Миклашевский А

Зная, насколько «Русская старина» интересуется подробными сведениями о знаменитых наших соотечественниках, я, как бывший товарищ Михаила Юрьевича Лермонтова, приведу здесь отрывок о нем из старых моих воспоминаний.

Во всех биографиях М. Ю. Лермонтова, сколько мне удавалось читать их, не упоминается, кажется, что до поступления его в Московский университет бабушка его, Арсеньева, определила его в Московский университетский благородный пансион. Сколько могу припомнить, кажется, он, хорошо, видно, дома подготовленный, поступил в пятый класс, откуда он, не кончив последнего, шестого класса, скоро вышел. Много было напечатано воспоминаний бывших учеников пансиона, а потому я ограничусь только сообщением о том времени, когда Лермонтов был в числе воспитанников.

Лучшие профессора того времени преподавали у нас в пансионе, и я еще живо помню, как на лекциях русской словесности заслуженный профессор Мерзляков принес к нам в класс только что вышедшее стихотворение Пушкина

Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя,
и проч., —

и как он, древний классик, разбирая это стихотворение, критиковал его, находя все уподобления невозможными, неестественными, и как все это бесило тогда Лермонтова. Я не помню, конечно, какое именно стихотворение представил Лермонтов Мерзлякову; но через несколько дней, возвращая все наши сочинения на заданные им темы, он, возвращая стихи Лермонтову, хотя и похвалил их, но прибавил только: «молодо-зелено», какой, впрочем, аттестации почти все наши сочинения удостаивались3. Все это было в 1829 или 1830 году, за давностью хорошо не помню. Нашими соучениками в то время были блистательно кончившие курс братья Д.А. и Н.А. Милютины и много бывших потом государственных деятелей.

В последнем, шестом классе пансиона сосредоточивались почти все университетские факультеты, за исключением, конечно, медицинского. Там преподавали все науки, и потому у многих во время экзамена выходил какой-то хаос в голове. Нужно было приготовиться, кажется, из тридцати шести различных предметов. Директором был у нас Курбатов. Инспектором, он же и читал физику в шестом классе, М. Г. Павлов. Судопроизводство — старик Сандунов. Римское право — Малов, с которым потом была какая-то история в университете. Фортификацию читал Мягков. Тактику, механику и проч. и проч. я уже не помню кто читал. Французский язык — Бальтус, с которым ученики проделывали разные шалости, подкладывали ему под стул хлопушки и проч.

Всем нам товарищи давали разные прозвища. В памяти у меня сохранилось, что Лермонтова, не знаю почему, прозвали лягушкою. Вообще, как помнится, его товарищи не любили, и он ко многим приставал. Не могу припомнить, пробыл ли он в пансионе один год или менее, но в шестом классе к концу курса он не был6. Все мы, воспитанники Благородного пансиона, жили там и отпускались к родным по субботам, а Лермонтова бабушка ежедневно привозила и отвозила домой.

В 1832 году я снова встретился с Лермонтовым в Школе гвардейских подпрапорщиков и юнкеров. Известно, что в школе он был юнкером л.-гв. Гусарского полка и вышел в тот же полк корнетом. Гвардейская школа помещалась тогда у Синего моста в огромном доме, бывшем потом дворце в. кн. Марии Николаевны. Мы, пехотинцы, помещались в верхнем этаже, кавалерия и классы — в среднем. Пехотные подпрапорщики мало и редко сближались с юнкерами, которые называли нас «крупою». Иногда в свободное время юнкера заходили к нам в рекреационную небольшую залу, где у нас находился старый разбитый рояль.

В одной провинциальной газете («Харьковские ведомости», № 191, 28 июля 1884 г.) в статье «Обзор периодической печати» помещен отрывок из журнала «Русская мысль» П. Висковатова о пребывании Лермонтова в Школе гвардейских юнкеров7. Настоящая статья моя — воспоминание старика о М. Ю. Лермонтове — вызвана не совсем верным и точным сообщением г. Висковатова о нашем школьном времени.

В конце 1820-х и самом начале 1830-х годов для молодых людей, окончивших воспитание, предстояла одна карьера — военная служба. Тогда не было еще училища правоведения, и всех гражданских чиновников называли подьячими. Я хорошо помню, когда отец мой, представляя нас, трех братьев, великому князю Михаилу Павловичу, просил двух из нас принять в гвардию и как его высочество, взглянув на третьего, небольшого роста, сказал: «А этот в подьячие пойдет». Вот как тогда величали всех гражданских чиновников, и Лермонтов, оставив университет, поневоле должен был вступить в военную службу и просидеть два года в школе.

Обращение с нами в школе было самое гуманное, никакого особенно гнета, как пишет Висковатов, мы не чувствовали. Директором был у нас барон Шлиппенбах. Ротой пехоты командовал один из добрейших и милых людей, полковник Гельмерсен, кавалериею — полковник Стунеев, он был женат на сестре жены М. И. Глинки. Инспектором классов — добрейшая личность, инженер, полковник Павловский. Дежурные офицеры обращались с нами по-товарищески. Дежурные, в пехоте и кавалерии, спали в особых комнатах около дортуаров. Утром будили нас, проходя по спальням, и никогда барабанный бой нас не тревожил, а потому, как пишет Висковатов, нервы Лермонтова от барабанного боя не могли расстроиваться. Дежурные офицеры были у нас: А.Ф. Гольтгоф, впоследствии генерал, князь Химшеев, Нагель, Андрей Федорович Лишен, впоследствии директор какого-то корпуса. Кавалеристов не помню, за исключением ротмистра л.-гв. Уланского полка Клерона, лихого француза, и все эти господа обращались с юнкерами совершенно по-товарищески, и, может быть, это обращение с нами начальства было причиною, что, не желая огорчить кого-нибудь из любимых нами дежурных, в двухлетнее пребывание мое в школе я не помню, чтобы кто-нибудь подвергался взысканию. По субботам мы, бывало, отправлялись по очереди, по два от пехоты и кавалерии, во дворец к великому князю Михаилу Павловичу и обедали за одним с его высочеством столом.

Профессор П. А. Висковатов в статье своей о пребывании Лермонтова в школе совершенно ошибочно передает: «Группировались в свободное время и около Вонлярлярского, который привлекал к себе многих неистощимыми, забавными рассказами. С ним соперничал Лермонтов, никому не уступавший в остротах и веселых шутках». Все это передано совсем неверно. Действительно, в одно время с ними был в школе, в пехоте, известный потом остряк-повеса Костя Булгаков9. Константин Александрович Булгаков, сын бывшего московского почт-директора, бывший наш школьный товарищ, обладал многими талантами. Всегда веселый, остряк, отличный музыкант, он в свободное время действительно группировал около себя всех нас, и к нам наверх приходили Лермонтов и другие юнкера. Во время пения, весьма часто разных скабрезных куплетов, большею частью аккомпанировал Мишель Сабуров, который, кажется, наизусть знал все тогдашние французские шансонетки и в особенности песни Беранже. Костя Булгаков, как мы его обыкновенно называли, был общий любимец и действительно примечательная личность. К сожалению, от слишком сильного разгула он рано кончил жизнь. Шутки и остроты его не ограничивались только кругом товарищей, он часто забавлял ими великого князя Михаила Павловича. В то время много анекдотов передавали о похождениях Булгакова. Вот с этою-то личностью соперничал в остротах Лермонтов, а не с названною ошибочно Висковатовым. В романе Писемского «Масоны» фигурирует Булгаков и даже есть портрет его, но вовсе несхожий.

Третий и последний раз я встретился уже с Лермонтовым в 1837 году, не помню — в Пятигорске или Кисловодске, на вечере у знаменитой графини Ростопчиной. Припоминаю, что на этом вечере он был грустный и скоро исчез, а мы долго танцевали. В это время, кажется, он ухаживал за M-lle Эмилиею Верзилиной, прозванной им же, кажется, La Rose du Caucase. Все эти подробности давно известны, и не для чего их повторять.

В Кисловодске я жил с двумя товарищами на одной квартире: князем Владимиром Ивановичем Барятинским, бывшим потом генерал-адъютантом, и князем Александром Долгоруким, тоже во цвете лет погибшим на дуэли. К нам по вечерам заходил Лермонтов с общим нашим приятелем, хромым доктором Мейером, о котором он в «Герое нашего времени» упоминает. Веселая беседа, споры и шутки долго, бывало, продолжались.

Вот мои заметки о бывшем моем товарище Михаиле Юрьевиче Лермонтове.

«Из пламя и света…» Фильм о М.Ю. Лермонтове

Михаил Юрьевич Лермонтов… Дерзкий юноша с горящими глазами, смакующий собственное одиночество… Автор талантливых стихотворений, подхвативший знамя русской поэзии после кончины Пушкина. Таков хрестоматийный образ Лермонтова. Канонический – но такой далёкий и не до конца понятный.

Каким же он был на самом деле – поэт и человек Михаил Юрьевич Лермонтов? Творческому коллективу сериала «Из пламя и света…» удалось воссоздать последние дни короткой, но яркой – как вспышка – жизни. Фильм снят по мотивам одноимённой книги Магдалины Сизовой.

«Из пламя и света…»

Боюсь загадывать, чем нас попотчует Первый канал в честь лермонтовского юбилея. Речь сегодня о другом сериале, снятом грузинскими кинематографистами еще в 2008 году и по Центральному телевидению не транслировавшемуся. Название ему дано по одной из строк поэта – «Из пламя и света».

Пожалуй, главный парадокс фильма в том, что за исключением единственного эпизода, Лермонтов-поэт нигде не представлен. А в упомянутом эпизоде он лихорадочно что-то пишет, потом комкает и выбрасывает. Если бы не двоюродный брат – Столыпин (Монго), то, возможно, стихотворение «Сон» («В полдневный жар, в долине Дагестана…») мы бы так и не узнали. Впрочем, это версия создателей фильма…

Фильм состоит из пяти полноценных серий. Разумеется, он снят, как и множество подобных картин, в ретроспективном плане – основные события разворачиваются в Пятигорске и Железноводске летом 1841 года, а для полноты информации о поэте зрителю предлагаются сцены из 1814, 1831-го, 1832-го и 1837-го годов. Сами даты выбраны далеко не случайно – год рождения будущего поэта, год решающего объяснения его отца с его бабушкой из-за внука в его же присутствии, год первой настоящей любви и год, когда Лермонтова узнала вся читающая Россия – по стихотворению «Смерть поэта».

Композиционно картина идеально закольцована – дуэль Лермонтова с французским посланником Барантом в 1840-м году, где поэт получает легкое ранение от удара шпагой, а затем стреляет в воздух, и роковая дуэль со смертельно уязвленным другом Николаем Мартыновым, который отказывается закончить дело миром, и стреляет почти в упор. После чего жизни в Лермонтове остается на считанные секунды…

Роль Лермонтова досталась «Хироманту» — актеру Юрию Чурсину. Никаких претензий! Ни одного фальшивого жеста. Одни глаза чего стоят! Он и циничен, и скабрезен, и судорожно-нежен (особенно в сценах с кузиной – Екатериной Быховец), и изредка серьезен. Бьют по нервам его слова: «Я в Пятигорске последний раз в жизни».

Из других актерских работ – герой-любовник Анатолий Лобоцкий в роли Юрия Петровича Лермонтова, роль эпизодическая, но мучительно-хорошо сыгранная. Мелькнул даже маститый Александр Абдулов. Наконец, ставший известным после роли наследника Александра Николаевича (будущего императора Александра II) актер Дмитрий Исаев, которому досталась роль одного из секундантов – князя Васильчикова. Самоуверенный столичный хлыщ, приехавший на воды отдохнуть и развлечься.

Что же касается Лермонтова и почему он стал таким – помогают понять именно сцены из детских лет и когда Михаил – уже подросток. Банально до пошлости – влюбляется в крепостную девку, та готова отдаться без всяких условий (как-никак, барин!), да не тут-то было! Вмешивается крепостной дядька, докладывает бабушке, а та крута на расправу. Девку выдают замуж и ссылают в дальнюю деревню. Зато другая – уже к услугам. Только Миша влюбился в ту! Другой не надо. А последующие его «любови» — Сушкова, Лопухина – дамы игровые. Угораздило же не разглядеть и не понять! А когда понял – его уже отвергли и предпочли других. Лермонтов же явно не был игровым существом, слишком все принимал близко к сердцу. И разбивали его слишком часто. «Он не был создан для людей» — что красноречивее этого признания?

Какие мелочи несколько смущают? Курящие барышни в спальне, читающие при этом стихи только что приехавшего в Пятигорск Лермонтова. Это уже не пошло – запредельно для 40-х гг. XIX века. Офицеры – куда ни шло. Слово «бляди» из уст поэта. Впрочем, в контексте его непечатных «юнкерских» поэм оно органично и слух не режет.

Вообще же остается ощущение, что Лермонтов искал смерти. Недаром с таким упорством упоминал про кинжал Мартынова, оскорбляя того вновь и вновь, словно зная – убьет его тот, что рядом. И никакое ночное купание в водопаде не помогло. Фарс обернулся кровавой развязкой.

Почему-то кажется, что признанному специалисту по Лермонтову – Ираклию Андроникову – за эту картину не было бы стыдно. Она снята с любовью к поэту с пониманием к человеку.

Матерные стихи Пушкина

/Внимание! Материал содержит ненормативную лексику./

Масштаб любого гения трудно оценить и современникам, и потомкам. Первым — потому что «большое видится на расстоянии», вторым — потому, что кроме расстояния, восприятию мешает множество чужих суждений и оценок…

Так и с творчеством Пушкина: все знают, что гений, а адекватного восприятия нет. С одной стороны, высокие строки «Избранного», тысячи раз перепечатанные, спетые на разный мотив и заученные наизусть с начальной школы. С другой — сборники матерных стихов все того же Александра Сергеевича Пушкина. Полноте, один ли это поэт?!

Да, один. Единственный и неповторимый, Пушкин А. С. И гений его прежде всего и состоял в глубоком владении русским языком: не надуманным рафинированным языком аристократии, но и не примитивным просторечием. Из сказок няни, из разговоров дворовых мужиков, из самых разных книг, из вольных бесед лицеистов, из общения с самыми образованными людьми своего времени вырастал и выкристаллизовывался Поэт, который впервые заставит «изъясняться по-русски» не только женскую любовь, но и русскую поэзию как таковую.

Это с песнях про райские кущи площадная брань неуместна. А когда спокойно пишешь «про дождь, про лен, про скотный двор», мат оказывается всего лишь частью выразительных средств языка.

Так и вышло у Пушкина. С юношеских пор друзья отмечали его умение вставить в свою речь крепкое словцо. И в стихах Пушкина мат тоже присутствует, как бы ни старалась цензура последовавших веков прикрыть его многочисленными многоточиями. Причем заметим, что речь идет не про сказки или любовные стихи, а про дружеские эпиграммы, или стихи о вольных похождениях в младые годы, или про сатирические произведения, или же мат «точечно» используется в описаниях бытовых сцен и привычек — одним словом, Пушкин владеет матерщиной так же умело и органично, как и всеми прочими средствами русского языка. Стоит ли ставить это ему в вину?

Сегодня трудно сказать, насколько сам поэт был готов к публичному распространению своих матерных стихов. Скорей всего, в большинстве случаев эти строки адресовались в письмах конкретным людям или предназначались для дружеских бесед, а вовсе не для эпатирования широкой публики. И уж совсем неестественно выглядят попытки собрать и опубликовать отдельно только похабные строки Пушкина.

Поэзия гения упряма и не поддается «причесыванию» так же, как и его африканские кудри. Но присутствие мата в стихах не меняет роли Пушкина в истории русской литературы.

Недавно тихим вечерком

Недавно тихим вечерком
Пришел гулять я в рощу нашу
И там у речки под дубком
Увидел спящую Наташу.
Вы знаете, мои друзья,
К Наташе вдруг подкравшись, я
Поцеловал два раза смело,
Спокойно девица моя
Во сне вздохнула, покраснела;
Я дал и третий поцелуй,
Она проснуться не желала,
Тогда я ей засунул х.й —
И тут уже затрепетала.

К кастрату раз пришел скрыпач

К кастрату раз пришел скрыпач,
Он был бедняк, а тот богач.
«Смотри, сказал певец безм.дый, —
Мои алмазы, изумруды —
Я их от скуки разбирал.
А! кстати, брат, — он продолжал, —
Когда тебе бывает скучно,
Ты что творишь, сказать прошу».
В ответ бедняга равнодушно:
— Я? я м.де себе чешу.

Как широко, как глубоко!

Как широко,
Как глубоко!
Нет, бога ради,
Позволь мне сзади.

Хоть тяжело подчас в ней бремя,
Телега на ходу легка;
Ямщик лихой, седое время,
Везет, не слезет с облучка.

С утра садимся мы в телегу;
Мы рады голову сломать
И, презирая лень и негу,
Кричим: пошел! еб.на мать!

Но в полдень нет уж той отваги;
Порастрясло нас; нам страшней
И косогоры и овраги;
Кричим: полегче, дуралей!

Катит по-прежнему телега;
Под вечер мы привыкли к ней
И, дремля, едем до ночлега —
А время гонит лошадей.

Орлов с Истоминой в постели

Орлов с Истоминой в постеле
В убогой наготе лежал.
Не отличился в жарком деле
Непостоянный генерал.
Не думав милого обидеть,
Взяла Лаиса микроскоп
И говорит: «Позволь увидеть,
Чем ты меня, мой милый, *б».

А шутку не могу придумать я другую…

Будь мне наставником в насмешливой науке,
Едва лукавый ум твой поимает звуки,
Он рифму грозную невольно затвердит
И память темное прозванье сохранит.

Блажен Фирсей, рифмач миролюбивый,
Пред знатью покорный, молчаливый,
Как Шаликов, добра хвалитель записной,
Довольный изредка журнальной похвалой,

Невинный фабулист или смиренный лирик.
Но Феб во гневе мне промолвил: будь сатирик.
С тех пор бесплодный жар в груди моей горит,
Браниться жажду я — рука моя свербит.

Клим пошлою меня щекотит остротой.
Кто Фирс? ничтожный шут, красавец молодой,
Жеманный говорун, когда-то бывший в моде,
Толстому тайный друг по греческой методе.
Ну можно ль комара тотчас не раздавить
И в грязь словцом одним глупца не превратить?

А шутку не могу придумать я другую,
Как только отослать Толстого к х*ю.

И в глупом бешенстве кричу я наконец
Хвостову: ты дурак, — а Стурдзе: ты подлец.

Так точно трусивший буян обиняком
Решит в харчевне спор падежным кулаком.

От всенощной вечор идя домой…

От всенощной вечор идя домой,
Антипьевна с Марфушкою бранилась;
Антипьевна отменно горячилась.
«Постой, — кричит, — управлюсь я с тобой;
Ты думаешь, что я уж позабыла
Ту ночь, когда, забравшись в уголок,
Ты с крестником Ванюшкою шалила?
Постой, о всем узнает муженек!»
— Тебе ль грозить! — Марфушка отвечает:
Ванюша — что? Ведь он еще дитя;
А сват Трофим, который у тебя
И день и ночь? Весь город это знает.
Молчи ж, кума: и ты, как я, грешна,
А всякого словами разобидишь;
В чужой пи*де соломинку ты видишь,
А у себя не видишь и бревна.

Сводня грустно за столом…

Сводня грустно за столом
Карты разлагает.
Смотрят барышни кругом,
Сводня им гадает:
«Три девятки, туз червей
И король бубновый —
Спор, досада от речей
И притом обновы…

А по картам — ждать гостей
Надобно сегодня».
Вдруг стучатся у дверей;
Барышни и сводня
Встали, отодвинув стол,
Все толкнули ,
Шепчут: «Катя, кто пришел?
Посмотри хоть в щелку».

Что? Хороший человек…
Сводня с ним знакома,
Он целый век,
Он у них, как дома.
в кухню руки мыть
Кинулись прыжками,
Обуваться, пукли взбить,
Прыскаться духами.

Гостя сводня между тем
Ласково встречает,
Просит лечь его совсем.
Он же вопрошает:
«Что, как торг идет у вас?
Барышей довольно?»
Сводня за щеку взялась
И вздохнула больно:

«Хоть бывало худо мне,
Но такого горя
Не видала и во сне,
Хоть бежать за море.
Верите ль, с Петрова дня
Ровно до субботы
Все девицы у меня
Были без работы.

Четверых гостей, гляжу,
Бог мне посылает.
Я им вывожу,
Каждый выбирает.
Занимаются всю ночь,
Кончили, и что же?
Не платя, пошли все прочь,
Господи мой боже!»

Гость ей: «Право, мне вас жаль.
Здравствуй, друг Анета,
Что за шляпка! что за шаль,
Подойди, Жанета.
А, Луиза, — поцелуй,
Выбрать, так обидишь;
Так на всех и ,
Только вас увидишь».

«Что же, — сводня говорит, —
Хочете ль Жанету?
В деле так у ней горит
Иль возьмете эту?»
Бедной сводне гость в ответ:
«Нет, не беспокойтесь,
Мне охоты что-то нет,
Девушки, не бойтесь».

Он ушел — все стихло вдруг,
Сводня приуныла,
Дремлют девушки вокруг,
Свечка
Сводня карты вновь берет,
Молча вновь гадает,
Но никто, никто нейдет —
Сводня засыпает.

Накажи, святой угодник…

Накажи, святой угодник,
Капитана Борозду,
Разлюбил он, греховодник,
Нашу матушку пи*ду.

Увы! напрасно деве гордой
Я предлагал свою любовь!
Ни наша жизнь, ни наша кровь
Ее души не тронет твердой.
Слезами только буду сыт,
Хоть сердце мне печаль расколет.
Она на щепочку ,
Но и не позволит.

К портрету Каверина

первый вариант (без цензуры)

В нем пунша и войны кипит всегдашний жар,
На Марсовых полях он грозный был рубака,
Друзьям он верный друг, в бордели он ебака,
И всюду он гусар.

В нем пунша и войны кипит всегдашний жар,
На Марсовых полях он грозный был воитель,
Друзьям он верный друг, красавицам мучитель,
И всюду он гусар.

Маска Михаила Лермонтова

День был каким-то очень напряженным. Смеркалось. Но напряжение не спадало. Приближалась гроза. Было очень душно. Лошади не хотели идти. Все были усталыми и издерганными. И, кажется, только один Лермонтов оставался спокоен. Он продолжал как ни в чем не бывало шутить и рассказывал Глебову о своих литературных планах.

Дуэль состоялась у подножия горы Машук. По команде Лермонтов, как всегда он делал на дуэлях, поднял пистолет вверх и выстрелил в воздух. Мартынов продолжал целиться, но не стрелял. Пауза затягивалась. По правилам в таких случаях надо было прекращать поединок. Но у кого-то из секундантов сдали нервы: «Стреляйте!»

Мартынов выстрелил. Лермонтов упал как подкошенный. На его лице застыла презрительная улыбка.

Ночью над Пятигорском разразилась ужасная гроза.

Откуда, откуда знал он, что Земля отбрасывает на мировое пространство голубой отблеск? Он летал в космос? Он не мог знать того, что он написал. Того, что он написал, не могло быть не только в его личном опыте, этого не было во всем коллективном опыте его времени!

Загадочный человек. Загадочная судьба.

Непонятное чувство избранности — с детства. Сильный, холодный, скептический разум, опережающий возраст, и необыкновенно богатый, полный фантастических образов, внутренний мир. Распаленное воображение, соединенное с беспощадно-трезвой рассудочностью. Большая ранимость. Огромная впечатлительность. Самоуглубление. Самокопание. Недюжинные душевные задатки:

Церковь. В руку слепого попрошайки кто-то из прихожан кладет камешек. Тот плачет. Вряд ли эта сцена тронула 16-летнего Пушкина. 16-летнего Лермонтова она потрясла.

И стихи. Стихи талантливые, стихи прекрасные, совершенствующиеся с каждым годом. И проза. И драматургия.

И вдруг — словно по мановению волшебной палочки — перед нами совсем другой Лермонтов. Гусар. «Гусарчик», — по выражению незабвенной бабушки поэта Елизаветы Алексеевны (но ведь совсем недавно он и не помышлял о военной службе!). Циник. Бретер. Бесконечные светские утехи, попойки, загулы. Не веселые — пушкинские, а тяжелые, мрачные, опустошающие, беспросветные. И за редкими исключениями — явное снижение творческой активности. Нельзя же назвать творчеством множество скабрезных, грубых («юнкерских») стихотворений, вышедших из-под пера Лермонтова в этот период и лишенных не только признаков большого дарования, но зачастую и вовсе какой-либо талантливости.

Но волшебная палочка-лучик вновь взлетает в руках волшебника — и Лермонтов воскресает. Он буквально врывается в литературный мир России. Он вдруг сразу, без переходов, начинает писать на уровень выше, чем писал ранее. Он начинает писать — гениально. Один из современников поэта воскликнет изумленно:

«Из почвы, орошенной кровью Пушкина, вдруг вырос преемник могучей его лиры — Лермонтов!»

Загадочный человек. Загадочная судьба.

Вообще, судьбы двух поэтических гениев России часто сравнивают. Оба внутренне одиноки. Оба подвергались при жизни всевозможным нападкам. Оба погибли на дуэли. Но Пушкина многие все-таки любили. Лермонтова не любил никто и никогда. Панаев в своих приводит слова одного из полковых товарищей поэта, очень характерных для тогдашнего общественного мнения:

«В сущности он был, если хотите, добрый малый: покутить, повеселиться — во всем этом он не отставал от товарищей; но у него не было ни малейшего добродушия, и ему непременно нужна была жертва, — без этого он не мог быть покоен, — и, выбрав ее, он уже беспощадно преследовал ее. Он непременно должен был кончить так трагически: не Мартынов, так кто-нибудь другой убил бы его».

Но есть и другая точка зрения. В 1840-м году, когда Лермонтов сидел на гауптвахте за дуэль с французом Барантом, его отважился навестить известный нам всем Виссарион Белинский. Отважился — ибо все предыдущие их встречи заканчивались плачевно: Лермонтов на серьезный разговор не шел — язвил, отшучивался, а порой просто грубо прерывал собеседника.

«Я взошел к нему и сконфузился, по обыкновению. Думаю себе: ну зачем меня принесла к нему нелегкая. Но разговор наш как-то неожиданно завязался. Я смотрел на него — и не верил ни глазам, ни ушам своим. Лицо его приняло натуральное выражение, он был в эту минуту самим собою. В словах его было столько истины, глубины и простоты! Я в первый раз видел настоящего Лермонтова, каким я всегда желал его видеть. Боже мой! Сколько эстетического чутья в этом человеке! Какая нежная и тонкая поэтическая душа в нем. А ведь чудак! Он, я думаю, раскаивается, что допустил себя хоть на минуту быть самим собою, — я уверен в этом».

Вот это необыкновенное свидетельство для нас — очень важно. Можно как угодно относиться к Белинскому, но он смог понять то, чего не смогли и не захотели понять все остальные: Лермонтов носил маску. За внешними заносчивостью, язвительностью, злостью, угрюмством, показным презрением к жизни, задором бретера и светской пустотой скрывалась удивительно чуткая, ранимая, чистая и «нежная» душа, которую Лермонтов пронес в неизменности через все житейские бури. Но люди не прощают тех, кто отличается от них. Испытания и невзгоды озлобляют. Гораздо легче ответить злостью на злость, жестокостью на жестокость, чем подняться над обидой, над обидчиком и над самим собой. Лермонтов не зачерствел сердцем и не утратил своей душевной красоты — слишком мощные духовные силы были изначально заложены в этом человеке. Но он надел маску. Байроновскую, Печоринскую ли. И не снимал ее до самого конца. Трудно осуждать его за это. Это жизнь. Через это иногда надо пройти. Лермонтов пройти не успел.

После разговора с Белинским он проживет еще около года. Он поднимется уже вровень с Пушкиным. Некоторые его стихи достигают такого совершенства и такой музыкальности, каких не сможет больше достичь ни один русский поэт. Глубина, выразительность, роскошь поэтических образов — буквально пленяет. Читая некоторые его шедевры ( , , , , конечно — , отдельные места в стихотворении , некоторые части в поэмах , . ) понимаешь вдруг, что перед тобой не просто человек, глубоко верующий в Бога, а человек, наделенный, может быть, неким духовидческим талантом.

Но смерть подошла уже вплотную к Лермонтову. И он чувствовал это. И словно играл с ней. Он умышленно шел на скандалы, зачастую заканчивающиеся дуэлями. И его противники неизменно промахивались. Бывший «великий покровитель» Пушкина, самодержец Всея Руси Его Величество император Николай I, кажется, Лермонтова ненавидевший, (после гибели поэта он скажет: «Собаке собачья смерть»), отправит его на Кавказскую войну. Лермонтов участвует в самых жарких схватках. В сражении под Валериком в атаку он будет идти впереди отряда и непринужденно помахивать прутиком. Чеченские пули скосят весь передний ряд. Но Лермонтов не получит ни царапины. Целый и невредимый он возвратится в отпуск в Петербург и подаст прошение об отставке, в надежде заняться исключительно литературной деятельностью. Но Величайшим указом ему запрещено появляться в Петербурге. Николай в ярости. Никаких отставок! Генерал Клейнмихель вручает Лермонтову предписание в течение 48 часов покинуть северную столицу и вернуться в полк. У Лермонтова вырвется в разговоре с графом Соллогубом: «Убьют меня, Владимир!» Перед самым отъездом он отправится к известной петербургской гадалке. Не будем осуждать его и за это. Несмотря на внешнюю религиозность, высший свет в то время относился к Церкви несерьезно. А Лермонтов все же принадлежал своему времени: покаянию и молитве он предпочел визит к предсказательнице. Немка Кинегсдорф, нагадавшая когда-то Пушкину смерть от блондина на белой лошади, предсказала смерть и Лермонтову.

Лермонтов вернется на Кавказ. В Пятигорске он встретит своего товарища еще по Школе гвардейских подпрапорщиков Николая Мартынова («Мартышку»). И по обыкновению начнет зло подшучивать над ним. Мартынов рассердится, пригрозит дуэлью, но это еще больше раззадорит Лермонтова.

Тот день был каким-то очень напряженным. Было очень душно. Наступивший вечер не принес облегчения. Приближалась гроза. Лошади неохотно тронулись к подножию горы Машук.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector