Пушкин и Лермонтов

Пушкин есть поэт мирового «лада»,— ладности, гармонии, согласия и счастья. Это закономернейший из всех закономерных поэтов и мыслителей, и, можно сказать, глава мирового охранения. Разумеется — в переносном и обширном смысле, в символическом и философском смысле. На вопрос, как мир держится и чем держится — можно издать десять томиков его стихов и прозы. На другой, более колючий и мучительный вопрос — «да стоит ли миру держаться»,— можно кивнуть в сторону этих же десяти томиков и ответить: «Тут вы все найдете, тут все разрешено и обосновано. »

Просто — царь неразрушимого царства. «С Пушкиным — хорошо жить». «С Пушкиным — лафа», как говорят ремесленники. Мы все ведь ремесленники мирового уклада,— и служим именно пушкинскому началу, как какому-то своему доброму и вечному барину.

Ну,— тогда все тихо, замерло и стоит на месте. Если с Пушкиным «лафа», то чего же больше. «Больше никуда не пойдешь», если все «так хорошо».

Остроумие мира, однако, заключается в том, что он развивается, движется и вообще «не стоит на месте» . Ба! — откуда? Если «с Пушкиным» — то движению и перемене неоткуда взяться. Неоткуда им взяться, как мировой стихии, мировому элементу. Мир движется и этим отрицает покой, счастье, устойчивость, всеблаженство и «охранку».

—- Не хочу быть сохраненным.

Странно. Но что же делать с этим «не хочу». Движется. Пошел.

Мир пошел! Мир идет! Странное зрелище. Откуда у него «ноги»-то? А есть. Ведь должна-то бы быть одна колоссальная созерцающая голова, один колоссальный вселюбующийся глаз. «Бежит канашка»,— говорит хулиган со стороны. «Ничего не поделаешь».— «Дураку была заготовлена постель на всю жизнь, а он вскочил, да и убежал». Так можно рассказать «своими словами» историю грехопадения. Страшную библейскую историю. Начало вообще всех страхов в мире.

Если «блаженство», то зачем же умирать? А все умирают. Тут, правда, вскочишь с какой угодно постели — и убежишь. Если «смерть», то я хочу бежать, бежать и бежать, не останавливаясь до задыхания, до перелома ног и буханья головой куда-нибудь об стену. Смерть есть безумие в существе своем. Кто понял смерть, не может не сойти с ума — и человек удерживается на черте безумия лишь насколько умеет или позволяет себе «не думать о смерти».

«Не умею» и «не хочу» или еще «не способен»: и этим спасается от «побыть на 11-й версте».

Литература наша может быть счастливее всех литератур, именно гармоничнее их всех, потому что в ней единственно «лад» выразился столько же удачно и полно, так же окончательно и возвышенно, как и «разлад»: и через это, в двух элементах своих, она до некоторой степени разрешает проблему космического движения. «Как может быть перемена», «каким образом перемена есть».

Лермонтов, самым бытием лица своего, самой сущностью всех стихов своих, еще детских, объясняет нам,— почему мир «вскочил и убежал».

Лермонтов никуда не приходит, а только уходит. Вы его вечно увидите «со спины». Какую бы вы ему «гармонию» ни дали, какой бы вы ему «рай» ни насадили,— вы видите, что он берется «за скобку двери». «Прощайте! ухожу!» — сущность всей поэзии Лермонтова. Ничего, кроме этого. А этим полно все.

«Разлад», «не хочется», «отвращение» — вот все, что он «пел». «Да чего не хочется,— хоть назови». Не называет, сбивается: не умеет сам уловить. «Не хочется, и шабаш»,— в этой неопределенности и неуловимости и скрывается вся его неизмеримая обширность. Столь же безграничная, как «лад» Пушкина.

Пушкину и в тюрьме было бы хорошо.

Лермонтову и в раю было бы скверно.

Этот «ни-рай, ни-ад» и есть движение. Русская литература собственно объяснила движение. И именно — моральное духовное движение. Как древние античные философы долго объясняли и наконец философски объяснили физическое движение.

Есть ли что-нибудь «над Пушкиным и Лермонтовым», «дальше» их? Пожалуй — есть:

Страшное мира, что он «движется» (отрицание Пушкина), заключается в утешении, что он «гармонично движется» (отрицание Лермонтова). Через это «рай потерян» (мировая проблема «Потерянного рая»), но и «ад разрушен» (непоколебимое слово Евангелия).

Ни «да», ни «нет», а что-то среднее. Не «средненькое» и смешное, не «мещанское», а — великолепное, дивное, сверкающее, победное. Господа, всемирную историю не «черт мазал чернилами по столу пальцем». Нет-с, господа: перед всемирной историей — поклонитесь. От Чингисхана до христианских мучеников, от Навуходоносора до поэзии Лермонтова тут было «кое-что», над чем не засмеется ни один шут, как бы он ни был заряжен смехом. Всякий, даже шут, поклонится, почтит и облобызает.

Что же это значит? Какое-то тайное великолепие превозмогает в мире все-таки отрицание,— и хотя есть «смерть» и «царит смерть», но «побеждает, однако, жизнь и в конце концов остается последнею». Все возвращается к тому, что мы все знаем: «Бог сильнее диавола, хотя диавол есть». Вот как объясняется «моральное движение» и даже «подводится ему итог».

В итоге — все-таки «религия».

В итоге — все-таки «церковь».

С ее загадками и глубинами. Простая истина. И ею хочется погрозить всем «танцующим» (их много): — «Господа, здесь тише; господа, около этого — тише». «Сами не зная того, вы все только религиею и церковью и живете, даже кощунствуя около них, ибо самое кощунство-то ваше мелкое, не глубокое. Если бы вас на самом деле оставила религия — вам открылось бы безумие во всех его не шуточных ужасах».

Сочинение на тему: Пушкин и Лермонтов

Эти два имени стоят рядом в русской литературе. Они современники и вместе с тем — люди разных поколений. Пушкин — поэт эпохи расцвета передовой мысли, Лермонтов же сформировался как поэт в эпоху тирании и реакции, наступившей после восстания декабристов. И все же есть что-то, сближающее эти имена. Это люди, искренне тревожившиеся о судьбах Родины, люди-борцы, страстно любившие свободу и ненавидевшие рабство во всех его проявлениях, люди, ставшие гордостью и совестью своего народа. Это люди похожей судьбы.

Александр Сергеевич Пушкин. Это имя известно не только в нашей стране, но и во всем мире. Оно входит в нашу жизнь еще в детстве, входит, чтобы остаться навсегда. Стихотворения Пушкина обладают волшебством: нас волнуют образы и видения, слагаемые из слов, и мы переживаем одно из самых счастливых мгновений, которые даруются человеку.

Я в дальнем детстве речь России
По книжке Пушкина учил.
Мне в душу вольные, святые
Мечты навеки он вселил.

Пушкин — это лучшее, что есть в каждом из людей. Это доброта и талант, смелость и мужество, простота и верность. Читая Пушкина, мы учимся жить. 29 января 1837 года «солнце нашей поэзии закатилось». Причиной смерти стала дуэль между ним и Дантесом. В Пушкина стрелял и убил иностранец, явившийся «к нам по воле рока». Дантес презирал наши нравы, язык, все русское. Для него не было ничего святого, основной целью жизни было получение чинов, наград, блистательный взлет карьеры. И разве мог он понять «в сей миг кровавый, на что он руку поднимал»? Стреляя в Пушкина, он стрелял в Поэзию, стрелял в Россию, стрелял в русский народ, стрелял во все живое и прекрасное.

Пушкин — гений поэтический, народный. Он был дан миру «на то, чтобы доказать собою, что такое сам поэт. » С его именем связано развитие всей русской культуры XIX в. От Пушкина ведет отсчет современный русский литературный язык. Пушкин для России — это начало национального самосознания. Пушкин постоянно был с народом. Да почему был? Он и сейчас с нами. Он из тех, кто делает нас народом и возвышает нас как нацию.

Ему не надо ни похвал, ни лести,
Ему скучна тщеславья круговерть.
Поэт во все века — невольник чести,
За честь земли своей

Исполнилось 164 года со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина. Но он не умер! Пушкин обрел бессмертие, в душе каждого из нас живут его удивительные строки, его безграничная любовь к Отчизне, верив добро, красоту и справедливость. Мертвым оказался Дантес, а в его лице «весь высший свет», который так жаждал смерти поэта. И все-таки есть нечто в этом мире, что несет возмездие за зло. Родная дочь Дантеса страдала душевной болезнью от сознания, что ее отец — убийца великого Пушкина.

В суровые и скорбные дни прощания со своим национальным гением Россия услышала имя Лермонтова и запомнила его навсегда. Убийство на дуэли Пушкина глубоко потрясло и взволновало юного поэта:

Погиб Поэт! — невольник чести
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!

Стихотворение «Смерть Поэта» написано пером острым, обличающим, оно наносит смертельные удары врагам великого поэта в лице консервативного круга вельмож, жадною толпой стоящих у трона.

«На что он руку поднимал!» — негодует Лермонтов.
Он, этот человек, который
На ловлю счастья и чинов
Заброшен к нам по воле рока.

Мог ли он, «подобный сотням беглецов», презиравший «земли чужой язык и нравы», осмыслить, понять, на что он замахнулся? Гений России, ее свобода и слава оказались в тот «миг кровавый» перед дулом пистолета. Но Лермонтов понимает, что Дантес явился лишь случайным исполнителем жестокого покушения на честь и совесть России. Он срывает маски лжи и лицемерия и называет всех виновных в смерти поэта:

Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда — все молчи.

Мятежные лермонтовские строки полны гнева и презрения не только к палачам гения, но и к мироустройству, их породившему.

Чтобы написать такое стихотворение, нужно было иметь большую смелость. Лермонтов не побоялся последствий. Написав это стихотворение — обвинительный акт самодержавию, — он исполнил свой человеческий и гражданский долг. «К несчастью слишком большой проницательности, — писал о нем Герцен, — он прибавил другое — смелость многое высказывать без прикрас и без пощады. Существа слабые, оскорбленные никогда не прощают такой искренности». Заключительные 16 строк стихотворения, где содержались слова «И вы не смоете всей вашей черной кровью /Поэта праведную кровь», были восприняты при дворе как «призыв к революции». Лермонтов был арестован, началось политическое дело о «непозволительных стихах». А в биографических записках о жизни и творческой деятельности Лермонтова обращает на себя внимание неприязненное отношение к нему царя Николая I. Известно, что поэт был неугоден государю, правителю, который несколько раз высылал его на Кавказ и который перед последней ссылкой Лермонтова с иронией пожелал ему «счастливого пути».

Предчувствовать и знать — эти понятия были для Лермонтова равнозначны. В стихотворении «Не смейся над моей пророческой тоскою», которое во многом перекликается со «Смертью Поэта» — предчувствие, пророчество и собственной скорой гибели — в тех же условиях и по той же причине:

  • ..Я знал: удар судьбы меня не обойдет;
    Я знал, что голова, любимая тобою,
  • С твоей груди на плаху перейдет;
  • Я говорил тебе: ни счастия, ни славы
  • Мне в мире не найти; настанет час кровавый,
  • И я паду, и хитрая вражда
  • С улыбкой очернит мой недоцветший гений;
  • И я погибну без следа
  • Моих надежд, моих мучений.
  • Но я без страха жду довременный конец.
  • Давно пора мне мир увидеть новый;
  • Пускай толпа растопчет мой венец:
  • Венец певца, венец терновый.
  • Пускай! Я им не дорожил.

15 июля 1841 г. поэт был убит на дуэли. Ему было неполных 27 лет. Смерть Лермонтова — невосполнимая утрата для русской литературы. Современники Лермонтова восприняли ее как убийство. Поэт явился жертвой той общественной атмосферы, которой он был враждебен самим направлением и пафосом своего творчества. Творческая жизнь Лермонтова продолжалась всего 13 лет, но за это время он достиг вершин художественного мастерства и занял одно из выдающихся мест в русской и мировой литературе.

Пушкин и Лермонтов

Пушкин есть поэт мирового «лада» — ладности, гармонии, согласия и счастья. Это закономернейший из всех закономерных поэтов и мыслителей и, можно сказать, глава мирового охранения. Разумеется — в переносном и обширном смысле, в символическом и философском смысле. На вопрос, как мир держится и чем держится — можно издать десять томиков его стихов и прозы. На другой, более колючий и мучительный вопрос — «да стоит ли миру держаться» — можно кивнуть в сторону этих же десяти томиков и ответить: «Тут вы все найдете, тут все разрешено и обосновано. «

Просто — царь неразрушимого царства. «С Пушкиным — хорошо жить». «С Пушкиным — лафа», как говорят ремесленники. Мы все ведь ремесленники мирового уклада — и служим именно пушкинскому началу, как какому-то своему доброму и вечному барину.

Ну, — тогда все тихо, замерло и стоит на месте. Если с Пушкиным «лафа», то чего же больше. «Больше никуда не пойдешь», если все «так хорошо».

Остроумие мира, однако, заключается в том, что он развивается, движется и вообще «не стоит на месте». Ба! — откуда? Если «с Пушкиным», то движению и перемене неоткуда взяться. Неоткуда им взяться, как мировой стихии, мировому элементу. Мир движется и этим отрицает покой, счастье, устойчивость, всеблаженство и «охранку».

— Не хочу быть сохраненным.

Странно. Но что же делать с этим «не хочу». Движется. Пошел.

Мир пошел! Мир идет! Странное зрелище. Откуда у него «ноги»-то? А есть. Ведь должна-то бы быть одна колоссальная созерцающая голова, один колоссальный вселюбующийся глаз. «Бежит, канашка», — говорит хулиган со стороны. «Ничего не поделаешь». — «Дураку была заготовлена постель на всю жизнь, а он вскочил да и убежал». Так можно рассказать «своими словами» историю грехопадения. Страшную библейскую историю. Начало вообще всех страхов в мире.

Если «блаженство», то зачем же умирать? А все умирают. Тут, правда, вскочишь с какой угодно постели — и убежишь. Если «смерть», — то я хочу бежать, бежать и бежать, не останавливаясь, до задыхания, до перелома ног и буханья головой куда-нибудь об стену. Смерть есть безумие в существе своем. Кто понял смерть, не может не сойти с ума — и человек удерживается на черте безумия, лишь насколько умеет или позволяет себе «не думать о смерти».

«Не умею» и «не хочу» или еще «не способен» — и этим спасается от «побыть на 11-й версте».

Литература наша, может быть, счастливее всех литератур, именно гармоничнее их всех, потому что в ней единственно «лад» выразился столько же удачно и полно, так же окончательно и возвышенно, как и «разлад»; и через это, в двух элементах своих, она до некоторой степени разрешает проблему космического движения. «Как может быть перемена«, «каким образом перемена есть».

Лермонтов, самым бытием лица своего, самой сущностью всех стихов своих, еще детских, объясняет нам, — почему мир «вскочил и убежал».

Лермонтов никуда не приходит, а только уходит. Вы его вечно увидите «со спины». Какую бы вы ему «гармонию» ни дали, какой бы вы ему «рай» ни насадили, — вы видите, что он берется «за скобку двери». «Прощайте! ухожу!» — сущность всей поэзии Лермонтова. Ничего кроме этого. А этим полно все.

«Разлад», «не хочется», «отвращение» — вот все, что он «пел». «Да чего не хочется, — хоть назови «. Не называет, сбивается: не умеет сам уловить. «Не хочется, и шабаш» — в этой неопределенности и неуловимости и скрывается вся его неизмеримая обширность. Столь же безграничная, как «лад» Пушкина.

Пушкину и в тюрьме было бы хорошо.

Лермонтову и в раю было бы скверно.

Этот «ни — рай, ни — ад» и есть движение. Русская литература собственно объяснила движение. И именно — моральное, духовное движение. Как древние античные философы долго объясняли и наконец философски объяснили физическое движение.

Есть ли что-нибудь «над Пушкиным и Лермонтовым», «дальше» их? Пожалуй — есть:

Страшное мира, что он «движется» (отрицание Пушкина), заключается в утешении, что он «гармонично движется» (отрицание Лермонтова). Через это «рай потерян» (мировая проблема «потерянного рая»), но и «ад разрушен» (непоколебимое слово Евангелия).

Ни «да», ни «нет», а что-то среднее. Не «средненькое» и смешное, не «мещанское», а — великолепное, дивное, сверкающее, победное. Господа, всемирную историю не «черт мазал чернилами по столу пальцем». Нет-с, господа: перед всемирной историей — поклонитесь. От Чингис-хана до христианских мучеников, от Навуходоносора до поэзии Лермонтова тут было «кое-что», над чем не засмеется ни один шут, как бы он ни был заряжен смехом. Всякий, даже шут, поклонится, почтит и облобызает.

Что же это значит? Какое-то тайное великолепие превозмогает в мире все-таки отрицание, — и хотя есть «смерть» и «царит смерть», но «побеждает, однако, жизнь и в конце концов остается последнею«. Все возвращается к тому, что мы все знаем: «Бог сильнее диавола, хотя диавол есть«. Вот как объясняется «моральное движение» и даже «подводится ему итог».

В итоге — все-таки «религия».

В итоге — все-таки «церковь».

С ее загадками и глубинами. Простая истина. И ею хочется погрозить всем «танцующим» (их много): «Господа, здесь тише; господа, около этого — тише». «Сами не зная того, вы все только религиею и церковью и живете, даже кощунствуя около них, ибо самое кощунство-то ваше мелкое, не глубокое. Если бы вас на самом деле оставила религия — вам открылось бы безумие во всех его не шуточных ужасах».

Впервые опубликовано: Новое Время. 1914. 9 октября.

Василий Васильевич Розанов (1856-1919) — русский религиозный философ, литературный критик и публицист, один из самых противоречивых русских философов XX века.

В. РОЗАНОВ . ПУШКИН И ЛЕРМОНТОВ

Пушкин есть поэт мирового «лада», — ладности, гармонии, согласия и счастья. Это закономернейший из всех закономерных поэтов и мыслителей, и, можно сказать, глава мирового охранения. Разумеется — в переносном и обширном смысле, в символическом и философском смысле. На вопрос, Как мир держится и Чем держится — можно издать десять томиков его стихов и прозы. На другой, более колючий и мучительный вопрос — «да Стоит ли миру держаться», — можно кивнуть в сторону этих же десяти томиков и ответить: «Тут вы все найдете, тут все разрешено и обосновано. «

Просто — царь неразрушимого царства. «С Пушкиным — хорошо жить». «С Пушкиным — лафа», как говорят ремесленники. Мы все ведь ремесленники мирового уклада, — и служим именно пушкинскому началу, как какому-то своему доброму и вечному барину.

Ну, — тогда все тихо, замерло и стоит на месте. Если с Пушкиным «лафа», то чего же больше. «Больше никуда не пойдешь», если все «так хорошо».

Остроумие мира однако заключается в том, что он развивается, движется и вообще «не стоит на месте» . Ба! — откуда? Если «с Пушкиным» — то Движению и перемене неоткуда взяться. Неоткуда им взяться, как мировой стихии, мировому элементу. Мир движется и этим отрицает покой, счастье, устойчивость, всеблаженство и «охранку».

— Не хочу быть Сохраненным.

Странно. Но что же делать с этим «не хочу». Движется. Пошел.

Мир пошел! Мир идет! Странное зрелище. Откуда у него «ноги» — то? А есть. Ведь должна-то бы быть одна колоссальная созерцающая голова, один колоссальный вселюбующий глаз. «Бежит канашка», — говорит хулиган со стороны. «Ничего не поделаешь», — «Дураку была заготовлена постель на всю жизнь, а он вскочил, да и убежал». Так можно рассказать «своими словами» историю грехопадения. Страшную библейскую историю. Начало вообще всех страхов в мире. «Умираем».

Если «блаженство», то зачем же умирать? А Все умирают. Тут, правда, вскочишь с какой угодно постели — и убежишь. Если «смерть», то я хочу бежать, бежать и бежать, не останавливаться до задыхания, до перелома ног и буханья головой куда-нибудь об стену. Смерть есть безумие в существе своем. Кто понял смерть, не может не сойти с ума — и человек удерживается в черте безумия лишь насколько умеет или позволяет себе «не думать о смерти».

«Не умею» и «не хочу» или еще «не способен»: и этим спасается от «побыть на 11-й версте».

Литература наша может быть счастливее всех литератур, именно Гармоничнее их всех, потому что в ней единственно «лад» выразился столько же удачно и полно, так же окончательно и возвышенно, как и «разлад»; и через это, в двух элементах своих, она до некоторой степени разрешает проблему космического Движения. «Как может быть Перемена», «каким образом перемена Есть».

Лермонтов, самым бытием лица своего, самой сущностью всех стихов своих, еще детских, объясняет нам, — почему мир «вскочил и убежал».

Лермонтов никуда не приходит, а только уходит. Вы его вечно увидите «со спины». Какую бы вы ему «гармонию» ни дали, какой бы вы ему «рай» ни насадили, — вы видите, что он берется «за скобку двери». «Прощайте! ухожу!» — сущность всей поэзии Лермонтова. Ничего, кроме этого. А этим полно все.

«Разлад», «не хочется», «отвращение» — вот все, что он «пел». «Да чего не хочется, — хоть назови». Не называет, сбивается: не умеет сам уловить. «Не хочется, и шабаш», — в этой неопределенности и неуловимости и скрывается вся его неизмеримая обширность. Столь же безграничная, как «лад» Пушкина. Пушкину и в тюрьме было бы хорошо.

Лермонтову и в раю было бы скверно. Этот «ни рай, ни ад» и есть Движение. Русская литература соответственно объяснила Движение. И именно — моральное, духовное движение. Как древние античные философы долго объясняли и наконец философски объяснили физическое движение.

Есть ли что-нибудь «над Пушкиным и Лермонтовым», «дальше их?» Пожалуй — есть.

Страшное мира, что он «движется» (отрицание Пушкина), заключается в утешении, что он «гармонично движется» (отрицание Лермонтова). Через это «рай потерян» (мировая проблема «Потерянного рая»), но и «ад разрушен» (непоколебимое слово Евангелия).

Ни «да», ни «нет», а что-то среднее. Не «средненькое» и смешное, не «мещанское», а — великолепное, дивное, сверкающее, победное. Господа, всемирную историю не «черт мазал чернилами по столу пальцем». Нет-с, господа: перед всемирной историей — поклонитесь. От Чингис-хана до христианских мучеников, от Навуходоносора до поэзии Лермонтова тут было «кое-что», над чем не засмеется ни один шут, как бы он ни был заряжен смехом. Всякий, даже шут, поклонится, почтит и облобызает.

Что же это значит? Какое-то тайное великолепие превозмогает в мире все-таки отрицание, — и хотя есть «смерть» и «царит смерть», но «побеждает однако жизнь и в конце концов Остается Последнею. » Все возвращается к тому, что мы все знаем: «Бог сильнее диавола, хотя диавол Есть». Вот как объясняется «моральное движение» и даже «подводится ему итог». В итоге — все-таки «религия». В итоге — все-таки «церковь».

С ее загадками и глубинами. Простая истина. И ею хочется погрозить всем «танцующим» (их много): -«Господа, Здесь тише; господа, Около этого — Тише». «Сами не зная того, вы все только религиею и церковью и живете, даже кощунствуя около них, ибо самое кощунство-то ваше мелкое, не глубокое. Если бы вас на самом деле оставила религия — вам открылось бы безумие во всех его не шуточных ужасах». 

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Пушкин и Лермонтов

Пушкин есть поэт мирового «лада»,— ладности, гармонии, согласия и счастья. Это закономернейший из всех закономерных поэтов и мыслителей, и, можно сказать, глава мирового охранения. Разумеется — в переносном и обширном смысле, в символическом и философском смысле. На вопрос, как мир держится и чем держится — можно издать десять томиков его стихов и прозы. На другой, более колючий и мучительный вопрос — «да стоит ли миру держаться»,— можно кивнуть в сторону этих же десяти томиков и ответить: «Тут вы все найдете, тут все разрешено и обосновано. »

Просто — царь неразрушимого царства. «С Пушкиным — хорошо жить». «С Пушкиным — лафа», как говорят ремесленники. Мы все ведь ремесленники мирового уклада,— и служим именно пушкинскому началу, как какому-то своему доброму и вечному барину.

Ну,— тогда все тихо, замерло и стоит на месте. Если с Пушкиным «лафа», то чего же больше. «Больше никуда не пойдешь», если все «так хорошо».

Остроумие мира, однако, заключается в том, что он развивается, движется и вообще «не стоит на месте» . Ба! — откуда? Если «с Пушкиным» — то движению и перемене неоткуда взяться. Неоткуда им взяться, как мировой стихии, мировому элементу. Мир движется и этим отрицает покой, счастье, устойчивость, всеблаженство и «охранку».

—- Не хочу быть сохраненным.

Странно. Но что же делать с этим «не хочу». Движется. Пошел.

Мир пошел! Мир идет! Странное зрелище. Откуда у него «ноги»-то? А есть. Ведь должна-то бы быть одна колоссальная созерцающая голова, один колоссальный вселюбующийся глаз. «Бежит канашка»,— говорит хулиган со стороны. «Ничего не поделаешь».— «Дураку была заготовлена постель на всю жизнь, а он вскочил, да и убежал». Так можно рассказать «своими словами» историю грехопадения. Страшную библейскую историю. Начало вообще всех страхов в мире.

Если «блаженство», то зачем же умирать? А все умирают. Тут, правда, вскочишь с какой угодно постели — и убежишь. Если «смерть», то я хочу бежать, бежать и бежать, не останавливаясь до задыхания, до перелома ног и буханья головой куда-нибудь об стену. Смерть есть безумие в существе своем. Кто понял смерть, не может не сойти с ума — и человек удерживается на черте безумия лишь насколько умеет или позволяет себе «не думать о смерти».

«Не умею» и «не хочу» или еще «не способен»: и этим спасается от «побыть на 11-й версте».

Литература наша может быть счастливее всех литератур, именно гармоничнее их всех, потому что в ней единственно «лад» выразился столько же удачно и полно, так же окончательно и возвышенно, как и «разлад»: и через это, в двух элементах своих, она до некоторой степени разрешает проблему космического движения. «Как может быть перемена», «каким образом перемена есть».

Лермонтов, самым бытием лица своего, самой сущностью всех стихов своих, еще детских, объясняет нам,— почему мир «вскочил и убежал».

Лермонтов никуда не приходит, а только уходит. Вы его вечно увидите «со спины». Какую бы вы ему «гармонию» ни дали, какой бы вы ему «рай» ни насадили,— вы видите, что он берется «за скобку двери». «Прощайте! ухожу!» — сущность всей поэзии Лермонтова. Ничего, кроме этого. А этим полно все.

«Разлад», «не хочется», «отвращение» — вот все, что он «пел». «Да чего не хочется,— хоть назови». Не называет, сбивается: не умеет сам уловить. «Не хочется, и шабаш»,— в этой неопределенности и неуловимости и скрывается вся его неизмеримая обширность. Столь же безграничная, как «лад» Пушкина.

Пушкину и в тюрьме было бы хорошо.

Лермонтову и в раю было бы скверно.

Этот «ни-рай, ни-ад» и есть движение. Русская литература собственно объяснила движение. И именно — моральное духовное движение. Как древние античные философы долго объясняли и наконец философски объяснили физическое движение.

Есть ли что-нибудь «над Пушкиным и Лермонтовым», «дальше» их? Пожалуй — есть:

Страшное мира, что он «движется» (отрицание Пушкина), заключается в утешении, что он «гармонично движется» (отрицание Лермонтова). Через это «рай потерян» (мировая проблема «Потерянного рая»), но и «ад разрушен» (непоколебимое слово Евангелия).

Ни «да», ни «нет», а что-то среднее. Не «средненькое» и смешное, не «мещанское», а — великолепное, дивное, сверкающее, победное. Господа, всемирную историю не «черт мазал чернилами по столу пальцем». Нет-с, господа: перед всемирной историей — поклонитесь. От Чингисхана до христианских мучеников, от Навуходоносора до поэзии Лермонтова тут было «кое-что», над чем не засмеется ни один шут, как бы он ни был заряжен смехом. Всякий, даже шут, поклонится, почтит и облобызает.

Что же это значит? Какое-то тайное великолепие превозмогает в мире все-таки отрицание,— и хотя есть «смерть» и «царит смерть», но «побеждает, однако, жизнь и в конце концов остается последнею». Все возвращается к тому, что мы все знаем: «Бог сильнее диавола, хотя диавол есть». Вот как объясняется «моральное движение» и даже «подводится ему итог».

В итоге — все-таки «религия».

В итоге — все-таки «церковь».

С ее загадками и глубинами. Простая истина. И ею хочется погрозить всем «танцующим» (их много): — «Господа, здесь тише; господа, около этого — тише». «Сами не зная того, вы все только религиею и церковью и живете, даже кощунствуя около них, ибо самое кощунство-то ваше мелкое, не глубокое. Если бы вас на самом деле оставила религия — вам открылось бы безумие во всех его не шуточных ужасах».

Сочинение на тему: Пушкин и Лермонтов

Эти два имени стоят рядом в русской литературе. Они современники и вместе с тем — люди разных поколений. Пушкин — поэт эпохи расцвета передовой мысли, Лермонтов же сформировался как поэт в эпоху тирании и реакции, наступившей после восстания декабристов. И все же есть что-то, сближающее эти имена. Это люди, искренне тревожившиеся о судьбах Родины, люди-борцы, страстно любившие свободу и ненавидевшие рабство во всех его проявлениях, люди, ставшие гордостью и совестью своего народа. Это люди похожей судьбы.

Александр Сергеевич Пушкин. Это имя известно не только в нашей стране, но и во всем мире. Оно входит в нашу жизнь еще в детстве, входит, чтобы остаться навсегда. Стихотворения Пушкина обладают волшебством: нас волнуют образы и видения, слагаемые из слов, и мы переживаем одно из самых счастливых мгновений, которые даруются человеку.

Я в дальнем детстве речь России
По книжке Пушкина учил.
Мне в душу вольные, святые
Мечты навеки он вселил.

Пушкин — это лучшее, что есть в каждом из людей. Это доброта и талант, смелость и мужество, простота и верность. Читая Пушкина, мы учимся жить. 29 января 1837 года «солнце нашей поэзии закатилось». Причиной смерти стала дуэль между ним и Дантесом. В Пушкина стрелял и убил иностранец, явившийся «к нам по воле рока». Дантес презирал наши нравы, язык, все русское. Для него не было ничего святого, основной целью жизни было получение чинов, наград, блистательный взлет карьеры. И разве мог он понять «в сей миг кровавый, на что он руку поднимал»? Стреляя в Пушкина, он стрелял в Поэзию, стрелял в Россию, стрелял в русский народ, стрелял во все живое и прекрасное.

Пушкин — гений поэтический, народный. Он был дан миру «на то, чтобы доказать собою, что такое сам поэт. » С его именем связано развитие всей русской культуры XIX в. От Пушкина ведет отсчет современный русский литературный язык. Пушкин для России — это начало национального самосознания. Пушкин постоянно был с народом. Да почему был? Он и сейчас с нами. Он из тех, кто делает нас народом и возвышает нас как нацию.

Ему не надо ни похвал, ни лести,
Ему скучна тщеславья круговерть.
Поэт во все века — невольник чести,
За честь земли своей

Исполнилось 164 года со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина. Но он не умер! Пушкин обрел бессмертие, в душе каждого из нас живут его удивительные строки, его безграничная любовь к Отчизне, верив добро, красоту и справедливость. Мертвым оказался Дантес, а в его лице «весь высший свет», который так жаждал смерти поэта. И все-таки есть нечто в этом мире, что несет возмездие за зло. Родная дочь Дантеса страдала душевной болезнью от сознания, что ее отец — убийца великого Пушкина.

В суровые и скорбные дни прощания со своим национальным гением Россия услышала имя Лермонтова и запомнила его навсегда. Убийство на дуэли Пушкина глубоко потрясло и взволновало юного поэта:

Погиб Поэт! — невольник чести
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!

Стихотворение «Смерть Поэта» написано пером острым, обличающим, оно наносит смертельные удары врагам великого поэта в лице консервативного круга вельмож, жадною толпой стоящих у трона.

«На что он руку поднимал!» — негодует Лермонтов.
Он, этот человек, который
На ловлю счастья и чинов
Заброшен к нам по воле рока.

Мог ли он, «подобный сотням беглецов», презиравший «земли чужой язык и нравы», осмыслить, понять, на что он замахнулся? Гений России, ее свобода и слава оказались в тот «миг кровавый» перед дулом пистолета. Но Лермонтов понимает, что Дантес явился лишь случайным исполнителем жестокого покушения на честь и совесть России. Он срывает маски лжи и лицемерия и называет всех виновных в смерти поэта:

Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда — все молчи.

Мятежные лермонтовские строки полны гнева и презрения не только к палачам гения, но и к мироустройству, их породившему.

Чтобы написать такое стихотворение, нужно было иметь большую смелость. Лермонтов не побоялся последствий. Написав это стихотворение — обвинительный акт самодержавию, — он исполнил свой человеческий и гражданский долг. «К несчастью слишком большой проницательности, — писал о нем Герцен, — он прибавил другое — смелость многое высказывать без прикрас и без пощады. Существа слабые, оскорбленные никогда не прощают такой искренности». Заключительные 16 строк стихотворения, где содержались слова «И вы не смоете всей вашей черной кровью /Поэта праведную кровь», были восприняты при дворе как «призыв к революции». Лермонтов был арестован, началось политическое дело о «непозволительных стихах». А в биографических записках о жизни и творческой деятельности Лермонтова обращает на себя внимание неприязненное отношение к нему царя Николая I. Известно, что поэт был неугоден государю, правителю, который несколько раз высылал его на Кавказ и который перед последней ссылкой Лермонтова с иронией пожелал ему «счастливого пути».

Предчувствовать и знать — эти понятия были для Лермонтова равнозначны. В стихотворении «Не смейся над моей пророческой тоскою», которое во многом перекликается со «Смертью Поэта» — предчувствие, пророчество и собственной скорой гибели — в тех же условиях и по той же причине:

  • ..Я знал: удар судьбы меня не обойдет;
    Я знал, что голова, любимая тобою,
  • С твоей груди на плаху перейдет;
  • Я говорил тебе: ни счастия, ни славы
  • Мне в мире не найти; настанет час кровавый,
  • И я паду, и хитрая вражда
  • С улыбкой очернит мой недоцветший гений;
  • И я погибну без следа
  • Моих надежд, моих мучений.
  • Но я без страха жду довременный конец.
  • Давно пора мне мир увидеть новый;
  • Пускай толпа растопчет мой венец:
  • Венец певца, венец терновый.
  • Пускай! Я им не дорожил.

15 июля 1841 г. поэт был убит на дуэли. Ему было неполных 27 лет. Смерть Лермонтова — невосполнимая утрата для русской литературы. Современники Лермонтова восприняли ее как убийство. Поэт явился жертвой той общественной атмосферы, которой он был враждебен самим направлением и пафосом своего творчества. Творческая жизнь Лермонтова продолжалась всего 13 лет, но за это время он достиг вершин художественного мастерства и занял одно из выдающихся мест в русской и мировой литературе.

Лермонтов и Пушкин

Пушкин есть поэт мирового «лада» — ладности, гармонии, согласия и счастья. Это закономернейший из всех закономерных поэтов и мыслителей и, можно сказать, глава мирового охранения. Разумеется — в переносном и обширном смысле, в символическом и философском смысле. На вопрос, как мир держится и чем держится — можно издать десять томиков его стихов и прозы. На другой, более колючий и мучительный вопрос — «да стоит ли миру держаться» — можно кивнуть в сторону этих же десяти томиков и ответить: «Тут вы все найдете, тут все разрешено и обосновано. «

Просто — царь неразрушимого царства. «С Пушкиным — хорошо жить». «С Пушкиным — лафа», как говорят ремесленники. Мы все ведь ремесленники мирового уклада — и служим именно пушкинскому началу, как какому-то своему доброму и вечному барину.

Ну, — тогда все тихо, замерло и стоит на месте. Если с Пушкиным «лафа», то чего же больше. «Больше никуда не пойдешь», если все «так хорошо».

Остроумие мира, однако, заключается в том, что он развивается, движется и вообще «не стоит на месте». Ба! — откуда? Если «с Пушкиным», то движению и перемене неоткуда взяться. Неоткуда им взяться, как мировой стихии, мировому элементу. Мир движется и этим отрицает покой, счастье, устойчивость, всеблаженство и «охранку».

— Не хочу быть сохраненным.

Странно. Но что же делать с этим «не хочу». Движется. Пошел.

Мир пошел! Мир идет! Странное зрелище. Откуда у него «ноги»-то? А есть. Ведь должна-то бы быть одна колоссальная созерцающая голова, один колоссальный вселюбующийся глаз. «Бежит, канашка», — говорит хулиган со стороны. «Ничего не поделаешь». — «Дураку была заготовлена постель на всю жизнь, а он вскочил да и убежал». Так можно рассказать «своими словами» историю грехопадения. Страшную библейскую историю. Начало вообще всех страхов в мире.

Если «блаженство», то зачем же умирать? А все умирают. Тут, правда, вскочишь с какой угодно постели — и убежишь. Если «смерть», — то я хочу бежать, бежать и бежать, не останавливаясь, до задыхания, до перелома ног и буханья головой куда-нибудь об стену. Смерть есть безумие в существе своем. Кто понял смерть, не может не сойти с ума — и человек удерживается на черте безумия, лишь насколько умеет или позволяет себе «не думать о смерти».

«Не умею» и «не хочу» или еще «не способен» — и этим спасается от «побыть на 11-й версте».

Литература наша, может быть, счастливее всех литератур, именно гармоничнее их всех, потому что в ней единственно «лад» выразился столько же удачно и полно, так же окончательно и возвышенно, как и «разлад»; и через это, в двух элементах своих, она до некоторой степени разрешает проблему космического движения. «Как может быть перемена«, «каким образом перемена есть».

Лермонтов, самым бытием лица своего, самой сущностью всех стихов своих, еще детских, объясняет нам, — почему мир «вскочил и убежал».

Лермонтов никуда не приходит, а только уходит. Вы его вечно увидите «со спины». Какую бы вы ему «гармонию» ни дали, какой бы вы ему «рай» ни насадили, — вы видите, что он берется «за скобку двери». «Прощайте! ухожу!» — сущность всей поэзии Лермонтова. Ничего кроме этого. А этим полно все.

«Разлад», «не хочется», «отвращение» — вот все, что он «пел». «Да чего не хочется, — хоть назови «. Не называет, сбивается: не умеет сам уловить. «Не хочется, и шабаш» — в этой неопределенности и неуловимости и скрывается вся его неизмеримая обширность. Столь же безграничная, как «лад» Пушкина.

Пушкину и в тюрьме было бы хорошо.

Лермонтову и в раю было бы скверно.

Этот «ни — рай, ни — ад» и есть движение. Русская литература собственно объяснила движение. И именно — моральное, духовное движение. Как древние античные философы долго объясняли и наконец философски объяснили физическое движение.

Есть ли что-нибудь «над Пушкиным и Лермонтовым», «дальше» их? Пожалуй — есть:

Страшное мира, что он «движется» (отрицание Пушкина), заключается в утешении, что он «гармонично движется» (отрицание Лермонтова). Через это «рай потерян» (мировая проблема «потерянного рая»), но и «ад разрушен» (непоколебимое слово Евангелия).

Ни «да», ни «нет», а что-то среднее. Не «средненькое» и смешное, не «мещанское», а — великолепное, дивное, сверкающее, победное. Господа, всемирную историю не «черт мазал чернилами по столу пальцем». Нет-с, господа: перед всемирной историей — поклонитесь. От Чингис-хана до христианских мучеников, от Навуходоносора до поэзии Лермонтова тут было «кое-что», над чем не засмеется ни один шут, как бы он ни был заряжен смехом. Всякий, даже шут, поклонится, почтит и облобызает.

Что же это значит? Какое-то тайное великолепие превозмогает в мире все-таки отрицание, — и хотя есть «смерть» и «царит смерть», но «побеждает, однако, жизнь и в конце концов остается последнею«. Все возвращается к тому, что мы все знаем: «Бог сильнее диавола, хотя диавол есть«. Вот как объясняется «моральное движение» и даже «подводится ему итог».

В итоге — все-таки «религия».

В итоге — все-таки «церковь».

С ее загадками и глубинами. Простая истина. И ею хочется погрозить всем «танцующим» (их много): «Господа, здесь тише; господа, около этого — тише». «Сами не зная того, вы все только религиею и церковью и живете, даже кощунствуя около них, ибо самое кощунство-то ваше мелкое, не глубокое. Если бы вас на самом деле оставила религия — вам открылось бы безумие во всех его не шуточных ужасах».

Впервые опубликовано: Новое Время. 1914. 9 октября.

Василий Васильевич Розанов (1856-1919) — русский религиозный философ, литературный критик и публицист, один из самых противоречивых русских философов XX века.

Михаил Лермонтов и Лев Пушкин подружились на Кавказе

27 июля – день памяти великого русского поэта Михаила Лермонтова

13 июля (по старому стилю) 1841 года в доме генерала П. Верзилина произошла ссора поручика Лермонтова и отставного майора Мартынова, приведшая к роковой дуэли. Свидетелем ссоры был Лев Сергеевич Пушкин — младший брат поэта Пушкина. Он сидел с Лермонтовым на диване в гостиной в ту минуту, когда Михаил Юрьевич произнес свою остроту насчет наряда и кинжала Мартынова.

Лев Пушкин принадлежал к кругу друзей Лермонтова. Они познакомились на Водах летом 1837 года. Лев Сергеевич отправился добровольно на Кавказ в 1827 году и вступил юнкером в Нижегородский драгунский полк. Командир Николай Раевский (младший) взял юнкера к себе в адъютанты.

Лев Пушкин проявил себя бесстрашным офицером в персидской и турецкой кампаниях. Вскоре получил чин прапорщика, затем поручика. За штурм крепостей Карса, Ахалцыха и взятие Арзерума был награжден орденом св. Анны 4-й степени с надписью « За храбрость», тем же орденом 3-й степени и орденом св. Владимира 4-й степени с бантом.

Лев Пушкин слыл храбрецом, его любили решительно все — и начальники, и подчиненные офицеры – сослуживцы, и разжалованные декабристы, среди которых было немало знакомых. Когда война закончилась, поручик Пушкин перевелся в Финляндский драгунский полк, участвовал в польской кампании и вышел в отставку. Однако вскоре решил вновь вернуться на военную службу.

20 декабря 1836 года из Ставрополя в Киев Лев Сергеевич писал сослуживцу М. Юзефовичу: « Вчера с кавалерией прибыл в Ставрополь, откуда буду послан в один из казацких (так в оригинале. – Прим. автора) линейных полков. Такова моя карьера. ». Трагическую весть о гибели брата на дуэли с Дантесом Лев Пушкин узнал в мартовском походе на левом фланге кавказской линии в Чечне. В подавленном душевном состоянии он отправился подлечиться на Воды. 4 июля 1837 г. Лев Пушкин писал отцу из Пятигорска: « . На сердце у меня тяжело, и мысли в разброде. Командир нашего полка граф Стенбок предложил мне ехать вместе с ним на Воды, где мы уже два дня. ».

Михаил Лермонтов, переведенный на Кавказ за стихотворение « Смерть поэта», провел на Водах, так же как и Лев Пушкин, все лето. 31 мая поэт писал М. Лопухиной из Пятигорска: « Я теперь на водах, пью и принимаю ванны, словом, веду жизнь настоящей утки. У меня здесь очень хорошая квартира; по утрам вижу из окна всю цепь снежных гор и Эльбрус. ».

Безусловно, Михаил Юрьевич нашел в младшем Пушкине прекрасного собеседника, знатока литературы, тем более что Лев Сергеевич писал сам неплохие стихи. Их тянуло друг к другу. Общение друзей было продолжено в 1840 году. Михаила Юрьевича вторично перевели на Кавказ за дуэль с сыном французского посла Эрнестом де Барантом. В июне был сформирован экспедиционный отряд генерал-лейтенанта А. Галафеева. Лермонтова прикомандировали от Тенгинского пехотного полка, а Льва Пушкина от Гребенского казачьего. Крепость Грозная была главным пунктом, откуда производились экспозиции отдельными летучими отрядами в горы. В военном лагере под крепостью поручик Лермонтов встретился с капитаном Львом Пушкиным.

Дмитрий Пален, барон, сослуживец, привел в своих воспоминаниях интересный случай из совместной лагерной жизни офицеров: « Однажды вечером, во время стоянки, Михаил Юрьевич предложил некоторым лицам в отряде: Льву Пушкину, Глебову, Палену, Сергею Долгорукову. и другим пойти поужинать за черту лагеря. Это было небезопасно и, собственно, запрещалось. Неприятель охотно выслеживал неосторожно удалявшихся от лагеря и либо убивал, либо увлекал в плен. Компания взяла с собой нескольких денщиков, несших запасы, и расположилась в ложбинке за холмом. Лермонтов, руководивший всем, уверял, что, наперед избрав место, выставил для предосторожности часовых, и указывал на одного казака, фигура коего виднелась сквозь вечерний туман в некотором отдалении. С предосторожностями был разведен огонь, причем особенно старались сделать его незаметным со стороны лагеря. Небольшая группа людей пила и ела, беседуя о происшествиях последних дней и возможности нападения со стороны горцев. Лев Пушкин и Лермонтов сыпали остротами и комическими рассказами.

Особенно весел и в ударе был Лермонтов. От выходок его катались со смеху, забывая всякую осторожность. На этот раз все обошлось благополучно. Под утро, возвращаясь в лагерь, Лермонтов признался, что видневшийся часовой был не что иное, как поставленное им наскоро сделанное чучело, прикрытое шапкой и старой буркой».

11 июля Лермонтов и Пушкин участвовали в кровопролитном сражении у речки Валерик. После кратковременного отдыха на Водах в августе друзья приняли участие в осенней экспедиции. До середины ноября были в походах, полных всяких неожиданностей, в Северном Дагестане и Чечне. Смерть подстерегала смельчаков из-за завалов в узких лесных просеках, на открытых полянах и в глухих ущельях. Экспедиция закончилась, и они возвратились живыми и здоровыми в Ставрополь на зимние квартиры.

14 января 1841 года Лермонтову выдали отпускной билет на два месяца. Лев Пушкин проводил друга до Северной заставы, где у родника « Кипучего» (сегодня — родник Преподобного Серафима Саровского) они обнялись на прощание. Михаил Юрьевич поспешил в Северную столицу для свидания с бабушкой. В Петербурге поэт рассчитывал получить отставку и полностью посвятить себя литературной деятельности.

Надежды его не оправдались, ему было велено вернуться на Кавказ. Из Северной столицы Лермонтов уезжал с тяжелым чувством. Состояние неопределенности вызывало нежелание ехать в полк, в Темир-Хан-Шуру. Неизвестно, как сложилась бы судьба Михаила Юрьевича, попади он в полк, однако новой встречи с Дагестаном удалось избежать. Из Георгиевска поэт повернул на Пятигорск.

Так Лев Пушкин оказался в ближайшем окружении Лермонтова и летом 1841 года. 8 июля Михаил Юрьевич и Лев Сергеевич были в числе устроителей памятного бала в гроте Дианы, возле Николаевских ванн. Танцевали до утра. По воспоминаниям Эмилии Шан-Гирей, « . разошлись по домам лишь с восходом солнца в сопровождении музыки».

Вне танцев любимым занятием считались карты. Лермонтову приписывается устный экспромт во время карточной игры:

Бьет короля бубен,

Последние дни Лермонтов проводил в Железноводске. 15 июля к нему из Пятигорска приехала кузина Екатерина Быховец со своей теткой в сопровождении юнкера К. Бенкендорфа, М. Дмитровского и Л. Пушкина. О предстоящей в этот день дуэли Лев Сергеевич не знал, а при известии о кончине с грустью изрек: « Эта дуэль никогда бы состояться не могла, если бы секунданты были не мальчики».

Лев Пушкин снял с руки убитого Лермонтова на память перчатку, которую показывал потом в Одессе своим гостям. Последнее десятилетие своей жизни Лев Сергеевич провел в приморском городе, где служил в портовой таможне, имея чин надворного советника.

Льва Пушкина не стало в июне 1852 года.

Виктор КРАВЧЕНКО, Член Союза писателей России. Автор книг «Братья Пушкины на Кавказе» и «М.Ю. Лермонтов в Ставрополе».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: