Слово гумилев стих

О, если бы и мне найти страну,
В которой мог не плакать и не петь я,
Безмолвно поднимаясь в вышину,
Неисчислимые тысячелетья!

По-видимому, возможность «найти страну» (в смысле узко-биографическом) у Гумилева была: в 1917 — 1918 гг. он жил в Париже и Лондоне. Но весной 1918 г. вернулся в Петроград, в страну, где было ему предназначено «Плакать и петь», и с огромной энергией взялся за литературную и культурную работу (см. об этом в первой части книги). Побуждения, питавшие его поэтическую, переводческую, просветительскую деятельность в оставшиеся поэту три года жизни, можно угадать во многих стихотворениях сборника, например, в «Канцоне второй» (1918):

. Если, Господи, это так,
Если праведно я пою,
Дай мне, Господи, дай мне знак,
Что я волю понял Твою.

Стихотворение написано и впервые опубликовано в 1916 г.

Андрей Рублев (около 1370 — около 1430) — живописец, создатель иконы «Троица», икон и фресок московских и владимирского соборов, родоначальник московской школы иконописцев. Автор стихотворения, можно полагать, имеет в виду не какие-либо определнные работы художника, где создан «лик жены», например, его «Благовещенье», «Рождество Христово», «Крещение», написанные для Благовещенского собора в Москве, или его икону «Владимирская Богоматерь». Поэт передает свое представление о стиле живописи великого мастера, о его труде, который «благословеньем Божьим стал». Стихотворение полно воспоминаний о Книге бытия, о Песне Песней Соломона.

«Два вещих сирина, два глаза. » Сирин в русской мифологии — фантастическое существо — райская женщина-птица, обладающая даром предвидения.

Серафим — согласно Библии, ангел из ближайшего окружения Бога, наделенный шестью крылами (об этом образе см. также в первой части книги — в размышлениях о пушкинском стихотворении «Пророк»).

Стихотворение написано и опубликовано в 1921 г. в сборнике «Огненный столп».

«Солнце останавливали словом. » Имеется в виду рассказанное в Книге Иисуса Навина событие, когда Навин, сподвижник Моисея, полководец, вождь израильского народа, в битве против войска пяти царей Ханаанских словом остановил солнце над полем сражения: «И остановилось солнце, и луна стояла, доколе народ мстил врагам своим.» (X, 10 — 14).

«Словом разрушали города». — Напоминание о еще одном событии из той же Книги (VI), когда стены города Иерихона пали от народного клика и звуков труб.

«Слово» Н. Гумилев

«Слово» Николай Гумилев

В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо свое, тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.

И орел не взмахивал крылами,
Звезды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.

А для низкой жизни были числа,
Как домашний, подъяремный скот,
Потому что все оттенки смысла
Умное число передает.

Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.

Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что Слово это — Бог.

Мы ему поставили пределом
Скудные пределы естества.
И, как пчелы в улье опустелом,
Дурно пахнут мертвые слова.

Анализ стихотворения Гумилева «Слово»

Будучи поэтом, Николай Гумилев отдавал себе отчет в том, какую силу имеет самое обыкновенное слово. Опыт его предшественников показывал, что правильно и вовремя сказанная фраза может вдохновить тысячи людей на бунт или же усмирить кровопролитие. Трепетное отношение к вербальному общению между людьми поэт выразил в своем стихотворении «Слово», написанном в 1921 году.

В прежние времена, когда мир еще только-только был создан Богом, «Солнце останавливали словом. Словом разрушали города». Это был тот важный и значимый этап в развитии человечества, когда люди умели слышать друг друга. Более того, они не бросались попусту словами, считая, что любая высказанная мысль может материализоваться. Слово было возведено в ранг чего-то возвышенного и недосягаемого – тот, кто умел им управлять, приравнивался в к высшим существам. В обычной же жизни люди выражали свои мысли и чувства цифрами, «потому что все оттенки смысла умное число передает». Даже «патриарх седой», который сумел подчинить себе весь мир, с осторожностью относился к простым словам, считая, что использовать их по пустякам – непозволительная роскошь. Поэтому даже он, «не решаясь обратиться к звуку, тростью на песке чертил число».

Объясняя такое трепетное отношение к словам, Гумилев ссылается на Евангелие и отмечает, что это было завещано человечеству создателями мира. Именно в религиозных трактатах «сказано, что Слово – Бог». Однако, по мнению автора, со временем люди попросту об этом забыли. И в итоге само по себе слова было низложено до обыкновенного и примитивного средства передачи информации, оно утратило ту силу и величие, которыми когда-то было наделено. Гумилев сокрушается из-за того, что настали времена, когда словами нельзя остановить кровопролитную войну или же заставить звезды жаться «в ужасе к луне». Как поэт он видит свою миссию в том, чтобы возродить былое величие и могущество слов. Однако автор понимает, что, даже обладает огромным талантом, одному человеку это сделать не под силу. Ведь бесценным сосудом для хранения слов является сам человек. Но, разрушая себя изнутри, он не только уничтожает силу слов, но и обесценивает их. В итоге «как пчелы в улье опустелом, дурно пахнут мертвые слова», которые уже никому не нужны и не способны менять этот мир к лучшему, исправляя те ошибки, которые совершают люди. Слова перестали быть тем инструментом, при помощи которого можно было творить чудеса, которых так не хватает каждому из нас.

Философия в стихах

Л. Н. Гумилев

Учение Л.Н. Гумилева и современность: Материалы Международной конференции, посвященной 90-летию со дня рождения Л.Н. Гумилева: /В 2 т./ /СПбГУ; Редкол.: Л.А. Вербицкая (гл. ред.) и др.- СПб., НИИХимииСПбГУ, 2002.- Т. 1.

Они живут, не возвратясь обратно
Туда, где смерть нашла их и взяла,
Хоть в книгах полустерты и невнятны
Их гневные, их страшные дела.
Они живут, туманя древней кровью,
Пролитой и истлевшею давно,
Доверчивых потомков изголовья.
Нас всех прядег судьбы веретено
В один узор, но разговор столетий
Звучит, как сердце в сердце у меня,
Так я двусердый, я не встречу смерти,
Живя в чужих словах чужого дня.

Когда мерещится чугунная ограда
И пробегающих трамваев огоньки,
И запах листьев из ночного сада,
И темный блеск встревоженной реки,
И теплое, осеннее ненастье
На мостовой, средь искристых камней!
Мне кажется, что нет иного счастья,
Чем помнить Город Юности моей.
Мне кажется. нет, я уверен в этом!
Что тщетны грани верст и грани лет,
Что улица, увенчанная светом,
Рождает мой давнишний силуэт.
Что тень моя видна на серых зданьях,
Мой след блестит на искристых камней
Как Город жив в моих воспоминаньях
Так тень моя жива в его тенях!

Ты говоришь мне: завтра. Завтра рок
Играть иначе будет нами всеми.
Во всех мирах грядушим правит Бог
В его руке стремительное время.
Он дал нам час, пьянящий как вино,
Как дантов ритм неповторимый.
Решись, иль мгла вползет в окно,
А радость унесется мимо.

«Ночное небо в синих переливах,
Лиловый снег на статуе Петра,
Вот новый рай для двух сердец счастливых
Как демоны боящихся утра.

А я считаю дни жестокой власти
И с каждым новым крепче и сильней
Люблю неограниченное счастье
Ненагражденной верности моей.»

Возле сердца бродит скука
И стреляет в нас из лука.
Попадает в сердце к нам,
И стекает кровь по дням.

Дни, окрашенные красным,
Не должны пропасть напрасно.
Этих дней пустую грусть
Я запомнил наизусть.

Встало Нет, над сердцем пригвожденным
Искаженным светом рвет эфир,
И тоскует стадом оскопленным,
Стадом полоненным дольный мир.

Холодно, и в парке побелели
Ветви лип и барельефы ваз.
Тот же иней лег в моей постели
В первый раз подумавшем о Вас.

Дар слов, неведомый уму,
Мне был обещан от природы.
Он мой. Веленью моему
Покорно все: земля и воды,
И легкий воздух, и огонь
В одно мое сокрыто слово,
Но слово мечется, как конь,
Как конь вдоль берега морского,
Когда он, бешеный, скакал,
Влача останки Ипполита,
И помня чудища оскал,
И блеск чешуи, как блеск нефрита.
Сей грозный лик его томит,
И ржанья гул подобен вою,
А я влачусь, как Ипполит,
С окровавленной головою
И вижу — тайна бытия
Смертельна для чела земного,
И слово мчится вдоль нея,
Как конь вдоль берега морского.

Качается ветхая память
В пространстве речных фонарей,
Стекает Невой меж камнями,
Лежит у железных дверей.
Но в уличный камень кровавый
Ворвались огни из подков
И выжгли в нем летопись славы
Навек отошедших веков
Сей каменный шифр разбирая
И смысл узнавая в следах,
Подумай, что доля святая
И лучшая — слава в веках.

Искаженная пространством бесконечность,
Может быть, не канет в пустоту.
Может быть, и детская беспечность
Не сорвется на лету.
Может, быть испивши все отравы,
Весь прошедши свет,
Ты запишешь в рукопись славы
Летопись побед.
Сжать судьбу в кулак, швырнуть под ноги,
Растоптать и снова приподнять,
Чтобы други, недруги и боги
Смели лишь смотреть и трепетать.
Чтобы тьма разверзлась под ударом,
Чтоб огни воскресли в глубине,
Чтобы все загрезили о старом
В сонном царстве, в вечном полусне.

Наше счастье на полном скаку,
На следу уходящих волков,
Вынуть лук и, припав на луку,
Быстролетных спускать соколов.
И следить, как, кружа, сокола
Остановят стремительный бег,
И услышать, как свистнет стрела,
Волчью кровь выпуская на снег.

Наши кони как ветер, наши девы красивы,
Широки наши степи и привольны луга,
Но ведь кони устанут, девы станут ревнивы
И привольные степи заметают снега.
Мне другая утеха: позабыв про ненастье,
Сев с моими друзьями перед ярким огнем,
Наши чаши наполнить неизменчивым счастьем,
Нашим счастьем единым — искрометным вином.

Слово и числа

Стихотворение «Слово» столь же ярко и коротко, как ярка и коротка жизнь его создателя, расстрелянного в 1921 году. Воистину, слово — вещь очень опасная, если за него расстреливают.

Н.Гумилёв, ответивший в анкете на вопрос о политических убеждениях “аполитичен”, возвращается из Парижа через Лондон на Родину в 1918 году, как раз к тому времени, когда многие её уже покинули или собирались покинуть. На то она и судьба, её не выбирают, ей следуют. Но свой вершинный сборник «Огненный столп», который ему уже было не суждено увидеть изданным, он смог создать только на Родине. Поэт, всегда любивший (и приближавший!) опасность, вернулся, чтобы оказаться на той грани, где можно ощутить ход времени, цену жизни, смысл бытия, постичь экстремальное состояние души, которое он назвал “шестым чувством” (так называется ещё одно стихотворение, вошедшее в «Огненный столп»). Да, Гумилёв не писал политических стихов, поскольку диалог с современностью не его стихия; он, собственно, отказался говорить на её языке, который воистину очень скоро стал “дурно пахнуть”. Однако великий поэт потому и великий, что всегда стремится понять и оценить эпоху, в которой ему выпало жить, то есть те “времена”, что “не выбирают”, в которых “живут и умирают”.

И тогда становится особо значимым то, что несомненный язычник Гумилёв в “минуты роковые” для России становится христианином. Быть может, сказалось и влияние А.Ахматовой, истинно верующей, но, скорее всего, в те времена, когда рушатся устои, нет иного пути, чем обращение к Вечной Книге.

Даже само название сборника есть библейская реминисценция — это тот самый огонь, что появляется во Второзаконии: “. изрёк Господь ко всему собранию вашему на горе из среды огня, облака и мрака” (5, 22); “. и на земле показал тебе великий огонь Свой, и ты слышал слова Его из среды огня” (4, 36).

Поэтому и «Слово», одно из центральных стихотворений «Огненного столпа», построено на подобных многочисленных библейских реминисценциях. Это своеобразно сфокусированное переложение Великой Книги. Поражает библейская мощь его начала:

В оный день, когда над миром новым
Бог склонял лицо своё…

Зримо видишь твердь, сотворённый Богом величественный мир, и Бога, увидевшего “всё, что Он создал” (Быт. 1, 31).

. тогда
Солнце останавливали словом,
Словом разрушали города.

И человеку, хоть несколько знакомому с Библией, невозможно не вспомнить евангельское: “В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог”. Так начинает Иоанн своё святое благовествование.

Какую-то безмерную, космическую, державинскую мощь ощущаешь, читая:

И орёл не взмахивал крылами,
Звёзды жались в ужасе к луне,
Если, точно розовое пламя,
Слово проплывало в вышине.

Звуков нет, есть абсолютная тишина и зримый образ того, что являет собой Божественное начало — Слово в его первозданности. Какая-то завораживающая, святая вера в волшебство и магическую силу Слова (так и хочется его, вслед за именем Бог, написать с заглавной буквы!). Слово всесильно, пока оно живёт свободно. Оно, Слово — Бог, останавливало Солнце, “доколе народ мстил врагам своим” (Иис. Н. 10, 12–13), им “возвышается город, а устами нечестивых разрушается” (Прит. 11, 11).

В статье «Жизнь стиха» Гумилёв писал: “Поэт должен возложить на себя вериги. должен, но только во славу своего Бога, которого он обязан иметь. Иначе он будет простым гимнастом”. И поэт весь свой земной путь искал для поэзии новые средства выражения, пытался вернуть слову его вещность, вернуть его из заоблачных высот, куда оно было занесено символистами, снова на нашу грешную землю. И мастер Цеха поэтов думал не о формальной только стороне поэзии, о “мёртвых словах”, а о “своём Боге”, к которому могут дойти только “живые слова”. Он был убеждён, он твёрдо веровал в то, что

. как пчёлы в улье опустелом,
Дурно пахнут мёртвые слова, —

и все его титанические усилия в области формы были оправданы именно этими исканиями “живого слова”. Слово для Гумилёва не погремушка, коей развлекаются взрослые ребята, а перст указующий. И как пушкинский пророк, услыша:

Восстань, пророк, и виждь и внемли,
Исполнись волею моей —

восстаёт и “глаголом жжёт сердца людей”, так и акмеист Гумилёв находит звенящие, словно медь, слова:

Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог,
И в Евангелии от Иоанна
Сказано, что слово это — Бог.

Стихотворение построено на антитезе и имеет два явных смысловых центра: слово и числа. Последние явно связаны и с тьмою, противопоставленной свету: “И свет во тьме светит, и тьма не объяла его” (Иоан. 1, 5), и с Откровением Иоанна Богослова: “Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть” (18, 11). Во все времена пытались вычислить это число, и Гумилёв живёт в такую эпоху, когда стало возможным проявление “числа зверя”.

Два мира сосуществуют в стихотворении: высокий мир живёт в воспоминаниях, что выражено глагольной формой прошедшего времени: “останавливали”, “разрушали”, “не взмахивал”, “жались”, и “низкая жизнь”, с которой связан, увы, лирический герой, и подтверждением тому — форма глагола настоящего времени: “Умное число передаёт”.

Нужно отметить, что Гумилёву в высшей мере присуще чувство ответственности перед словом. Это та сдержанность, сознание ответственности перед словом, огромную силу воздействия которого он знал. Роль слова — очищение душ людей, возвращение слову красоты, той самой, что “спасёт мир”. Ведь не для свары, не для наживы и войны приходит в этот мир человек, а для познания, обретения внутренней гармонии и мира.

. символ горнего величья,
Как некий благостный завет,
Высокое косноязычье
Тебе даруется, поэт.

“Горнее величье” — это там, где “горний ангелов полёт”, где “точно розовое пламя, // Слово проплывало в тишине”.

Поэтому так разителен контраст с тем обыденным, что поэт назвал “низкой жизнью”.

А для низкой жизни были числа,
Как домашний, подъярёмный скот.

Эпитет “подъярёмный” удивителен: сразу чувствуешь славянский корень “ярмо”, и ты уже сам запряжён и кожей ощущаешь, каково это — ходить запряжённым, каково это — быть рабом с вечным ярмом на шее. Слово всесильно, пока оно свободно! Но число — лукаво:

Потому что все оттенки смысла
Умное число передаёт.

Число требует вопроса “сколько?” И это — уже совсем из иного жанра: “Взрослые очень любят цифры. Когда рассказываешь им о том, что у тебя появился новый друг, они никогда не спросят о самом главном. Они спрашивают: «Сколько зарабатывает его отец?» И после этого воображают, что узнали человека. Когда говоришь взрослым: «Я видел красивый дом из розового кирпича, в окнах у него герань, а на крыше голуби», — они никак не могут представить себе этот дом. Им надо сказать: «Я видел дом за сто тысяч франков», — тогда они восклицают: «Какая красота!»

…Но мы, то есть кто понимает, что такое жизнь, — мы, конечно, смеёмся над номерами такой жизни”. Так удивляется Маленький принц, созданный фантазией Антуана де Сент-Экзюпери, и подобно этому писала своей дочери Марина Цветаева зимой 1937 года: “Не стесняйся в лавках говорить: «Это для меня дорого». Ведь не ты ничего не стоишь, ведь не тебя — нет: у тебя ничего нет (NB! По-моему, должен стесняться лавочник). Но есть места — над жизнью, и есть любовь — ангелов”. И если

то что мы понимаем под смыслом жизни? Скудные утехи людей? Желание не знать и не ведать горнего? Умение только влачить ярмо, опустив очи долу?

И если лермонтовские “старцы детям” говорили “с улыбкою самолюбивой”, то гумилёвский

Патриарх седой, себе под руку
Покоривший и добро и зло,
Не решаясь обратиться к звуку,
Тростью на песке чертил число.

Покорить всегда враждующие добро и зло можно только путём хитрости и обмана, а потому патриарх здесь и не решается “обратиться к звуку”, и число-то он чертит на песке, как дом, что “построили на песке” в библейской притче.

А следующее четверостишие — одическое противопоставление “низкой жизни” с гениальным эпитетом “осиянно”:

Но забыли мы, что осиянно
Только слово средь земных тревог.

А как же “мёртвые слова”? Сколько их, увы, в поэзии, сколько их, увы, в мире. Сколько их, жалящих роем, забывших первозданную осиянность? “Мёртвые мухи портят и делают зловонною благовонную масть мироварника” (Еккл. 10, 1). Не библейская ли реминисценция — “…Как пчёлы в улье опустелом, // Дурно пахнут мёртвые слова. ” — проглядывается здесь у бывшего язычника и романтика Гумилёва, узнавшего, что “зло, которое я видел под солнцем, и оно часто бывает между людьми: Бог даёт человеку богатство и имущество и славу, и нет для души его недостатка ни в чём, чего ни пожелал бы он” (Еккл. 6, 1–2) и понявшего, что всегда будут рядом находиться дурно пахнущее мёртвое слово и воскресающие (как из почти небытия воскресли его стихи после шестидесяти шести лет забвенья) осиянные слова поэзии. Так и у Ахматовой:

Всего прочнее на земле печаль
И долговечней царственное слово.

Само творчество теперь понято не как ремесло, не как умение писать стихи, но как именно откровение, как форма существования, как высшее проявление человеческого “я”. Вавилон был разрушен, когда были перепутаны человеческие слова. И разрушено, непременно разрушено будет то, что создано нечестивым. Анна Ахматова говорила: “Они забыли, что товарищ значит друг. Но мы-то это помним, не так ли?” Советская власть в 1919 году только нарождалась, а советский новояз уже набирал обороты. И сердце устало лгать, и надо было хотя бы в поэзии вспомнить о величии слова.

И поэт возвысил слово, преклонил перед ним колени, и не себе подчинил слово, а всего себя отдал в бессрочное владение ему. И отсвет этого слова лёг на стихи Гумилёва, его судьбу, потому что сотворены они были по формуле Теодора де Бонвиля: “Поэзия есть то, что сотворено, и, следовательно, не нуждается в переделке”.

В этом и разгадка воскрешения стихов Николая Степановича Гумилёва, влияние которых на русскую поэзию всего ХХ века трудно переоценить.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: