Птица тройка гоголь мертвые души

Но не то тяжело, что будут недовольны героем, тяжело то, что живет в душе неотразимая уверенность, что тем же самым героем, тем же самым Чичиковым были бы довольны читатели. Не загляни автор поглубже ему в душу, не шевельни на дне ее того, что ускользает и прячется от света, не обнаружь сокровеннейших мыслей, которых никому другому не вверяет человек, а покажи его таким, каким он показался всему городу, Манилову и другим людям, и все были бы радешеньки и приняли бы его за интересного человека. Нет нужды, что ни лицо, ни весь образ его не метался бы как живой пред глазами; зато по окончании чтения душа не встревожена ничем, и можно обратиться вновь к карточному столу, тешащему всю Россию. Да, мои добрые читатели, вам бы не хотелось видеть обнаруженную человеческую бедность. Зачем, говорите вы, к чему это? Разве мы не знаем сами, что есть много презренного и глупого в жизни? И без того случается нам часто видеть то, что вовсе не утешительно. Лучше же представляйте нам прекрасное, увлекательное. Пусть лучше позабудемся мы! «Зачем ты, брат, говоришь мне, что дела в хозяйстве идут скверно? — говорит помещик приказчику. — Я, брат, это знаю без тебя, да у тебя речей разве нет других, что ли? Ты дай мне позабыть это, не знать этого, я тогда счастлив». И вот те деньги, которые бы поправили сколько-нибудь дело, идут на разные средства для приведения себя в забвенье. Спит ум, может быть обретший бы внезапный родник великих средств; а там имение бух с аукциона, и пошел помещик забываться по миру с душою, от крайности готовою на низости, которых бы сам ужаснулся прежде.

Еще падет обвинение на автора со стороны так называемых патриотов, которые спокойно сидят себе по углам и занимаются совершенно посторонними делами, накопляют себе капитальцы, устроивая судьбу свою на счет других; но как только случится что-нибудь, по мненью их, оскорбительное для отечества, появится какая-нибудь книга, в которой скажется иногда горькая правда, они выбегут со всех углов, как пауки, увидевшие, что запуталась в паутину муха, и подымут вдруг клики: «Да хорошо ли выводить это на свет, провозглашать об этом? Ведь это все, что ни описано здесь, это все наше — хорошо ли это? А что скажут иностранцы? Разве весело слышать дурное мнение о себе. Думают, разве это не больно? Думают, разве мы не патриоты?» Да такие мудрые замечания, особенно насчет мнения иностранцев, признаюсь, ничего нельзя прибрать в ответ. А разве вот что: жили в одном отдаленном уголке России два обитателя. Один был отец семейства, по имени Кифа Мокиевич, человек нрава кроткого, проводивший жизнь халатным образом. Семейством своим он не занимался; существованье его было обращено более в умозрительную сторону и занято следующим. как он называл, философическим вопросом: » Вот, например, зверь, — говорил он, ходя по комнате, — зверь родится нагишом. Почему же именно нагишом? Почему не так, как птица, почему не вылупливается из яйца? Как, право, того: совсем не поймешь натуры, как побольше в нее углубишься!» Так мыслил обитатель Кифа Мокиевич. Но не в этом еще главное дело. Другой обитатель был Мокий Кифович, родной сын его. Был он то, что называют на Руси богатырь, и в то время, когда отец занимался рожденьем зверя, двадцатилетняя плечистая натура его так и порывалась развернуться. Ни за что не умел он взяться слегка: все или рука у кого-нибудь затрещит, или волдырь вскочит на чьем-нибудь носу. В доме и в соседстве все, от дворовой девки до дворовой собаки, бежало прочь, его завидя; даже собственную кровать в спальне изломал он в куски. Таков был Мокий Кифович, а впрочем, был он доброй души. Но не в этом еще главное дело. А главное дело вот в чем: «Помилуй, батюшка барин, Кифа Мокиевич, — говорила отцу и своя и чужая дворня, — что у тебя за Мокий Кифович? Никому нет от него покоя, такой припертень!» — «Да, шаловлив, шаловлив, — говорил обыкновенно на это отец, — да ведь как быть: драться с ним поздно, да и меня же все обвинят в жестокости; а человек он честолюбивый, укори его при другом-третьем, он уймется, да ведь гласность-то — вот беда! город узнает, назовет его совсем собакой. Что, право, думают, мне разве не больно? разве я не отец? Что занимаюсь философией да иной раз нет времени, так уж я и не отец? Ан вот нет же, отец! отец, черт их побери, отец! У меня Мокий Кифович вот тут сидит, в сердце! — Тут Кифа Мокиевич бил себя весьма сильно в грудь кулаком и приходил в совершенный азарт. — Уж если он и останется собакой, так пусть же не от меня об этом узнают, пусть не я выдал его». И, показав такое отеческое чувство, он оставлял Мокия Кифовича продолжать богатырские свои подвиги, а сам обращался вновь к любимому предмету, задав себе вдруг какой-нибудь подобный вопрос: «Ну а если бы слон родился в яйце, ведь скорлупа, чай, сильно бы толста была, пушкой не прошибешь; нужно какое-нибудь новое огнестрельное орудие выдумать». Так проводили жизнь два обитателя мирного уголка, которые нежданно, как из окошка, выглянули в конце нашей поэмы, выглянули для того, чтобы отвечать скромно на обвинение со стороны некоторых горячих патриотов, до времени покойно занимающихся какой-нибудь философией или приращениями на счет сумм нежно любимого ими отечества, думающих не о том, чтобы не делать дурного, а о том, чтобы только не говорили, что они делают дурное. Но нет, не патриотизм и не первое чувство суть причины обвинений, другое скрывается под ними. К чему таить слово? Кто же, как не автор, должен сказать святую правду? Вы боитесь глубоко устремленного взора, вы страшитесь сами устремить на что-нибудь глубокий взор, вы любите скользнуть по всему недумающими глазами. Вы посмеетесь даже от души над Чичиковым, может быть, даже похвалите автора, скажете: «Однако ж кое-что он ловко подметил, должен быть веселого нрава человек!» И после таких слов с удвоившеюся гордостию обратитесь к себе, самодовольная улыбка покажется на лице вашем, и вы прибавите: «А ведь должно согласиться, престранные и пресмешные бывают люди в некоторых провинциях, да и подлецы притом немалые!» А кто из вас, полный христианского смиренья, не гласно, а в тишине, один, в минуты уединенных бесед с самим собой, углубит вовнутрь собственной души сей тяжелый запрос: «А нет ли и во мне какой-нибудь части Чичикова?» Да, как бы не так! А вот пройди в это время мимо его какой-нибудь его же знакомый, имеющий чин ни слишком большой, ни слишком малый, он в ту же минуту толкнет под руку своего соседа и скажет ему, чуть не фыркнув от смеха: «Смотри, смотри, вон Чичиков, Чичиков пошел!» И потом, как ребенок, позабыв всякое приличие, должное званию и летам, побежит за ним вдогонку, поддразнивая сзади и приговаривая: «Чичиков! Чичиков! Чичиков!»

Но мы стали говорить довольно громко, позабыв, что герой наш, спавший во все время рассказа его повести, уже проснулся и легко может услышать так часто повторяемую свою фамилию. Он же человек обидчивый и недоволен, если о нем изъясняются неуважительно. Читателю сполагоря, рассердится ли на него Чичиков, или нет, но что до автора, то он ни в коком случае не должен ссориться с своим героем: еще не мало пути и дороги придется им пройти вдвоем рука в руку; две большие части впереди — это не безделица.

— Эхе-хе! что ж ты? — сказал Чичиков Селифану, — ты?

— Что? — сказал Селифан медленным голосом.

— Как что? Гусь ты! как ты едешь? Ну же, потрогивай!

И в самом деле, Селифан давно уже ехал зажмуря глаза, изредка только потряхивая впросонках вожжами по бокам дремавших тоже лошадей; а с Петрушки уже давно невесть в каком месте слетел картуз, и он сам, опрокинувшись назад, уткнул свою голову в колено Чичикову, так что тот должен был дать ей щелчка. Селифан приободрился и, отшлепавши несколько раз по спине чубарого, после чего тот пустился рысцой, да помахнувши сверху кнутом на всех, примолвил тонким певучим голоском: «Не бойся!» Лошадки расшевелились и понесли, как пух, легонькую бричку. Селифан только помахивал да покрикивал: «Эх! эх! эх!» — плавно подскакивая на козлах, по мере того как тройка то взлетала на пригорок, то неслась духом с пригорка, которыми была усеяна вся столбовая дорога, стремившаяся чуть заметным накатом вниз. Чичиков только улыбался, слегка подлетывая на своей кожаной подушке, ибо любил быструю езду. И какой же русский не любит быстрой езды? Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда: «черт побери все!» — его ли душе не любить ее? Ее ли не любить, когда в ней слышится что-то восторженно-чудное? Кажись, неведомая сила подхватила тебя на крыло к себе, и сам летишь, и все летит: летят версты, летят навстречу купцы на облучках своих кибиток, летит с обеих сторон лес с темными строями елей и сосен, с топорным стуком и вороньим криком, летит вся дорога невесть куда в пропадающую даль, и что-то страшное заключено в сем быстром мельканье, где не успевает означиться пропадающий предмет, — только небо над головою, да легкие тучи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны. Эх, тройка! птица тройка, кто тебя выдумал? знать, у бойкого народа ты могла только родиться, в той земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи. И не хитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным схвачен винтом, а наскоро живьем с одним топором да молотом снарядил и собрал тебя ярославский расторопный мужик. Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы, и сидит черт знает на чем; а привстал, да замахнулся, да затянул песню — кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход — и вон она понеслась, понеслась, понеслась. И вон уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух.

Сочинения.Ру

Идейно-художественное значение образа птицы-тройки и дороги в поэме Н.В.Гоголя «Мертвые души»

В пору жизненных невзгод, тягостных пережи­ваний, краха творческих планов Н. В. Гоголь стремил­ся куда-нибудь уехать, лишь бы только сменить об­становку. Дорожные происшествия и впечатления помогали ему рассеяться, избавиться от дурного рас­положения духа и обрести внутренний покой. Воз­можно, один из таких моментов своей биографии он запечатлел в известном лирическом отступлении в «Мертвых душах»: «Боже! как ты хороша подчас, далекая, далекая дорога! Сколько раз, как погибаю­щий и тонущий, я хватался за тебя, и ты всякий раз меня великодушно выносила и спасала!»

Б пути-дороге Гоголь вынашивал и обдумывал свои будущие произведения, здесь «обретали плоть и кровь» его персонажи. Под звон колокольчиков и стук копыт Гоголь слушал их речи, вглядывался в выражения лиц, становился свидетелем их поступков. Благодарственным гимном дороге звучат строки писателя: «А сколько родилось в тебе чудных замыс­лов, поэтических грез, сколько перечувствовалось дивных впечатлений. »

Чтобы не ушли, не выветрились из памяти до­рожные картины, Гоголь иногда прерывал путеше­ствие и садился писать. Сохранился рассказ самого писателя о том, что однажды, путешествуя по Ита­лии, по дороге остановившись в шумном трактире, испытал величайшее желание писать. Он сел за сто­лик, «забылся удивительным сном, и написал целую главу первого тома «Мертвых душ».

И так получилось, что тема дороги стала излюб­ленным композиционным приемом произведений Гоголя. Его герои обязательно куда-нибудь идут или едут, а в пути с ними случаются различные истории.

Тема дороги- композиционный стержень в по­эме «Мертвые души». Кроме того, в этом произве­дении во всю мощь заявляет о себе многогранный образ дороги. В сюжете поэмы — это и жизненный путь Чичикова («но при всем том трудна была его доро­га»), и дорога, по которой этот герой едет в своей бричке, и дороги истории, по которым несется Русь-тройка, и пути развития человечества. Со словом «дорога» тесно связана идея произведения о путях развития России — жгучий вопрос современности, ко­торому Гоголь хотел дать свое решение.

Обратившись к словарю, мы читаем: «Дорога и путь совпадают почти во всех значениях. Различия между ними заключаются в очень тонких оттенках, основанных, главным образом, на том, что слово до­рога имеет конкретное (предметное) значение, а путь — более общий и отвлеченный характер».

Изображая похождения Чичикова, Гоголь ис­пользует слово «дорога» большей частью в прямом значении- направление, путь следования: «Но Селифан никак не мог припомнить, два или три пово­рота проехал. Сообразив и припоминая несколько дорогу, он догадался, что много было поворотов, ко­торые все пропустил он мимо». «А Чичиков в доволь­ном расположении духа сидел в своей бричке, ка­тившейся давно по столбовой дороге». И еще: «. он (Чичиков) занялся только одной дорогою, посматри­вал только направо и налево. Наконец, и дорога перестала занимать его. »

Кроме того, это слово выступает у Гоголя в сле­дующих прямых значениях- перед отправлением в путь: «В продолжение этого времени он имел удо­вольствие испытать приятные минуты, известные всякому путешественнику, . когда человек не принад­лежит ни к дороге, ни к сиденью на месте. »; для обозначения понятия «мимоходом»: «дорогою ото­рвал прибитую к столбу афишу»; как обозначение завершения пути: «С дороги бы следовало поесть чего-нибудь, да пора-то ночная, приготовить нельзя».

В лирических отступлениях, где речь идет о творческих замыслах писателя, особенностях его художественного метода, высоком назначении чело­века, будущности России, слово «дорога» выступа­ет уже в других, переносных значениях.

Прежде всего в значении «жизнь человека»: «Но не таков удел, и другая судьба писателя, дерзнувше­го вызвать наружу. всю страшную потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь. которыми кишит наша земная, подчас горькая и скучная доро­га. »

Затем — как процесс творчества, призыв к неус­танному писательскому труду: «И долго еще опре­делено мне чудной властью идти об руку с моими странными героями. озирать всю громадно несущу­юся жизнь, озирать ее сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы. В дорогу! в доро­гу! прочь набежавшая на чело морщина и строгий сумрак лица!»

А вот пример использования этого слова в рас­суждении автора о путях развития человечества: «Какие искривленные, глухие, узкие, непроходимые, заносящие далеко а сторону дороги избирало чело­вечество, стремясь достигнуть вечной истины. » Мы видим противопоставление прямого, торного пути, который «всех других путей шире. озаренный солн­цем», кривой, уводящей в сторону дороге.

В заключающем первый том «Мертвых душ» лирическом отступлении автор говорит о путях раз­вития России, о ее будущем: «Не так пи и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, отста­ет и остается позади. летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постараниваются и дают ей до­рогу другие народы и государства».

Образ стремительно несущейся вперед бойкой и необгокимой птицы-тройки по праву входит в со­кровищницу русской национальной фразеологии. В этом образе писатель-патриот выразил свою любовь к Отчизне, художественно воплотил стремительность ее исторического развития, веру в ее лучшее буду­щее, мысль о неисчерпаемых творческих возможно­стях русского народа.

Образ гоголевской тройки неоднозначен, и уже на страницах поэмы выявляется его трехплановое построение. Сначала в поэме появляется тройка, на которой разъезжает Чичиков, скупающий свой товар. Образ чичиковской тройки с гнедым во главе, с дву­мя пристяжными — заседателем и лукавым чубарым, с Селифаном на козлах, сонным Петрушкой и «геро­ем нашим», слегка «подлетывающим» на кожаной подушке, довольно прозаичен. И весьма показатель­но, что автор не употребляет по отношению к этой тройке своего крылатого эпитета «птица», впослед­ствии так прочно вошедшего в русский язык.

Вслед за этим на страницах поэмы возникает обобщенный образ русской тройки, исполненный под­линной поэзии, в котором соединились черты реализ­ма и романтизма: с одним топором да долотом сна­рядил и собрал ее ярославский расторопный мужик; «но слышится в ней что-то восторженное — чудное и, как неведомая сила, подхватила она седока на крыло свое». Здесь и стиль повествования меняется, и обоб­щение углубляется, ибо второй образ включает в себя характеристику могучей, широкой и талантливой на­туры русского трудового человека.

Смысл гоголевского образа находит свое даль­нейшее и блестящее развитие, продолжение и ус­ложнение в третьей части лирического отрывка, где птица-тройка олицетворяет всю Россию, устремлен­ную вперед, в будущее.

Живописно и красочно гоголевское слово. Еще В. Г. Белинский в статье «Русская литература в 1843 году» очень верно подметил, что Гоголь не пишет, а рисует, «его фраза, как живая картина, мечется в гла­за читателю, поражая его своею верностью природе и действительности».

Разгадан образ птицы-тройки Гоголя

Николай Гоголь своим гениальным предвидением предвосхитил основные типажи русской литературы на многие десятилетия вперёд. Долгое время исследователи ломали голову над тем, что хотел сказать Гоголь образами, созданными в поэме «Мёртвые души»? Что это ещё за птица-тройка? Кто её выдумал? Куда она несётся? Где будет остановка?

Обратим внимание на такую мысль Николая Васильевича: «. Знать, у бойкого народа ты могла только родиться, — в той земле, что не любит шутить. «

Есть мнение, что Россия движется по кругу с периодом в сто лет. Посмотрите видеолекцию Дмитрия Быкова «Гоголь. В поисках второго тома».

Из вышеприведённой цитаты Гоголя следует, что птица-тройка — это не Россия, а что-то другое, от чего становится не до шуток. По нашему мнению, птица-тройка — это пулемётная тачанка, а остановка её — в коммуне, как и у нашего паровоза! Но т.к. коммуна всё время не получается (из-за какого-нибудь предателя в Кремле), то птица-тройка мчится по кругу, из капитализма в социализм и обратно. А прообраз немца в поэме «Мёртвые души», который всё выдумывает по науке, — это Карл Маркс (правда, он немец только по матери. )

В согласии с этой теорией, в апреле 2017 г. можно ожидать, что на Финляндский вокзал Петербурга прибудет пломбированный вагон. Возможно, к этой дате следует разобрать шпалы на несколько километров от вокзала, авось поможет.

Иронические заметки для детей от 14 лет.

Опубликована 1-я серия мультсериала «Математический кружок»:

Птица-тройка

Выражение из поэмы Н. В. Гоголя «Мертвые души» (1842):

«Эх, тройка! птица тройка! кто тебя выдумал? Знать, у бойкого народа ты могла только родиться,— в той земле, что не любит шутить, а ровнем-гладнем разметнулась на полсвета, да и ступай считать версты, пока не зарябит тебе в очи.

И не хитрый, кажись, дорожный снаряд, не железным схвачен винтом, а наскоро живьем, с одним топором да долотом, снарядил и собрал тебя ярославский расторопный мужик.

Не в немецких ботфортах ямщик: борода да рукавицы, и сидит черт знает на чем; а привстал, да замахнулся, да затянул песню — кони вихрем, спицы в колесах смешались в один гладкий круг, только дрогнула дорога, да вскрикнул в испуге остановившийся пешеход! и вон она понеслась, понеслась, понеслась. И вон уже видно вдали, как что-то пылит и сверлит воздух.

Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади.

Остановился пораженный божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? Что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях?

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: