Сестра моя

Вот через площадь мы идём
И входим наконец
В большой, красивый, красный дом,
Похожий на дворец

Из зала а зал переходя,
Здесь движется народ.
Вся жизнь великого вождя
Передо мной встаёт.

Я вижу дом, где Ленин рос,
И тот похвальный лист,
Что из гимназии принёс
Ульянов — гимназист.

Здесь книжки выстроились в ряд
Он в детстве их читал,
Над ними много лет назад
Он думал и мечтал.

Он с детских лет мечтал о том
Чтоб на родной земле
Жил человек своим трудом
И не был в кабале.

За днями день, за годом год
Проходят чередой,
Ульянов учится, растёт.
Но сходку тайную идёт
Ульянов молодой

Семнадцать минуло ему,
Семнадцать лет всего,
Но он — борец! И потому
Боится царь его!

Летит в полицию приказ:
„Ульянова схватить!”
И вот он выслан в первый раз,
В деревне должен жить.

Проходит время, и опять
Он там, где жизнь кипит
К рабочим едет выступать,
На сходках говорит.

Идёт ли он к своим родным,
идёт ли на завод
Везде полиция за ним
Следит, не отстаёт.

Опять — донос, опять — тюрьма
И высылка в Сибирь.
Долга на севере зима,
Тайга и вдаль и вширь.

В избе мерцает огонек,
Всю ночь горит свеча.
Исписан не один листок
Рукою Ильича.

А как умел он говорить,
Как верили ему!
Какой простор он мог открыть,
и сердцу к уму!

И люди слушали вожди
И шли за ним вперёд,
Ни сил, ни жизни на щадя
За правду, за народ.

В то время Сталин молодой,
Настойчив, прям и смел,
На трудный путь перед собой
По-ленински смотрел.

И вот настал желанный миг,
Желанный день настал
И руку верный ученик
Учителю пожал.

Согласно бьются их сердца,
И цель у них одна
И этой дела до конца
Вся жизнь посвящена!

Мы переходим в новый зал,
И громко в тишине
„Смотри, Светлана — я сказал: —
Картина на стене!»

И на картине — тот шалаш
У финских берегов
В котором вождь любимый наш
Скрывался от врагов.

Коса, и грабли, и топор,
И старое весло.
Бок много лет прошло с тех пор,
Как много зим прошло!

Уж в этом чайнике нельзя,
Должно быть, воду греть,
Но как нам хочется, друзья,
На чайник тот смотреть!

Мы видим город Петроград
В семнадцатом году:
Бежит матрос, бежит солдат,
Стреляют на ходу

Рабочий тащит пулемёт.
Сейчас он вступит в бой.
Весит плакат: „Долой господ!
Помещиков долой!»

Несут отряды и полки
Полотна кумача,
И впереди — большевики,
Гвардейцы Ильича.

Так в Октябре упала власть
Буржуев и дворян.
Так в Октябре мечта сбылась
Рабочих и крестьян.

Далась победа нелегко,
Но Ленин вёл народ,
И Ленин видел далеко
На много лет вперёд.

И правотой своих идей —
Великий человек —
Он всех трудящихся людей
Объединил навек.

Как дорог нам любой предмет.
Хранимый под стеклом!
Предмет, который был согрет
Его руки теплом!

Подарок земляков своих,
Красноармейцев дар —
Шинель и шлем. Он принял их
Как первый комиссар

Перо. Его он о руки брал
Подписывать декрет.
Часы. По ним он узнавал,
Когда идти в Совет.

Мы видим кресло Ильича
И лампу на столе.
При этой лампе по ночам
Работал он в Кремле.

И здесь со Сталиным не раз
Советовался он.
Весь кабинет его сейчас
В музей перенесен.

Вот фотографии висят,
Мы снимок узнаём, —
На нём товарищ Ленин снят
Со Сталиным вдвоём.

Они стоят плечом к влечу,
У них спокойный вод,
И Сталин что-то Ильичу
С улыбкой говорит.

И вдруг встречаем мы ребят
И узнаём друзей:
То юных ленинцев отряд
Пришёл на сбор в музей

Под знамя Ленина они
Торжественно, встают,
И клюву Партии они
Торжественно дают:

„Клянёмся так на свете жить
Как вождь великий жил,
И так же Родине служить
Как Ленин ей служил!

Клянёмся ленинским путём —
Прямее нет пути!
За нашим другом и вождём —
За Сталиным идти!»

Рассказ Драгунского Сестра моя Ксения

Рассказ Сестра моя Ксения читать:

Один раз был обыкновенный день. Я пришел из школы, поел и влез на подоконник. Мне давно уже хотелось посидеть у окна, поглядеть на прохожих и самому ничего не делать. А сейчас для этого был подходящий момент. И я сел на подоконник и принялся ничего не делать. В эту же минуту в комнату влетел папа.

– Да нет… Так… А когда же наконец мама приедет? Нету уже целых десять дней!

– Держись за окно! Покрепче держись, а то сейчас полетишь вверх тормашками.

Я на всякий случай уцепился за оконную ручку и сказал:

Он отступил на шаг, вынул из кармана какую-то бумажку, помахал ею издалека и объявил:

– Через час мама приезжает! Вот телеграмма! Я прямо с работы прибежал, чтобы тебе сказать! Обедать не будем, пообедаем все вместе, я побегу ее встречать, а ты прибери комнату и дожидайся нас! Договорились?

Я мигом соскочил с окна:

– Конечно, договорились! Урра! Беги, папа, пулей, а я приберусь! Минута – и готово! Наведу шик и блеск! Беги, не теряй времени, вези поскорее маму!

Папа метнулся к дверям. А я стал работать. У меня начался аврал, как на океанском корабле. Аврал – это большая приборка, а тут как раз стихия улеглась, на волнах тишина, – называется штиль, а мы, матросы, делаем свое дело.

– Раз, два! Ширк-шарк! Стулья по местам! Смирно стоять! Веник-совок! Подметать – живо! Товарищ пол, что это за вид? Блестеть! Сейчас же! Так! Обед! Слушай мою команду! На плиту, справа по одному «повзводно», кастрюля за сковородкой – становись! Раз-два! Запевай:

Папа только спичкой

И огонь сейчас же

Продолжайте разогреваться! Вот. Вот какой я молодец! Помощник! Гордиться нужно таким ребенком! Я когда вырасту, знаете кем буду? Я буду – ого! Я буду даже ого-го! Огогугаго! Вот кем я буду!

И я так долго играл и выхвалялся напропалую, чтобы не скучно было ждать маму с папой. И в конце концов дверь распахнулась, и в нее снова влетел папа! Он уже вернулся и был весь взбудораженный, шляпа на затылке! И он один изображал целый духовой оркестр, и дирижера этого оркестра заодно. Папа размахивал руками.

– Дзум-дзум! – выкрикивал папа, и я понял, что это бьют огромные турецкие барабаны в честь маминого приезда. – Пыйхь-пыйхь! – поддавали жару медные тарелки.

Дальше началась уже какая-то кошачья музыка. Закричал сводный хор в составе ста человек. Папа пел за всю эту сотню, но так как дверь за папой была открыта, я выбежал в коридор, чтобы встретить маму.

Она стояла возле вешалки с каким-то свертком на руках. Когда она меня увидела, она мне ласково улыбнулась и тихо сказала:

– Здравствуй, мой мальчик! Как ты тут поживал без меня?

– Я скучал без тебя.

– А я тебе сюрприз привезла!

Мы говорили с ней очень тихо. Мама протянула мне сверток. Я взял его.

– Что это, мама? – спросил я.

– Это твоя сестренка Ксения, – все так же тихо сказала мама.

Тогда мама отвернула кружевную простынку, и я увидел лицо моей сестры. Оно было маленькое, и на нем ничего не было видно. Я держал ее на руках изо всех сил.

– Дзум-бум-трум, – неожиданно появился из комнаты папа рядом со мной.

Его оркестр все еще гремел.

– Внимание, – сказал папа дикторским голосом, – мальчику Дениске вручается сестренка Ксения. Длина от пяток до головы пятьдесят сантиметров, от головы до пяток – пятьдесят пять! Чистый вес три кило двести пятьдесят граммов, не считая тары.

Он сел передо мной на корточки и подставил руки под мои, наверно, боялся, что я уроню Ксению. Он спросил у мамы своим нормальным голосом:

– А на кого она похожа?

– На тебя, – сказала мама.

– А вот и нет! – воскликнул папа. – Она в своей косыночке очень смахивает на симпатичную народную артистку республики Корчагину-Александровскую, которую я очень любил в молодости. Вообще я заметил, что маленькие детки в первые дни своей жизни все бывают очень похожи на прославленную Корчагину-Александровскую. Особенно похож носик. Носик прямо бросается в глаза.

Я все стоял со своей сестрою Ксенией на руках, как дурень с писаной торбой, и улыбался.

Мама сказала с тревогой:

– Осторожно, умоляю, Денис, не урони.

– Ты что, мама? Не беспокойся! Я целый детский велосипед выжимаю одной левой, неужели же я уроню такую чепуху?

– Вечером купать будем! Готовься!

Он взял у меня сверток, в котором была Ксенька, и пошел. Я пошел за ним, а за мной мама. Мы положили Ксеньку в выдвинутый ящик от комода, и она там лежала спокойно.

– Это пока, на одну ночь. А завтра я куплю ей кроватку, и она будет спать в кроватке. А ты, Денис, следи за ключами, как бы кто не запер твою сестренку в комоде. Будем потом искать, куда подевалась…

И мы сели обедать. Я каждую минуту вскакивал и смотрел на Ксеньку. Она все время спала. Я удивлялся и трогал пальцем ее щеку. Щека была мягкая, как сметана. Теперь, когда я рассмотрел ее внимательно, я увидел, что у нее длинные темные ресницы…

И вечером мы стали ее купать. Мы поставили на папин стол ванночку с пробкой и наносили целую толпу кастрюлек, наполненных холодной и горячей водой, а Ксения лежала в своем комоде и ожидала купания. Она, видно, волновалась, потому что она скрипела, как дверь, а папа, наоборот, все ‘время поддерживал ее настроение, чтобы она не очень боялась. Папа ходил туда-сюда с водой и простынками, он снял с себя пиджак, засучил рукава и льстиво покрикивал на всю квартиру:

– А кто у нас лучше всех плавает? Кто лучше всех окунается и ныряет? Кто лучше всех пузыри пускает?

А у Ксеньки такое было лицо, что это она лучше всех окунается и ныряет, – действовала папина лесть. Но когда стали купать, у нее такой сделался испуганный вид, что вот, люди добрые, смотрите: родные отец и мать сейчас утопят дочку, и она пяткой поискала и нашла дно, оперлась и только тогда немного успокоилась, лицо стало чуть поровней, не такое несчастное, и она позволила себя поливать, но все-таки еще сомневалась, вдруг папа даст ей захлебнуться… И я тут вовремя подсунулся под мамин локоть и дал Ксеньке свой палец и, видно, угадал, сделал, что надо было, она за мой палец схватилась и совсем успокоилась. Так крепко и отчаянно ухватилась девчонка за мой палец, просто как утопающий за соломинку. И мне стало ее жалко от этого, что она именно за меня держится, держится изо всех сил своими воробьиными пальчиками, и по этим пальцам чувствуется ясно, что это она мне одному доверяет свою драгоценную жизнь и что, честно говоря, все это купание для нее мука, и ужас, и риск, и угроза, и надо спасаться: держаться за палец старшего, сильного и смелого брата. И когда я обо всем этом догадался, когда я понял наконец, как ей трудно, бедняге, и страшно, я сразу стал ее любить.

Видео / всего 101419

Андрей уговаривает Катю приехать в больницу, где будут оперировать Танечку. Дима сообщает Любе, что Наташа родила сына, но не успевает сказать, что отец — не он.

По Любиной просьбе Андрей встречается с Катей, чтобы та приехала в больницу перед операцией маленькой Танечке. Катя говорит, что не чувствует к больному ребенку материнской любви, но после ухода Андрея рыдает и принимает решение ехать.

Встретив Любу в больнице, Дима сообщает ей о том, что Наташа родила сына. Дима не успевает сказать о том, что не он отец ребенка — его срочно вызывают на операцию.

Катя готова подписать документы на продажу завода, но Илья пытается всячески препятствовать осуществлению этой сделки.

Сестра моя

По наводке ncuca в журнале «Работница» №12 за 1968 год обнаружился рассказ Виктора Драгунского «Новогодний подарок». По-видимому, это самая первая публикация рассказа «Сестра моя Ксения» (вообще В.Драгунский очень часто менял названия своих рассказов. ). Впоследствии этот рассказ обычно выступал в качестве завершающего в цикле «Денискиных рассказов». Мол, беззаботное детство прошло, родилась сестрёнка, и теперь основное внимание родителей будет переключено на неё. Да, и Дениске как старшему брату придётся о ней заботится.
Также, при дальнейших публикациях из этого рассказа была полностью удалена вся новогодняя тематика.
Хотя, любопытно, что Ксения Драгунская действительно родилась 20 декабря 1965 года. А значит, их с мамой выписали из роддома как раз незадолго до Нового года. Денису Драгунскому было тогда 15 лет — он родился 15 декабря 1950 года.

(Сестра моя Ксения)

Это был последний день занятий в шко­ле. Пахло зимними каникулами, елкой и мандаринными корками. Я пришел из шко­лы, поел и влез на подоконник. Мне давно уже хотелось посидеть у окна, поглядеть на прохожих и самому ничего не делать. А сейчас для этого был подходящий мо­мент. И я сел на подоконник и принялся ничего не делать.

В эту же минуту в комна­ту влетел папа. Он сказал:

— Скучаешь? Я ответил:

— Да нет. Так. Отдыхаю. А когда же наконец мама приедет? Нету уже целых десять дней!

— Держись за окно! Покрепче держись, а то сейчас полетишь вверх тормашками!

Я на всякий случай уцепился за оконную ручку и сказал:

Он отступил на шаг, вынул из кармана какую-то бумажку, помахал ею издалека и объявил:

— Через час мама приезжает! Вот теле­грамма! Я прямо с работы прибежал, что­бы тебе сказать! Обедать не будем, по­обедаем потом все вместе. Я побегу ее встречать, а ты прибери комнату и дожи­дайся нас, договорились? Я мигом соскочил с окна:

— Конечно, договорились! Ур-ра! Беги, не теряй времени, вези поскорее маму!

Папа метнулся к дверям. А у меня начал­ся аврал, как на океанском корабле. Ав­рал — это большая приборка.

— Раз, два! Ширк-шарк! Стулья, по ме­стам! Смирно стоять! Веник, совок! Подме­тать! Живо! Товарищ пол, что это за вид? Блестеть! Сейчас же! Вот. Какой я моло­дец! Какой помощник! Гордиться нужно таким ребенком! Я, когда вырасту, знаете, кем буду? Я буду — ого! Я буду даже ого-го! Ого-гу-га-го! Вот кем я буду!

И я долго орал и выхвалялся напро­палую, чтобы не скучно было ждать маму с папой. В конце концов дверь распахну­лась, и в нее снова влетел папа! Он был весь взбудораженный, шапка на затылке! Он один изображал целый духовой ор­кестр и дирижера этого оркестра заодно Папа размахивал руками.

— Дзум-дзум! — выкрикивал он, и я по­нял, что это бьют огромные турецкие ба­рабаны в честь маминого приезда.

— Пхыйнь-пхыйнь! — поддавали жару медные тарелки.

Дальше закричал сводный хор в составе ста человек. Папа пел за всю эту сотню, но так как дверь за собой папа не закрыл, я выбежал в коридор, чтобы встретить маму.

Она стояла возле вешалки с каким-то свертком на руках. Мама мне ласково улыбнулась и тихо сказала:

— Здравствуй, мой мальчик! Как ты по­живал без меня?

— Я скучал без тебя. Мама сказала:

— А я тебе новогодний сюрприз при­везла!

Мы говорили с ней почему-то очень тихо. Мама протянула мне сверток, и я взял его.

— Что это, мама — спросил я.

— Это твоя сестренка Ксения, — все так же тихо сказала мама.

Тогда мама отвернула кружевную про­стынку, и я увидел лицо своей сестры. Оно было маленькое, и на нем ничего не было видно. Я держал сверток на руках изо всех сил.

— Дзум-бум-трум! — Это появился из комнаты папа.

— Внимание,— сказал он дикторским го­лосом,— мальчику Дениске в честь ново­годнего праздника вручается живая, све­жая сестренка Ксения. Длина от пяток до головы пятьдесят сантиметров, от головы до пяток — пятьдесят тоже! Чистый вес — три кило двести пятьдесят граммов, не счи­тая тары.

Он сел передо мной на корточки и под­ставил руки под мои, наверно, боялся, что я уроню Ксению. Он спросил у мамы уже своим, нормальным голосом:

— А на кого она похожа?

— На тебя,— сказала мама.

— А вот и нет! — воскликнул папа.— Она в своей косыночке очень смахивает на симпатичную народную артистку республи­ки Корчагину-Александровскую, которую я очень любил в молодости. Вообще я заме­тил, что маленькие дети в первые дни своей жизни все бывают очень похожи на про­славленную Корчагину-Александровскую. Особенно похож носик. Носик прямо бро­сается в глаза.

Я все стоял со своей сестрой Ксенией на руках, как дурень, и улыбался. Мама сказала с тревогой:

— Осторожнее, умоляю, Денис, не урони. Я сказал:

— Ты что, мама? Не беспокойся! Я целый детский велосипед выжимаю одной левой, неужели же уроню такую чепуху?

— Вечером купать будем! Готовься!

Он взял у меня сверток, в котором была Ксенька, и пошел. Я пошел за ним, а за мной мама. Мы положили Ксеньку в вы­двинутый ящик от комода, и она там спо­койно лежала.

— Это пока, на одну ночь. А завтра я куплю ей кроватку, и она будет спать в кроватке. А ты, Денис, следи за ключами, как бы кто не запер сестренку в ко­моде. Будем потом искать, куда подева­лась.

И мы сели обедать. Я каждую минуту вскакивал и смотрел на Ксеньку. Она все время спала. Я удивлялся и трогал паль­цем её щеку. Щека была мягкая, как сме­тана. Теперь, когда я рассмотрел ее внима­тельно, я увидел, что у нее длинные тем­ные ресницы.

Вечером мы стали ее купать. Мы поста­вили на папин стол ванночку с пробкой и наносили целую толпу кастрюлек, напол­ненных холодной и горячей водой, а Ксе­ния лежала в своем комоде и ожидала купания. Она, видно, волновалась, потому что скрипела, как дверь, а папа, наоборот, все время поддерживал ее настроение, чтобы она не Очень боялась. Папа ходил туда-сюда с водой и простынками, он снял с себя пиджак, засучил рукава и льстиво покрикивал на всю квартиру:

— А кто у нас лучше всех плавает? Кто лучше всех окунается и ныряет? Кто лучше всех пузыри пускает?

А у Ксеньки такое было лицо, что это она лучше всех окунается и ныряет,— действо­вала папина лесть. Но когда стали купать, у нее такой сделался испуганный вид, что вот, люди добрые, смотрите: родные отец и мать сейчас утопят дочку. И я тут как раз вовремя подсунулся под мамин локоть и дал Ксеньке свой палец. И, видно, угадал, сделал, что надо было: она за мой палец так схватилась (ого-го!) и совсем успокои­лась. Так крепко и отчаянно ухватилась девчонка за мой палец, ну просто как уто­пающий за соломинку. И мне стало ее жал­ко оттого, что она именно за меня дер­жится. Держится изо всех сил своими воробьиными пальчиками, и сквозь эти пальцы чувствуется ясно, что она мне одному доверяет и что, честно говоря, купание для нее — мука и ужас, риск и угроза. И надо спасаться: держаться за палец старшего, сильного и смелого брата.

Когда я обо всем этом догадался, когда я понял наконец, как ей трудно, бедняге, и страшно, я сразу стал её любить.

А потом. потом уже поздно вечером в кровати я все думал про то, как завтра сам наряжу для Ксеньки ёлку, и про то, что ни­кто из ребят не получил сегодня такого удивительного новогоднего подарка.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector