Современники чехова писатели

Ворчалка № 685 от 10.11.2012 г.

Как говорил Чехов

«Станиславский, да и другие актёры, вспоминая Чехова, приписывают ему злоупотребление частицей “же”, — “я же”, “вам же”, “сказал же” и т. д. Я этого никогда не замечал за ним; если Чехов и употреблял “же», то в меру».

«С лёгкой руки артистов Художественного театра, по многим воспоминаниям Чехов заговорил удивительным языком, каким он никогда не говорил в действительности: я же. вы же. и т. д.»

Отказ от звания почётного академика

«В газетах было напечатано, что, ввиду привлечения Пешкова к дознанию по ст. 1035, выборы признаются недействительными. При этом было точно указано, что извещение исходит от Академии наук, а так как я почётный академик, то это извещение исходило и от меня. Я поздравил сердечно, и я же признал выборы недействительными, — такое противоречие не укладывается в моём сознании, примирить с ним свою совесть я не мог».

«Я объясняю избрание Горького в почётные академики, писателя не с академическими достоинствами, только ненормальным состоянием умов нашего интеллигентного общества в начале этого [XX] века. Горькому можно было поставить памятник, прославлять его на все лады, но избирать в академики. «

Зинаида Гиппиус о Чехове (с комментариями Бунина)

«Мы жили там уже две недели, когда раз Мережковский, увидев в цветном сумраке Св. Марка сутулую спину высокого старика в коричневой крылатке, сказал:

“А ведь это Суворин! Другой, что с ним — Чехов. Он нас познакомит с Сувориным. Буренину я бы не подал руки, а Суворин, хоть и того же поля ягода, но на вкус иная. Любопытный человек, во всяком случае”».

«Чехова мы оба считали самым талантливым из молодых беллетристов. Мережковский даже недавно написал о нем статью в «Сев[ерном] вестнике». И, однако, меня Чехов мало интересовал. писанья Чехова казались мне какими-то жидкими».

«Чехов, мне, по крайней мере, казался без лет«.

«И при каждой встрече он был тот же, — не старше и не моложе, чем тогда, в Венеции. Впечатление упорное, яркое; оно потом очень помогло мне разобраться в Чехове как человеке и художнике. В нём много черт любопытных, исключительно своеобразных. Но они так тонки, так незаметно уходят в глубину его существа, что схватить и понять нет возможности, если не понять основы его существа. Эта основа – статичность».

«В Чехове был гений неподвижности. Не мёртвого окостенения: нет, он был живой человек и даже редко одарённый. Только все дары ему были отпущены сразу. И один, если это дар, был дар не двигаться во времени».

«О, Господи! До чего можно дописаться!»

«Всякая личность (в философском понятии) — ограниченность. Но у личности в движении — границы волнующиеся, зыбкие, упругие и растяжимые. У Чехова они тверды, раз навсегда определённы. Что внутри есть — то есть; чего нет — того и не будет. Ко всякому движению он относится как к чему-то внешнему и лишь как внешнее его понимает. Для иного понимания надо иметь движение внутри. Да и всё внешнее надо уметь впускать в свой круг и связывать в узлы. Чехов не знал узлов. И был таким, каким был — сразу. Не возрастая — естественно был он чужд “возрасту”. Родился сорокалетним и умер сорокалетним, как бы в собственном зените».

«Нормальный человек и нормальный прекрасный писатель своего момента».

«Да, именно “момента”. Времени у Чехова нет, а “момент” очень есть».

«Боже, до чего некоторые люди лишены непосредственного чувства жизни!
Это Чехов родился сорокалетним? Это у Чехова не было возраста?
Чехов гимназист, Чехов студент и сотрудник юмористических журналов, Чехов врач во второй половине восьмидесятых годов, Чехов в первой половине девяностых годов, в год Сахалина, и затем во второй и, наконец, в начале двадцатого века, да это шесть разных Чеховых!
Взять хотя бы его портреты.
И как Гиппиус ошиблась: у Чехова не только был “момент”, но есть и “время”. До сих пор его читают и перечитывают, как настоящего поэта».

«Слово “нормальный” точно для Чехова придумано. У него и наружность “нормальная”, по нём, по моменту нормальная. Нормальный, провинциальный доктор, с нормальной степенью образования, соответственно жил, соответственно любил, соответственно прекрасному дару своему — писал. Имел тонкую наблюдательность в своём пределе — и грубоватые манеры, что тоже было нормально».

«Грубоватых манер я у Чехова никогда не наблюдал, впрочем, я в ту пору с ним не был знаком, значит, и в этом отношении он изменился».

«Даже болезнь его была какая-то “нормальная”, и никто себе не представит, чтобы Чехов, как Достоевский или князь Мышкин, повалился перед невестой в припадке “священной” эпилепсии, опрокинув дорогую вазу. Или — как Гоголь постился бы десять дней, сжёг “Чайку”, “Вишнёвый сад”, “Трёх сестёр”, и лишь потом умер».

«Но ведь не один Чехов не сжигал своих произведений; Пушкин тоже не сжигал, да и другие писатели вплоть до Гиппиус не сжигали, и винить Чехова за то, что у него не было эпилепсии, психической болезни, более чем странно, говоря мягко. Разве при его состоянии здоровья нормально было предпринимать путешествие на Сахалин? Разве нормально было так легкомысленно относиться к своему кровохарканью, как он относился с 1884 года, а в 1897 году, несмотря на болезнь, поехал в Москву, чтобы повидаться с Л. А. Авиловой.
Гиппиус уверяет, что Чехов “нормально” ухаживал за женщиной, если она ему нравится.
Гиппиус находит, что и женитьба его была нормальна. А я нахожу, что это было медленным самоубийством: жизнь с женой при его болезни — частые разлуки, вечное волнение уже за двоих, — Ольга Леонардовна была два раза при смерти в течение трёх лет брачной жизни, — а его вечное стремление куда-то ехать при его болезни. Даже во время Японской войны на Дальний Восток и не корреспондентом, а врачом!»

«Чехов уже по одной цельности своей, — человек замечательный. Он, конечно, близок и нужен душам, тяготеющим к “норме”, и к статике, но бессловесным. Впрочем, — не знаю, где теперь эти души: жизнь, движение, события всё перевернули, и, Бог знает, что сделали с понятием “нормы”».

«Я уже отмечал, что несмотря на то, что, по мнению Гиппиус, Чехов был человек “момента”, его читают не только “души, тяготеющие к норме”, его читают всякие души, положительно весь мир. Она совершенно не поняла Чехова не только, как писателя, а и как человека. Ей казалось, что Чехову Италия совсем не понравилась, — не буду на этом останавливаться, так как об этом он очень много писал своим родным и друзьям. Видимо, он нарочно при Мережковских был сдержан, говорил пустяки, его раздражали восторги их, особенно “мадам Мережковской”, которая ему, видимо, не нравилась, и она не простила ему его равнодушия не к Италии, а к себе.
И гораздо меньше изменялись на своем пути литературном, и жизненном Мережковские, чем Чехов, это у них не было “возраста”, это они родились почти такими же, как и умерли!»

Чехов – это Пушкин в прозе

«Чехов — великий писатель русской классики — принадлежит всем нам! И не только по тому, что его произведения давно переведены на многие языки народов мира, Чехов создал замечательные образы простых людей, которых можно найти всюду, в любой стране. Чехов любил людей, он мечтал о том времени, когда исчезнут мрак, невежество, пошлость и настанет счастливая жизнь. Прошло несколько лет, и мы видим, что дети и внуки вашей родины поняли Чехова, Это они построили у себя счастливую жизнь; они хотят, чтобы счастье и согласие воцарились на земле. Чествуя память Чехова, мы ещё глубже проникаемся твердой уверенностью в то, что культура и цивилизация будут расцветать на всей земле в обстановке мира, который мы построим». Изабелла Блюм 1954г. Бельгия

Что же больше всего привлекало читателей в творчестве Чехова? Прежде всего – ощущение необыкновенной правдивости изображаемого и своей сопричастности к этому. Современники Чехова увидели в его книгах себя, своих знакомых, жизнь своего города – такую знакомую, обыденную и в то же время страшную засасывающей пошлостью, сытностью, бездуховностью.
Все современные исследователи, характеризующие творческий метод писателя, обязательно упомянут, что его реализм «отточен» до символа. Эту особенность творчества Чехова – умение добиваться необычайной силы обобщения, не теряя бытовой силы достоверности, — почувствовали уже первые читатели.
Чехов в своих повестях и рассказах держался объективности повествования, не выявляя прямо авторского отношения к изображаемому. Его персонажей трудно было отнести к привычным категориям положительных или отрицательных героев. Все средства художественной выразительности были мобилизованы писателем для того, чтобы показать жизнь во всей сложности, и избегая назидательности, прямолинейности. При этом Чехов рассчитывал на читателей думающих, способных к самостоятельным наблюдениям и выводам. Многие из современников, верно, уловили и поняли его новаторскую смелость.
Книги Чехова были поистине «беспокойными», они будили совесть, заставляли пересматривать многие привычные представления, сопоставлять литературу с собственными жизненными наблюдениями, и многие читатели были благодарны художнику за это. Студент Н.А. Жиль, утверждал, что именно духовное общение с Чеховым «пробуждает лучшее, дремлющее в нас возможности, которые без этого общения обречены на бездействие»
Однако бывали случаи, когда приглушенность авторского голоса и сложность, объемность чеховских образов вызвали недоумение у читателей, и они требовали у автора объяснений.
Так реальной ситуацией, заставившей Чехова обратится к темам и идеям Толстого — моралиста и философа, выявление жизненных и литературных источников чеховских сюжетов, а также сопоставление редакций этих рассказов поможет уточнить наши представления о первом этапе творческих взаимоотношений двух художников слова.
Многие выводы Толстого о путях переустройства жизни были оценены в процессе тех лет как сугубо консервативные, общественно вредные и послужили основанием для ожесточенных нападок.
Прежде всего – мысль о том, что злу надо противиться не злом, а добром «непротивление злу насилием»; во – вторых, теория нравственного самоусовершенствования: отказ от материальной помощи просящему и проповедь милостыни духовной; в – третьих, призыв к опрощению; в – четвертых, отрицание современного научного и технического прогресса; в – пятых, признание как главной и основной обязанности за женщиной – материнства, а за мужчиной – физического труда.
Мысли Толстого о непротивлении злу силой были встречены критиками с иронией. Они не замечали, что для Толстого противиться злу добром – это идеал и как всякий идеал оно недостижимо, но к нему надо стремиться, чтобы не увеличивать насилие и зло на земле. Особенно резким нападкам подвергались суждения Толстого о женском труде, о том, что воспитать душу человека – главное призвание женщины.
Какова же была позиция Чехова в этой литературной полемики?
Рассказ Чехова «Сестра», явно полемичен. Образ героя рассказа – критика Лядовского, вызывает ряд ассоциаций с фигурами Скабичевского, Михайловского.
Лядовский «вел в газете еженедельный критический фельетон». « Борьба за правду и право – вот девиз человека, выступившего на общественную арену»; « Неужели думают добиться истины, не говорим уже правду, устранив вдохновение, воодушевление высшими идеалами человечества!».
Тон и смысл этих статей, их пафос, общие, избитые фразы проступают в фельетонах и речах чеховского героя. « Это « пишущий », к которому очень идет, когда он говорит: « Нас немного! » или: «Душно живется, враг сильнее нас, но что за жизнь без борьбы? Вперед! ».
Вера Семеновна думает, что причина нерешенности вопроса о непротивлении – в робости человеческого мышления: «Мне кажется, — говорит она, — что современная мысль засела на одном месте и слишком приурочила себя к оседлости. Она вяла, робка, боится широкого, гигантского полета, как мы с тобой боимся взобраться на высокую гору ».
Читатели пытаются определить эту особенность чеховских героев чуждых романтической идеализации и обличительной прямолинейности, в герое «отразился ненормальный и нравственно — искалеченный век», но автор «умело заставляет» полюбить его; героиня много и хорошо работает, но суха и педантична; «жутко» и «жалко» «бедного, одинокого, черствого душой человека» — сочетание, казалось бы, несовместимого.

Приведенные сопоставления чеховского текста и русской периодики 1886 г. убеждают, что «Сестра» — злободневный, полемический рассказ. Цель его – защита «Толстого – человека», что вовсе не означает солидарности с его учением.
Вера Семеновна говорила брату, что такие вопросы, как непротивление, решились бы сами собой, если бы мыслящие люди « не были узкими, предубежденными рутинерами. … Естественные науки могут дать тебе ключ к разгадке! Из них ты узнаешь, например, что инстинкт самосохранения, без которого невозможна органическая жизнь, не мирится с непротивлением злу, как огонь с водой. ».
Спор сестры с братом – это преломленное отражение споров критиков с Толстым. Родство спорящих – в непонимании предмета спора.
Следующий рассказ Чехова на тему о непротивлении злу – «Встреча », по сюжету напоминает легенду Толстого « Крестник », где праведник побеждает разбойника жалостью и любовью.
У Чехова эпиграф настраивает на отрицание того, что может пробудиться что – то человеческое в воре Кузьме; « . . . нос и уши поражали своей мелкостью, глаза не мигали, глядели неподвижно в одну точку, как у дурочка или удивительного, и . . . вся голова казалась сплюснутой с боков, так что затылочная часть черепа правильным полукругом сильно выдавалась назад ».
После кратковременного испуга вор Кузьма, которого не наказывает обворованный им Ефрем, ведет себя по – прежнему: лжет, хвастает и т. п.

Между тем, так называемые « бесфинальные» завершение повестей, рассказов, пьес Чехова 90 – 900- х годов были также своеобразным способом стимулировать активность читателя – автор не давал готовых решений, а заставлял его вместе с героем духовно прозреть и прийти к мысли о необходимости « перевернуть» свою жизнь.
Еще 1890 г. Чехов, отвечая на упрек в «объективности», писал: «Конечно, было бы приятно сосчитать художество с проповедью, но для меня это чрезвычайно трудно и почти невозможно по условиям техники». За последующие десятилетие изменилось в чем – то мировоззрение писателя, совершенствовалась «техника », но он до конца остался верен принципам своего сдержанного, внешне объективного тона, находя различные формы выявления авторского отношения , роль детали, внутренняя ирония и т. д. не прибегая нигде к проповеди, прямому обращению с ней к читателю.
Чехов, до конца остался в рамках строгого реалистической объективной манеры, не отошел от задачи – показывать жизнь Ии человека такими, каковы они есть в действительности. Он не принимал романтического пафоса и романтизацию действительности у писателей — народников.
И в то же время Чехов в самые последние годы своей жизни ощущал потребность « поймать… бодрые настроения», охватывающей широкие круги русского общества в начале 900 –х годов, ввести в свое творчество новые образы и картины.
Может быть, никогда так остро не ощущается трагедия безвременной ранней смерти Чехова, как при чтении адресованных ему писем читателей, когда особенно понимаешь, что из жизни ушел, накануне нового этапа своего творчества, большой и нужной людям художник.

4428 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

/ Сочинения / Чехов А.П. / Разное / Чехов – это Пушкин в прозе

Смотрите также по разным произведениям Чехова:

Оценки творчества Чехова его современниками

Путь Чехова к мировому признанию, к настоящему пониманию его величия, художественного новаторства, своеобразности стиля, глубины психологизма, гуманистического воодушевления его произведений был непростым. Современники и соотечественники сначала считали его юмористом, одним из популярных в 70 — 80-х годах многочисленных авторов веселых рассказиков, анекдотических сценок, зарисовок с типичными смешными фигурами русских обывателей, которых легко узнать, посмеяться над ними и забыть. Поначалу так оно и было. Юморист-Начинающий выгадал себе много псевдонимов — смешных, странных, химерических. И чаще всего он подписывал свои юморески «Антоша Чехонте». И продолжительное время маска весельчака Антоши Чехонте казалась многим его единым и истинным лицам. В этом начало творческого пути русского прозаика напоминало первые шаги в литературе американца Марка Твена, которого читатели тоже считали кем-то наподобие национального шутника. В обоих случаях лишь постепенно из-за маски с широкой улыбкой стало видно настоящее лицо — вдумчивое, сочувственное, мудрое, печальное. Многих серьезный Чехов (как и серьезный Твен) разочаровывал. Его начали называть писателем жизненной дурноты, серых будней и серых, неинтересных людей. Демократическая и либеральная критика упрекали ему, что он весьма мрачно и отстранено, безразлично смотрит на мир, не дарит своими произведениями читателю веры и надежды, не создает фигур, полных энергии, активных, сильных. Его даже называли пессимистом и мизантропом.

И что кажется теперь весьма странным, сравнивая Чехова с другими литераторами, его современниками, считали этих давно уже забытых, а когда-то модных авторов авторитетными, чем творец «Скучной истории» (1889) или «Моей жизни» (1896) или «Архиерея» (1902). Такая близорукость критики — факт в истории литературы неодиночный, известно же так как, что «лицо к лицу вплотную не рассмотреть, большое видится лишь на расстоянии». Кто теперь перечитывает Николая Потапенка, эффектного, популярного русского прозаика, ровесника Чехова, или его старшего современника — удивительно плодотворного автора «общественных» романов Петра Боборыкина, или не менее активных в изящной словесности и драматургии братьев Владимира и Василия Немирович-Данченко?!

Время всех расставило на заслуженные ими места. И хотя Владимир Иванович Немирович-Данченко, соратник Константина Станиславского в создании и руководстве прославленным Художественным театром, написал в несколько раз больше пьес, чем тот, чье имя теперь носит этот театр, на десятках сцен мира играют пьесы автора «Вишневого сада», а не Владимира Ивановича. У него, как и у Чехова, было произведение с похожим названием -роман «В степи» (1898), у Чехова -«Степь» (1888); и читательская масса знает лишь эту, поэтическую, нежную, преисполненную степных ароматов чеховскую повесть, где мир природы и людей возникает увиденный чистыми наивными глазами ребенка во всей своей красоте и сложности.

Однако наделенные тонким вкусом и эмоциональностью современники Чехова, наиболее авторитетные писатели и критики уже из середины 80-х ощутили непривычность и силу художественного таланта еще совсем молодого прозаика. Известный литератор старшего поколения Дмитрий Григорьевич, которого Антон Павлович очень уважал, написал ему письмо с такими словами:

  • . у Вас настоящий талант, — талант, который выдвигает Вас далеко из круга литераторов нового поколения. Вы, я убежден, призваны к тому, чтобы написать несколько замечательных, истинно художественных произведений. Вы совершите большой моральный грех, если не оправдаете этих ожиданий» (март 1886 г.).

Владимир Короленко захватывался психологизмом таких чеховских произведений, как «Смерть чиновника», наблюдениями сверхчеловеческим характером и поэзией повести «Степь». Максим Горького считал «Дочь Альб-Иона» совсем не смешным, а морально значительным и глубоким произведением. Лев Николаевич Толстой говорил: «Злоумышленник» — замечательный рассказ. Я его читал, наверное, сто раз». Он же высказывал увлечение такими произведениями, как «Тоска» или «Ванька», называл их лучшими у Чехова. Именно Толстой, величайший писатель России, ощутил оригинальность, новаторство манеры Чехова, которого, как он считал, «даже сравнивать нельзя с бывшими писателями — с Тургеневым, Достоевским или со мной. манера какая-то непривычная, как у импрессионистов. Видишь, человек без любого усилия набросает какие-то яркие краски, которые ему встречаются, и ни одного отношения, как кажется, нет между всеми

этими яркими пятнами, но вообще впечатления замечательное». Формальное обновление русской прозы в произведениях автора «Степи» замечали многочисленные знатоки, а многих при этом волновала к глубине души и простая правда человеческих чувств в таких рассказах, как, скажем, «Тоска», и они старались понять тайну влияния прозы Чехова на читателя. Довольно известный автор-современница Чехова Лидия Авилова упоминала свое впечатление от короткого произведения «Тоска»:

  • «Я плакала над Ионой, который делился своим горем с собственной клячей, так как больше никто не желал его слушать. А у него умер сын. Лишь один сын у него был и — умер. И никому это не было интересно. Чему же теперь, когда Чехов это написал, всем стало интересно, и все читали, и много кто плакал?»

По женскому чувствительная писательница отметила одну очень важную особенность чеховского таланта- без сентиментальности и пафоса, очень просто, в спокойной, тихой манере рассказать о человеческой судьбе, человеческой одинокости, человеческих чувствах и страдания так, что у читателя сжимается сердце и на глаза в самом деле навертываются слезы, и даже в мужнин перехватывает дыхание. Это можно было бы назвать особым писательским умением — за отдельным обычным фактом увидеть общечеловеческое, в индивидуальной ежедневной жизни с его радостью, тревогами, горем раскрыть вечное, глубины, т.е. сущностные, жизненные проблемы человеческой личности, которые становятся понятные каждому, проговаривают к каждому, наделенному умом и сердцем. Малая проза писателя имеет замечательное свойство выходить за пределы нескольких страниц частного случая, сценки, монолога, эпизода, беспредельно расширяя заложенный в них гуманистическое содержание. Об этом очень точно писал знаменитый художник Илья Репин в своем письме к Антону Павловича по поводу рассказа «Палата № 6»: «Какая страшная сила впечатлений поднимается из этой вещи! Даже просто непонятно, как с такой простой, незатейливый, совсем даже бедный по смыслу рассказа вырастает в конце такая неотразимая, глубокая и колоссальная идея человечества!!»

404 Not Found

Такой страницы не существует.

Возможно, вы неправильно набрали адрес страницы либо страница была перенесена по-другому адресу.
Вы можете перейти на главную страницу или по одной из ссылок в меню.

Наши контакты

  • Тверская областная универсальная научная библиотека им. А. М. Горького 170100, г. Тверь, Свободный переулок, 28 +7 (4822) 34-37-55 info@tverlib.ru

Нашли ошибку? Сообщите нам! Выделите и нажмите Ctr+Enter

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: