалу
затянута туго.
Трут в поклонах
лбом онучи:
«Почет
Иван Пантелеймоновичу».
Он добряк,
но дочь-комсомолку
он в неделю
со света сживет.
— Где была?
Рассказывай толком!
Набивала
детьми
живот? —
Нет управы.
Размякло начальство
от его
угощения частого.
Не с обрезом
идет под вечер,
притворясь,

что забыл о вражде,
с чаем
слушает
радио-речи
уважаемых вождей.
Не с обрезом
идет
такой мужик:
супротив милиции
где ж им?!
Но врагу своему
сегодня
гужи
он намажет
салом медвежьим.
И коняга,
страшась медведя,
разнесет
того, кто едет.
Собакой
сидит
на своем добре.
У ямы,
в кромешной темени,
зарыта
деньга
и хлеб
и обрез —
зарыт
до поры до времени.
Кулак орудует —
нечего спать.
Будем крепче, чем кремни.
Никаким обрезом
обратно и вспять
не повернуть

советского времени.
Хотя
кулак
лицо перекрасил,
и пузо
не выглядит грузно,
он враг
и крестьян
и рабочего класса.
Он должен быть
понят
и узнан.
Там,
где речь
о личной выгоде,
у него
глаза на выкате.
Там,
где брюхо
голодом пучит,
там
кулачьи
лапы паучьи.
НЕ ТЕШЬСЯ,
ТОВАРИЩ,
МИРНЫМИ ДНЯМИ,
СДАВАЙ
ДОБРОДУШИЕ
В БРАК.
ТОВАРИЩ,
ПОМНИ:
МЕЖДУ НАМИ
ОРУДУЕТ
КЛАССОВЫЙ ВРАГ.

Поэт на трибуне (Последние стихи Маяковского) (Стихотворения Маяковский В. В.) – Часть 1

poet-na-tribune-poslednie-stixi-mayakovskogo-stixotvoreniya-mayakovskij-v-v Поэт на трибуне (Последние стихи Маяковского) Автор статьи: Третьяков С. М. В книге «Все», где собраны произведения Владимира Маяковского за десять лет его творчества, с 1909 по 1919 год, значатся стихи 1919 года, девять кованных в революционной кузнице гонгов. Товарищи! На баррикады, баррикады сердец и душ, — кричит он сигнально в первом стихотворении «Приказ по армии искусства». Да это — митинг!

Это — демагогия! Это публицистика! — недоуменно, а часто и ехидно восклицают голоса.

Оставляю в стороне вопрос о раскрепощении стихотворного сюжета, т. е. того сложного образа, который являет собою цельное стихотворение, в порядке соподчинения отдельных элементов стиха общему заданию, ибо это раскрепощение десять лет тому назад уже было заявлено футуристами; отмечу только — эти стихи такие же кровяные и кровные клоки Маяковского, как и все остальное им написанное. И созерцание Маяковского, и его любовь, и издевка, и гнев, и тоска его, и, наконец, его призыв и требование — все равноценно в том живом организме, который называется творчеством Маяковского. Маяковский на трибуне? Да! И давно уже.

За небольшим исключением, все творчество Маяковского — или трибуна, или голгофа, или пост объяснителя в паноптикуме. Разве хоть раз Маяковский изменял «сегодню», тому великому окну, в которое имеющие глаза видят «завтра»? Разве хоть одна строка Маяковского имеет жизнь и смысл, если она струной не протянута с трибуны к аудитории? Десять лет тому назад «потненьким и покорненьким» он бросил вызов: А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейтах водосточных труб? Остро трибунны его Бейте в площади бунтов топот!

А «Тринадцатый апостол», который был сплошным «долоем» — «вашему искусству, вашей религии, вашей любви и вашему строю»! Не только под знаком спокойного созерцания, но и в напряжении боевого рывка рождаются подлинные стихи. Маяковский — громоздкий бунтарь и проламыватель стен в будущее — никогда не ходил брать взаймы для своего творчества у антикваров и на бутафорских складах. Всегда на улице, в толпе, в кипени многолюдных движений, он никогда не изменял основному стержню своему — чутью огромного чуда, ежесекундно являемого каждой вещью, и поиску правды человечьей. В каждом «сегодня» умел он нащупать ту громаду, которую надо обкусать зубами строф, чтобы создать монумент действительности, достаточно высокий, чтоб его было видно из завтрашних дней.

Не ему ли, в самые глухие предвоенные дни бившемуся тараном головы в отвесы слежалой пошлости под вопли «Распни, распни его», не ему ли радостно было принять и благословить расцветшую революцию, «детскую, звериную, великую, копеечную»? Одетый в яркоцветные одежды и яркозвонные коряжистые слова, не Маяковский ли «наглый и едкий» фланировал в благополучных комнатах «квартирного тиха», как передовой лазутчик грядущего племени завоевателей, приход которого он чуял задолго? Он верил, что вспыхнет кровь, в которой щепотью соли истает вся соль земли, вся незыбль уклада, быта и верований, и уже в те дни провел он между собой и «обществом» резкую траншею боевой вражды. Меня одного сквозь горящие здания проститутки на руках как Христа понесут и покажут Богу в свое оправдание. . . . . . . . . . . . . . . . . . . Вижу идущего через горы времени, которого не видит никто.

Я сутенер и карточный шулер. Он же остро мечтал в своей «Трагедии»: Граненых строчек босой алмазник, взметя перины в чужих жилищах, зажгу сегодня всемирный праздник таких богатых и пестрых нищих. Любовно встречает он пришедших с революцией зверино-ярых и детски-конфузливых, подло развязных или блаженно смелых, волящих творить свою человечью жизнь. Крестный путь их в одиночестве сквозь голод и духовную темень ваяет поэт строками «Мистерии-буфф».

Но характерно, как запутался он в опереточных картонных радугах той земли обетованной, куда пришли наконец его «нечистые», проломившие землю, ад и небо неслыханным маршем изголодавшихся о человечьем счастье. Земля обетованная? Устойчивость беспечального жития?

Но ведь революция жива не в благодушии самодовлеющего распорядка, не в измененных формах государственного управления, не в обновленных вывесках над дверьми канцелярий, но лишь в расплаве души человеческой, радующейся еще творимому прыжку от тенет былого быта в то будущее, которое еще лишь грезится, которого еще нельзя нащупать, и тем острее жажда и напряженнее мышцы дерзающего домогаться. Для поэта ценнейшим в революции является то восторженное сознание человека-творца, когда весь мир, вся история и культура, со всеми ценностями и формами своими ложится к рукам его — лепи! Революция — пламенель, в которой беглыми, хищными пламенами изостряется мозг изобретателя, воля полководца и страсть поэта. Обетованная страна найдена. В раю залы ломит мебель, услуг электрических покой фешенебелен.

Но подозрительно настораживается поэт: а вдруг сквозь опадающий пламень окажется, что колонны и фундаменты вчерашнего не выжжены дотла? Не потянет ли людей отдохнуть, приспособив к обиходу нового бытия оскребки погорелища, благо работа была прочная? Беспокойно следит поэт, как на усталости от революционного напряжения, на доверчивости новых хозяев жизни не прочь спекульнуть лавочники эстетической и моральной барахолки, пытающиеся пристегнуть старье на потребу нового дня. Маяковский — снова на трибуне, и снова язвительно и страстно обрушивает он кулак своего стиха на рухлый костяк, пришедшей врастать в льющуюся лаву благословенного поэтом «сегодня».

Не в одних технических достижениях «земля обетованная» — Паровоз построить мало, накрутил колесо и утек. Если песнь не громит вокзала, то к чему переменный ток? Творимых революцией чудес не может быть в результате голых схем и одних дисциплинарных повелений. Радость созидания может быть лишь там, где не менее дерзало радостное разрушение.

Если революция не врастила себя в человеческую душу, то не приказ же чиновника создает ритмы, от которых сердце дрогнет, уколотое шпорой восторга! Это мало построить парами, распушить по штанине кант: все совдепы не сдвинули б армий, если марш не дадут музыканты. Но где эти музыканты? Перекрашенные ли лукоморцы, вылезшие пристроиться, когда новый грохот миновал?

Гражданские ли поэты, худосочные отпрыски жалостливых баринков? Парнасцы ли, уверяющие, что жизнь не смеет рябить торжественного величия искусства? Но — кем бы они себя ни называли, футуристу они рады согласованно поулюлюкать. Ведь футуристы вытравляют почтительное преклонение перед именем, подставляя на пустое место требование постоянного творческого напряжения.

Говорят же они поэтам: Слава вам! Для посмертной лести Да не словит вас смерти лов. Радость творца не в постройке себе посмертного монумента, а в творческом растворении себя без остатка, как бродила в психике коллектива.

За что зацепиться не могущим себя переломить и заговорить на языке проколотой восстанием души? вдоль каких берегов вести им свое каботажное плавание? на какие маяки им ориентироваться? — ведь не Маяковского же в самом деле производить в светочи (молоды-с, сударь; самонадеянны-с!)! И вот враги футуристов объявляют себя единственными преемниками великой культуры и в перебой бросаются спасать эту культуру и спешно чинить рогатки вокруг многоуважаемых покойничков, вопя о «здоровых началах» и прочих солидных пустозвонах кооперативно-календарной мудрости. И чуждо им то, что Пушкин или Рафаэль в активном процессе роста искусства ценны лишь постольку, поскольку они своим пришествием в мир обусловили и предопределили существование сегодняшних Маяковского и Лентулова.

Предыдущий реферат из данного раздела: Джеймс Джордж Фрэзер

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector