ПОЭМА ГОРЫ

ПОЭМА ГОРЫ

Liebster, Dich wundert
die Rede? Alle Scheidenden
reden wie Trunkene und
nehmen gerne sich festlich.
Hölderlin 1

ПОСВЯЩЕНИЕ

Вздрогнешь — и горы с плеч,
И душа — горе’.
Дай мне о го’ре спеть:
О моей горе’.

Черной ни днесь, ни впредь
Не заткну дыры.
Дай мне о го’ре спеть
На верху горы.

Та гора была, как грудь
Рекрута, снарядом сваленного.
Та гора хотела губ
Девственных, обряда свадебного

Требовала та гора.
— Океан в ушную раковину
Вдруг-ворвавшимся ура!
Та гора гнала и ратовала.

Та гора была, как гром.
Зря с титанами заигрываем!
Той горы последний дом
Помнишь — на исходе пригорода?

Та гора была — миры!
Бог за мир взымает дорого!
Горе началось с горы.
Та гора была над городом.

Не Парнас, не Синай —
Просто голый казарменный
Холм. — Равняйся! Стреляй!
Отчего же глазам моим
(Раз октябрь, а не май)
Та гора была — рай?

Как на ладони поданный
Рай — не берись, коль жгуч!
Гора бросалась по’д ноги
Колдобинами круч.

Как бы титана лапами
Кустарников и хвой,
Гора хватала за’ полы,
Приказывала: стой!

О, далеко не азбучный
Рай — сквознякам сквозняк!
Гора валила навзничь нас,
Притягивала: ляг!

Оторопев под натиском,
— Как? Не понять и днесь!
Гора, как сводня — святости
Указывала: здесь.

Персефоны зерно гранатовое!
Как забыть тебя в стужах зим?
Помню губы, двойною раковиной
Приоткрывшиеся моим.

Персефона, зерном загубленная!
Губ упорствующий багрец,
И ресницы твои — зазубринами,
И звезды золотой зубец.

Не обман — страсть, и не вымысел,
И не лжет,— только не дли!
О, когда бы в сей мир явились мы
Простолю’динами любви!

О, когда б, здраво и по’просту:
Просто — холм, просто — бугор.
(Говорят, тягою к пропасти
Измеряют уровень гор.)

В ворохах вереска бурого,
В островах страждущих хвой.
(Высота бреда над уровнем
Жизни)
— На’ же меня! Твой…

Но семьи тихие милости,
Но птенцов лепет — увы!
Оттого что в сей мир явились мы –
Небожителями любви!

Гора горевала (а горы глиной
Горькой горюют в часы разлук),
Гора горевала о голубиной
Нежности наших безвестных утр.

Гора горевала о наше дружбе:
Губ — непреложнейшее родство!
Гора говорила, что коемужды
Сбудется — по слезам его.

Еще говорила гора, что табор —
Жизнь, что весь век по сердцам базарь!
Еще горевала гора: хотя бы
С дитятком — отпустил Агарь!

Еще говорила, что это — демон
Крутит, что замысла нет в игре.
Гора говорила, мы были немы,
Предоставляли судить горе.

Гора горевала, что только грустью
Станет — что’ ныне и кровь и зной.
Гора говорила, что не отпустит
Нас, не допустит тебя с другой.

Гора горевала, что только дымом
Станет — что’ ныне: и мир, и Рим.
Гора говорила, что быть с другими
Нам (не завидую тем другим!).

Гора горевала о страшном грузе
Клятвы, которую поздно клясть.
Гора говорила, что стар тот узел
Гордиев — долг и страсть.

Гора горевала о нашем горе —
Завтра! Не сразу! Когда над лбом —
Уж не memento 2 , а просто — море!
Завтра, когда поймем.

Звук. Ну как будто бы кто-то просто
Ну. плачет вблизи?
Гора горевала о том, что врозь нам
Вниз, по такой грязи —

В жизнь, про которую знаем все’ мы
Сброд — рынок — барак.
Еще говорила, что все поэмы
Гор — пишутся — так.

Та гора была, как горб
Атласа, титана стонущего.
Той горою будет горд
Город, где с утра и до’ ночи мы

Жизнь свою — как карту бьем!
Страстные, не быть упорствуем.
Наравне с медвежьим рвом
И двенадцатью апостолами —

Чтите мой угрюмый грот.
(Грот — была, и волны впрыгивали!)
Той игры последний ход
Помнишь — на исходе пригорода?

Та гора была — миры!
Боги мстят своим подобиям!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Горе началось с горы.
Та гора на мне — надгробием.

Минут годы, и вот означенный
Камень, плоским смененный, снят 3 .
Нашу гору застроят дачами,—
Палисадниками стеснят.

Говорят, на таких окраинах
Воздух чище и легче жить.
И пойдут лоскуты выкраивать,
Перекладинами рябить.

Перевалы мои выструнивать,
Все овраги мои вверх дном!
Ибо надо ведь — хоть кому-нибудь
Дома — в счастье, и счастья в дом!

Счастья — в доме! Любви без вымыслов!
Без вытягивания жил!
Надо женщиной быть — и вынести!
(Было-было, когда ходил,

Счастье— в доме!) Любви, не скрашенной
Ни разлукою, ни ножом.
На развалинах счастья нашего
Город встанет — мужей и жен.

И на том же блаженном воздухе
— Пока можешь еще — греши! —
Будут лавочники на отдыхе
Пережевывать барыши,

Этажи и ходы надумывать —
Чтобы каждая нитка — в дом!
Ибо надо ведь — хоть кому-нибудь
Крыши с аистовым гнездом!

Но под тяжестью тех фундаментов
Не забудет гора — игры.
Есть беспутные, нет беспамятных:
Горы времени — у горы!

По упорствующим расселинам
Дачник, поздно хватясь, поймет:
Не пригорок, поросший семьями, —
Кратер, пущенный в оборот!

Виноградниками Везувия
Не сковать! Великана льном
Не связать! Одного безумия
Уст — достаточно, чтобы львом

Виноградники заворочались,
Лаву ненависти струя.
Будут девками ваши дочери
И поэтами — сыновья!

Дочь, ребенка расти внебрачного!
Сын, цыганкам себя страви!
Да не будет вам места злачного,
Телеса, на моей крови!

Тве’рже камня краеугольного,
Клятвой смертника на одре:
— Да не будет вам счастья дольнего,
Муравьи, на моей горе!

В час неведомый, в срок негаданный
Опозна’ете всей семьей
Непомерную и громадную
Гору заповеди седьмой!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Есть пробелы в памяти, бельма
На глазах: семь покрывал.
Я не помню тебя — отдельно.
Вместо че’рт — белый провал.

Без примет. Белым пробелом —
Весь. (Душа, в ранах сплошных,
Рана — сплошь.) Частности мелом
Отмечать — дело портных.

Небосвод — цельным основан.
Океан — скопище брызг?!
Без примет. Верно — особый —
Весь. Любовь — связь, а не сыск.

Вороной, русой ли масти —
Пусть сосед скажет: он зряч.
Разве страсть — делит на части?
Часовщик я, или врач?

Ты — как круг, полный и цельный:
Цельный вихрь, полный столбняк.
Я не помню тебя отдельно
От любви. Равенства знак.

(В ворохах сонного пуха:
Водопад, пены холмы —
Новизной, странной для слуха,
Вместо: я — тронное: мы. )

Но зато, в нищей и тесной
Жизни — «жизнь, как она есть» —
Я не вижу тебя совместно
Ни с одной:
— Памяти месть.

1 января — 1 февраля 1924 г.
Прага. Гора.
Декабрь 1939. Голицыно, Дом писателей

1 О любимый! Тебя удивляет эта речь? Все расстающиеся говорят как пьяные и любят торжественность. Гёльдерлин. (Перевод М. Цветаевой.)
2 Memento mori (лат.) — помни о смерти.
3 Т.е. вместо этого камня (горы на мне) будет плоский (плита) (примеч. М. Цветаевой)

(источник — М. Цветаева c/c в 3 тт.,
М., ПТО «Центр», 1992 г., т.2)

Марина Цветаева
«Поэма Горы»

Liebster, Dich wundert
die Rede? Alle Scheidenden
reden wie Trunkene und
nehmen gerne sich festlich.
(Holderlin)
1

Вздрогнешь — и горы с плеч,
И душа — горе.
Дай мне о горе спеть:
О моей горе.

Черной ни днесь, ни впредь
Не заткну дыры.
Дай мне о горе спеть
На верху горы.

Та гора была, как грудь
Рекрута, снарядом сваленного.
Та гора хотела губ
Девственных, обряда свадебного

Требовала та гора.
— Океан в ушную раковину
Вдруг-ворвавшимся ура!
Та гора гнала и ратовала.

Та гора была, как гром.
Зря с титанами заигрываем!
Той горы последний дом
Помнишь — на исходе пригорода?

Та гора была — миры!
Бог за мир взымает дорого!
Горе началось с горы.
Та гора была над городом.

Не Парнас, не Синай —
Просто голый казарменный
Холм. — Равняйся! Стреляй!
Отчего же глазам моим
(Раз октябрь, а не май)
Та гора была — рай?

Как на ладони поданный
Рай — не берись, коль жгуч!
Гора бросалась под ноги
Колдобинами круч.

Как бы титана лапами
Кустарников и хвой,
Гора хватала за полы,
Приказывала: стой!

О, далеко не азбучный
Рай — сквознякам сквозняк!
Гора валила навзничь нас,
Притягивала: ляг!

Оторопев под натиском,
— Как? Не понять и днесь!
Гора, как сводня — святости
Указывала: здесь.

Персефоны зерно гранатовое!
Как забыть тебя в стужах зим?
Помню губы, двойною раковиной
Приоткрывшиеся моим.

Персефона, зерном загубленная!
Губ упорствующий багрец,
И ресницы твои — зазубринами,
И звезды золотой зубец.

Не обман — страсть, и не вымысел,
И не лжет, — только не дли!
О, когда бы в сей мир явились мы
Простолюдинами любви!

О, когда б, здраво и попросту:
Просто — холм, просто — бугор.
(Говорят, тягою к пропасти
Измеряют уровень гор.)

В ворохах вереска бурого,
В островах страждущих хвой.
(Высота бреда над уровнем
Жизни)
— На же меня! Твой…

Но семьи тихие милости,
Но птенцов лепет — увы!
Оттого что в сей мир явились мы –
Небожителями любви!

Гора горевала (а горы глиной
Горькой горюют в часы разлук),
Гора горевала о голубиной
Нежности наших безвестных утр.

Гора горевала о наше дружбе:
Губ — непреложнейшее родство!
Гора говорила, что коемужды
Сбудется — по слезам его.

Еще говорила гора, что табор —
Жизнь, что весь век по сердцам базарь!
Еще горевала гора: хотя бы
С дитятком — отпустил Агарь!

Еще говорила, что это — демон
Крутит, что замысла нет в игре.
Гора говорила, мы были немы,
Предоставляли судить горе.

Гора горевала, что только грустью
Станет — что ныне и кровь и зной.
Гора говорила, что не отпустит
Нас, не допустит тебя с другой.

Гора горевала, что только дымом
Станет — что ныне: и мир, и Рим.
Гора говорила, что быть с другими
Нам (не завидую тем другим!).

Гора горевала о страшном грузе
Клятвы, которую поздно клясть.
Гора говорила, что стар тот узел
Гордиев — долг и страсть.

Гора горевала о нашем горе —
Завтра! Не сразу! Когда над лбом —
Уж не memento, 2 а просто — море!
Завтра, когда поймем.

Звук. Ну как будто бы кто-то просто
Ну. плачет вблизи?
Гора горевала о том, что врозь нам
Вниз, по такой грязи —

В жизнь, про которую знаем все мы
Сброд — рынок — барак.
Еще говорила, что все поэмы
Гор — пишутся — так.

Та гора была, как горб
Атласа, титана стонущего.
Той горою будет горд
Город, где с утра и до ночи мы

Жизнь свою — как карту бьем!
Страстные, не быть упорствуем.
Наравне с медвежьим рвом
И двенадцатью апостолами —

Чтите мой угрюмый грот.
(Грот — была, и волны впрыгивали!)
Той игры последний ход
Помнишь — на исходе пригорода?

Та гора была — миры!
Боги мстят своим подобиям!
. . . . . . . . . . . . .
Горе началось с горы.
Та гора на мне — надгробием.

Минут годы, и вот означенный
Камень, плоским смененный, снят.
Нашу гору застроят дачами, —
Палисадниками стеснят.

Говорят, на таких окраинах
Воздух чище и легче жить.
И пойдут лоскуты выкраивать,
Перекладинами рябить.

Перевалы мои выструнивать,
Все овраги мои вверх дном!
Ибо надо ведь — хоть кому-нибудь
Дома — в счастье, и счастья в дом!

Счастья — в доме! Любви без вымыслов!
Без вытягивания жил!
Надо женщиной быть — и вынести!
(Было-было, когда ходил,

Счастье— в доме!) Любви, не скрашенной
Ни разлукою, ни ножом.
На развалинах счастья нашего
Город встанет — мужей и жен.

И на том же блаженном воздухе
— Пока можешь еще — греши! —
Будут лавочники на отдыхе
Пережевывать барыши,

Этажи и ходы надумывать —
Чтобы каждая нитка — в дом!
Ибо надо ведь — хоть кому-нибудь
Крыши с аистовым гнездом!

Но под тяжестью тех фундаментов
Не забудет гора — игры.
Есть беспутные, нет беспамятных:
Горы времени — у горы!

По упорствующим расселинам
Дачник, поздно хватясь, поймет:
Не пригорок, поросший семьями, —
Кратер, пущенный в оборот!

Виноградниками Везувия
Не сковать! Великана льном
Не связать! Одного безумия
Уст — достаточно, чтобы львом

Виноградники заворочались,
Лаву ненависти струя.
Будут девками ваши дочери
И поэтами — сыновья!

Дочь, ребенка расти внебрачного!
Сын, цыганкам себя страви!
Да не будет вам места злачного,
Телеса, на моей крови!

Тверже камня краеугольного,
Клятвой смертника на одре:
— Да не будет вам счастья дольнего,
Муравьи, на моей горе!

В час неведомый, в срок негаданный
Опознаете всей семьей
Непомерную и громадную
Гору заповеди седьмой!

Есть пробелы в памяти, бельма
На глазах: семь покрывал.
Я не помню тебя — отдельно.
Вместо черт — белый провал.

Без примет. Белым пробелом —
Весь. (Душа, в ранах сплошных,
Рана — сплошь.) Частности мелом
Отмечать — дело портных.

Небосвод — цельным основан.
Океан — скопище брызг?!
Без примет. Верно — особый —
Весь. Любовь — связь, а не сыск.

Вороной, русой ли масти —
Пусть сосед скажет: он зряч.
Разве страсть — делит на части?
Часовщик я, или врач?

Ты — как круг, полный и цельный:
Цельный вихрь, полный столбняк.
Я не помню тебя отдельно
От любви. Равенства знак.

(В ворохах сонного пуха:
Водопад, пены холмы —
Новизной, странной для слуха,
Вместо: я — тронное: мы. )

Но зато, в нищей и тесной
Жизни — «жизнь, как она есть» —
Я не вижу тебя совместно
Ни с одной:
— Памяти месть.

1 О любимый! Тебя удивляет эта речь?
Все расстающиеся говорят
как пьяные и любят
торжественность.
Гёльдерлин. (Перевод Цветаевой.)
2 Memento mori — Помни о смерти (лат.)

Марина ЦветаеваПоэма Горы

Биография Марины Ивановны Цветаевой (Анна Саакянц, 1991)
Вытеснение малого жанра поэзии большими
:: вперёд :: назад :: к содержанию

Одновременно со стихами шла работа над крупными произведениями — «Поэмой Горы», «Поэмой Конца», трагедией «Тезей» и поэмой «Крысолов». Так постепенно началось вытеснение малого жанра цветаевской поэзии большими. Поэту как бы тесно в границах лирического стихотворения. Свою заветную идею — о том, что любовь — это всегда и непременно — вначале громада, глыба, лавина страстей, обрушивающихся на человека, а потом — так же неизбежно — расставание, разрыв,— Цветаева воплотила в «Поэме Горы» и «Поэме Конца», давно уже ставших хрестоматийной принадлежностью почти всякого цветаевского сборника. Трагедия «Тезей» (впоследствии названная «Ариадна»)— не столько драматическое произведение, сколько поэма в диалогах,— переводит мысль поэта в более психологический план. Земную женщину — Ариадну — любят одновременно смертный (Тезей) и божество (Дионис, или Вакх), который возносит ее на небо. Цветаева трактует античный миф так, словно речь идет о чувствах живых людей. Что это: предательство Тезея или, напротив, его благородство? — ведь он добровольно уступает свою возлюбленную Вакху; сила в этом его или слабость? несовершенство земной любви («о, как мало и плохо любят!») или высший долг? — таков нераспутываемый Гордиев узел противоречивых страстей человеческих.

1 февраля 1925 года у Цветаевой родился давно желанный сын Георгий — в семье его будут называть Мур. Спустя месяц Цветаева начала писать свое последнее в Чехословакии произведение — поэму «Крысолов», восходящую к средневековой легенде о флейтисте из Гаммельна, который своей музыкой заманил всех крыс города и утопил их в реке, а когда не получил обещанной платы, тою же флейтой выманил из домов гаммельнских детей, увел на гору, и она, разверзшись, поглотила их. У Цветаевой Крысолов-флейтист — олицетворение Поэзии; крысы — отъевшиеся мещане, многие из которых в прошлом — храбрые бунтари; гаммельнцы — ожиревшие, жадные бюргеры; все они вместе олицетворяют омерзительный, убивающий души быт. «Быт не держит слово Поэзии (бургомистр отказывается от обещания отдать свою дочь флейтисту,— А. С.), «Поэзия мстит» — таков замысел. И музыкант уводит под свою дивную музыку детей и топит в озере, даруя им рай — вечное блаженство; «В царстве моем — ни тюрем, ни боен, — Одно ледяное! Одно голубое. Ни расовой розни, ни Гусовой казни, Ни детских, болезней, ни детских боязней: Синь. Лето красно. И — время — на всё. «. Последние строки поэмы:

— Вечные сны, бесследные чащи.
А сердце всё тише, а флейта всё слаще.
— Не думай, а следуй, не думай, а слушай.
А флейта всё слаще, а сердце всё глуше.

— Муттер, ужинать не зови!
Пу-зы-ри.

Окончила Цветаева поэму уже после отъезда из Чехии. И, наконец, в Чехии Цветаева написала две большие статьи: «Кедр (Апология)» — на книгу своего старого друга С. М. Волконского «Родина» — и «Герой труда» — на кончину В. Я. Брюсова. В этих вещах она выявила свой дар прозаика.

Малоизвестные детские фотографии сына Марины Цветаевой — Георгия Эфрона,
отосланные Цветаевой из Франции чешской приятельнице Анне Тесковой.

Остров есть. Толчком подземным
Выхвачен у Нереид.
Девственник. Еще никем не
Выслежен и не открыт.

Папоротником бьет и в пене
Прячется. — Маршрут? Тариф?
Знаю лишь: еще нигде не
Числится, кроме твоих

Глаз Колумбовых. Две пальмы:
Явственно! — Пропали. — Взмах
Кондора.
(В вагоне спальном
— Полноте! — об островах!)

Час, а может быть — неделя
Плаванья (упрусь — так год!)
Знаю лишь: еще нигде не
Числится, кроме широт

Точно гору несла в подоле —
Всего тела боль!
Я любовь узнаю по боли
Всего тела вдоль.

Точно поле во мне разъяли
Для любой грозы.
Я любовь узнаю по дали
Всех и вся вблизи.

Точно нору во мне прорыли
До основ, где смоль.
Я любовь узнаю по жиле,
Всего тела вдоль

Cтонущей. Сквозняком как гривой
Овеваясь гунн:
Я любовь узнаю по срыву
Самых верных струн

Горловых, — горловых ущелий
Ржавь, живая соль.
Я любовь узнаю по щели,
Нет! — по трели
Всего тела вдоль!

29 ноября 1924 г.

Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома
—Феодосия Цветаевых
—Коктебельские вечера
—Гостиная Цветаевых
—Марина Цветаева
—Анастасия Цветаева
— «Я жила на Бульварной» (АЦ)
—Дом-музей М. и А. Цветаевых
—Феодосия Марины Цветаевой
—Крым в судьбе М. Цветаевой
—Максимилиан Волошин
—Василий Дембовецкий
— —Константин Богаевский
—Литературная гостиная
—Гостевая книга музея
Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей
—Хронология М. Цветаевой
—Хронология А. Цветаевой
—Биография М. Цветаевой
—Биография А. Цветаевой
—Исследования и публикации
—Воспоминания А. Цветаевой
—Документальные фильмы
—Цветаевские фестивали
—Адрес музея и контакты
—Лента новостей музея
—Открытые фонды музея
—Музейная педагогика
—Ссылки на другие музеи

© 2011-2018 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым «Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник «Киммерия М. А. Волошина»

Особенности поэзии Марины Цветаевой

Марина Цветаева — ярчайшая звезда поэзии XX века. В одном из своих стихотворений она просила:

«Легко обо мне подумай,

Легко обо мне забудь».

Талант Цветаевой пытались раскрыть, утвердить, опрокинуть, оспорить многие. По-разному писали о Марине Цветаевой писатели и критики русского зарубежья. Русский редактор Слоним был уверен в том, что «наступит день, когда ее творчество будет заново открыто и оценено и займет заслуженное место, как один из самых интересных документов дореволюционной эпохи». Первые стихи

В Берлине Марина Цветаева очень много работает. В ее стихах чувствуется интонация выстраданной мысли, выношенности и жгучести чувств, но появилось и новое: горькая сосредоточенность, внутренние слезы. Но сквозь тоску, сквозь боль переживания она пишет стихи, исполненные самоотреченности, любви. Здесь же Цветаева создает «Сивиллу». Этот цикл музыкален по композиции и образности и философичен по смыслу. Она тесно связана с ее «русскими» поэмами. В эмигрантский период наблюдается укрупненность ее лирики.

Читать, слушать, воспринимать цветаевские стихи спокойно так же невозможно, как нельзя безнаказанно прикоснуться к оголенным проводам. В ее стихи входит страстное социальное начало. По мнению Цветаевой, поэт почти всегда противопоставлен миру: он — посланец божества, вдохновенный посредник между людьми и небом. Именно поэт противопоставлен богатым в цветаевской «Хвале…».

Поэзия Марины Цветаевой постоянно видоизменялась, сдвигала привычные очертания, на ней появлялись новые ландшафты, начинали раздаваться иные звуки. В творческом развитии Цветаевой неизменно проявлялась характерная для нее закономерность. «Поэма Горы» и «Поэма Конца» представляют собою, в сущности, одну поэму-дилогию, которую можно было бы назвать или «Поэмой Любви», или «Поэмой Расставания». Обе поэмы — история любви, бурного и краткого увлечения, оставившего след в обеих любящих душах на всю жизнь. Никогда больше Цветаева не писала поэм с такой страстной нежностью, лихорадочностью, исступленностью и полнейшей лирической исповедальностью.

После возникновения «Крысолова» Цветаева от лирики повернулась к сарказму и сатире. Именно, в этом произведении она разоблачает мещан. В «парижский» период Цветаева много размышляет о времени, о смысле мимолетной по сравнению с вечностью человеческой жизни. Ее лирика, проникнутая мотивами и образами вечности, времени, рока, становится все более и более трагичной. Чуть ли не вся ее лирика этого времени, в том числе и любовная, пейзажная, посвящена Времени. В Париже она тоскует, и все чаще и чаще думает о смерти. Для понимания поэм Цветаевой, а также некоторых ее стихотворений важно знать не только опорные смысловые образы-символы, но и мир, в котором Марина Цветаева как поэтическая личность мыслила и жила.

В парижские годы она лирических стихов пишет мало, она работает главным образом над поэмой и прозой мемуарной и критической. В 30е годы Цветаеву почти не печатают — стихи идут тонкой прерывающейся струйкой и, словно песок, — в забвение. Правда, она успевает переслать «Стихи к Чехии» в Прагу — их там сберегли, как святыню. Так произошел переход к прозе. Проза для Цветаевой, не являясь стихом, представляет, тем не менее, самую настоящую цветаевскую поэзию со всеми другими присущими ей особенностями. В ее прозе не только видна личность автора, с ее характером, пристрастиями и манерой, хорошо знакомой по стихам, но и философия искусства, жизни, истории. Цветаева надеялась, что проза прикроет ее от ставших недоброжелательными эмигрантских изданий. Последним циклом стихов Марины Цветаевой были «Стихи к Чехии». В них она горячо откликнулась на несчастье чешского народа.

И по сегодняшний день Цветаеву знают и любят многие миллионы людей и не только у нас в России, но и во многих странах мира. Ее поэзия стала неотъемлемой частью нашей духовной жизни. Другие же стихи кажутся такими давними и привычными, словно они существовали всегда, как русский пейзаж, как рябина у дороги, как полная луна, залившая весенний сад…

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

ПОЭМА ГОРЫ

ПОЭМА ГОРЫ

Liebster, Dich wundert
die Rede? Alle Scheidenden
reden wie Trunkene und
nehmen gerne sich festlich.
Hölderlin 1

ПОСВЯЩЕНИЕ

Вздрогнешь — и горы с плеч,
И душа — горе’.
Дай мне о го’ре спеть:
О моей горе’.

Черной ни днесь, ни впредь
Не заткну дыры.
Дай мне о го’ре спеть
На верху горы.

Та гора была, как грудь
Рекрута, снарядом сваленного.
Та гора хотела губ
Девственных, обряда свадебного

Требовала та гора.
— Океан в ушную раковину
Вдруг-ворвавшимся ура!
Та гора гнала и ратовала.

Та гора была, как гром.
Зря с титанами заигрываем!
Той горы последний дом
Помнишь — на исходе пригорода?

Та гора была — миры!
Бог за мир взымает дорого!
Горе началось с горы.
Та гора была над городом.

Не Парнас, не Синай —
Просто голый казарменный
Холм. — Равняйся! Стреляй!
Отчего же глазам моим
(Раз октябрь, а не май)
Та гора была — рай?

Как на ладони поданный
Рай — не берись, коль жгуч!
Гора бросалась по’д ноги
Колдобинами круч.

Как бы титана лапами
Кустарников и хвой,
Гора хватала за’ полы,
Приказывала: стой!

О, далеко не азбучный
Рай — сквознякам сквозняк!
Гора валила навзничь нас,
Притягивала: ляг!

Оторопев под натиском,
— Как? Не понять и днесь!
Гора, как сводня — святости
Указывала: здесь.

Персефоны зерно гранатовое!
Как забыть тебя в стужах зим?
Помню губы, двойною раковиной
Приоткрывшиеся моим.

Персефона, зерном загубленная!
Губ упорствующий багрец,
И ресницы твои — зазубринами,
И звезды золотой зубец.

Не обман — страсть, и не вымысел,
И не лжет,— только не дли!
О, когда бы в сей мир явились мы
Простолю’динами любви!

О, когда б, здраво и по’просту:
Просто — холм, просто — бугор.
(Говорят, тягою к пропасти
Измеряют уровень гор.)

В ворохах вереска бурого,
В островах страждущих хвой.
(Высота бреда над уровнем
Жизни)
— На’ же меня! Твой…

Но семьи тихие милости,
Но птенцов лепет — увы!
Оттого что в сей мир явились мы –
Небожителями любви!

Гора горевала (а горы глиной
Горькой горюют в часы разлук),
Гора горевала о голубиной
Нежности наших безвестных утр.

Гора горевала о наше дружбе:
Губ — непреложнейшее родство!
Гора говорила, что коемужды
Сбудется — по слезам его.

Еще говорила гора, что табор —
Жизнь, что весь век по сердцам базарь!
Еще горевала гора: хотя бы
С дитятком — отпустил Агарь!

Еще говорила, что это — демон
Крутит, что замысла нет в игре.
Гора говорила, мы были немы,
Предоставляли судить горе.

Гора горевала, что только грустью
Станет — что’ ныне и кровь и зной.
Гора говорила, что не отпустит
Нас, не допустит тебя с другой.

Гора горевала, что только дымом
Станет — что’ ныне: и мир, и Рим.
Гора говорила, что быть с другими
Нам (не завидую тем другим!).

Гора горевала о страшном грузе
Клятвы, которую поздно клясть.
Гора говорила, что стар тот узел
Гордиев — долг и страсть.

Гора горевала о нашем горе —
Завтра! Не сразу! Когда над лбом —
Уж не memento 2 , а просто — море!
Завтра, когда поймем.

Звук. Ну как будто бы кто-то просто
Ну. плачет вблизи?
Гора горевала о том, что врозь нам
Вниз, по такой грязи —

В жизнь, про которую знаем все’ мы
Сброд — рынок — барак.
Еще говорила, что все поэмы
Гор — пишутся — так.

Та гора была, как горб
Атласа, титана стонущего.
Той горою будет горд
Город, где с утра и до’ ночи мы

Жизнь свою — как карту бьем!
Страстные, не быть упорствуем.
Наравне с медвежьим рвом
И двенадцатью апостолами —

Чтите мой угрюмый грот.
(Грот — была, и волны впрыгивали!)
Той игры последний ход
Помнишь — на исходе пригорода?

Та гора была — миры!
Боги мстят своим подобиям!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Горе началось с горы.
Та гора на мне — надгробием.

Минут годы, и вот означенный
Камень, плоским смененный, снят 3 .
Нашу гору застроят дачами,—
Палисадниками стеснят.

Говорят, на таких окраинах
Воздух чище и легче жить.
И пойдут лоскуты выкраивать,
Перекладинами рябить.

Перевалы мои выструнивать,
Все овраги мои вверх дном!
Ибо надо ведь — хоть кому-нибудь
Дома — в счастье, и счастья в дом!

Счастья — в доме! Любви без вымыслов!
Без вытягивания жил!
Надо женщиной быть — и вынести!
(Было-было, когда ходил,

Счастье— в доме!) Любви, не скрашенной
Ни разлукою, ни ножом.
На развалинах счастья нашего
Город встанет — мужей и жен.

И на том же блаженном воздухе
— Пока можешь еще — греши! —
Будут лавочники на отдыхе
Пережевывать барыши,

Этажи и ходы надумывать —
Чтобы каждая нитка — в дом!
Ибо надо ведь — хоть кому-нибудь
Крыши с аистовым гнездом!

Но под тяжестью тех фундаментов
Не забудет гора — игры.
Есть беспутные, нет беспамятных:
Горы времени — у горы!

По упорствующим расселинам
Дачник, поздно хватясь, поймет:
Не пригорок, поросший семьями, —
Кратер, пущенный в оборот!

Виноградниками Везувия
Не сковать! Великана льном
Не связать! Одного безумия
Уст — достаточно, чтобы львом

Виноградники заворочались,
Лаву ненависти струя.
Будут девками ваши дочери
И поэтами — сыновья!

Дочь, ребенка расти внебрачного!
Сын, цыганкам себя страви!
Да не будет вам места злачного,
Телеса, на моей крови!

Тве’рже камня краеугольного,
Клятвой смертника на одре:
— Да не будет вам счастья дольнего,
Муравьи, на моей горе!

В час неведомый, в срок негаданный
Опозна’ете всей семьей
Непомерную и громадную
Гору заповеди седьмой!

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Есть пробелы в памяти, бельма
На глазах: семь покрывал.
Я не помню тебя — отдельно.
Вместо че’рт — белый провал.

Без примет. Белым пробелом —
Весь. (Душа, в ранах сплошных,
Рана — сплошь.) Частности мелом
Отмечать — дело портных.

Небосвод — цельным основан.
Океан — скопище брызг?!
Без примет. Верно — особый —
Весь. Любовь — связь, а не сыск.

Вороной, русой ли масти —
Пусть сосед скажет: он зряч.
Разве страсть — делит на части?
Часовщик я, или врач?

Ты — как круг, полный и цельный:
Цельный вихрь, полный столбняк.
Я не помню тебя отдельно
От любви. Равенства знак.

(В ворохах сонного пуха:
Водопад, пены холмы —
Новизной, странной для слуха,
Вместо: я — тронное: мы. )

Но зато, в нищей и тесной
Жизни — «жизнь, как она есть» —
Я не вижу тебя совместно
Ни с одной:
— Памяти месть.

1 января — 1 февраля 1924 г.
Прага. Гора.
Декабрь 1939. Голицыно, Дом писателей

1 О любимый! Тебя удивляет эта речь? Все расстающиеся говорят как пьяные и любят торжественность. Гёльдерлин. (Перевод М. Цветаевой.)
2 Memento mori (лат.) — помни о смерти.
3 Т.е. вместо этого камня (горы на мне) будет плоский (плита) (примеч. М. Цветаевой)

(источник — М. Цветаева c/c в 3 тт.,
М., ПТО «Центр», 1992 г., т.2)

Поэма Горы

Libster, Dich wundert
die Rede? бllЕ Scheidenden
reden wie Trunkene und
nehmen gerne sich festlisch.

рПУЧСЭЕОЙЕ

чЪДТПЗОЕЫШ — Й ЗПТЩ У РМЕЮ,
й ДХЫБ — ЗПТЕ.
дБК НОЕ П ЗПТЕ УРЕФШ:
п НПЕК ЗПТЕ!

юЕТОПК ОЙ ДОЕУШ, ОЙ ЧРТЕДШ
оЕ ЪБФЛОХ ДЩТЩ.
дБК НОЕ П ЗПТЕ УРЕФШ
оБЧЕТИХ ЗПТЩ.

фБ ЗПТБ ВЩМБ ЛБЛ ЗТХДШ
тЕЛТХФБ, УОБТСДПН УЧБМЕООПЗП.
фБ ЗПТБ ИПФЕМБ ЗХВ
дЕЧУФЧЕООЩИ, ПВТСДБ УЧБДЕВОПЗП

фТЕВПЧБМБ ФБ ЗПТБ.
— пЛЕБО Ч ХЫОХА ТБЛПЧЙОХ
чДТХЗ-ЧПТЧБЧЫЙНУС ХТБ! —
фБ ЗПТБ ЗОБМБ Й ТБФПЧБМБ.

фБ ЗПТБ ВЩМБ ЛБЛ ЗТПН!
зТХДШ, ФЙФБОБНЙ ТБЪЩЗТБООБС!
(фПК ЗПТЩ РПУМЕДОЙК ДПН
рПНОЙЫШ — ОБ ЙУИПДЕ РТЙЗПТПДБ?)

фБ ЗПТБ ВЩМБ — НЙТЩ!
вПЗ ЪБ НЙТ ЧЪЩНБЕФ ДПТПЗП!
. . . . . . . . . .
зПТЕ ОБЮБМПУШ У ЗПТЩ.
фБ ЗПТБ ВЩМБ ОБД ЗПТПДПН.

оЕ рБТОБУ, ОЕ уЙОБК,
рТПУФП ЗПМЩК ЛБЪБТНЕООЩК
иПМН. — тБЧОСКУС! уФТЕМСК! —
пФЮЕЗП ЦЕ ЗМБЪБН НПЙН
(тБЪ ПЛФСВТШ, Б ОЕ НБК)
фБ ЗПТБ ВЩМБ — ТБК?

лБЛ ОБ МБДПОЙ РПДБООЩК
тБК — ОЕ ВЕТЙУШ, ЛПМШ ЦЗХЮ!
зПТБ ВТПУБМБУШ РПД ОПЗЙ
лПМДПВЙОБНЙ ЛТХЮ.

лБЛ ВЩ ФЙФБОБ МБРБНЙ
лХУФБТОЙЛПЧ Й ИЧПК —
зПТБ ИЧБФБМБ ЪБ РПМЩ,
рТЙЛБЪЩЧБМБ: УФПК!

п, ДБМЕЛП ОЕ БЪВХЮОЩК
тБК: УЛЧПЪОСЛБН УЛЧПЪОСЛ!
зПТБ ЧБМЙМБ ОБЧЪОЙЮШ ОБУ,
рТЙФСЗЙЧБМБ: МСЗ!

пФПТПРЕЧ РПД ОБФЙУЛПН, —
лБЛ? оЕ РПОСФШ Й ДОЕУШ! —
зПТБ, ЛБЛ УЧПДОС — УЧСФПУФЙ,
хЛБЪЩЧБМБ: ЪДЕУШ.

рЕТУЕЖПОЩ ЪЕТОП ЗТБОБФПЧПЕ,
лБЛ ЪБВЩФШ ФЕВС Ч УФХЦБИ ЪЙН?
рПНОА ЗХВЩ, ДЧПКОПА ТБЛПЧЙОПК
рТЙПФЛТЩЧЫЙЕУС НПЙН.

рЕТУЕЖПОБ, ЪЕТОПН ЪБЗХВМЕООБС!
зХВ ХРПТУФЧХАЭЙК ВБЗТЕГ,
й ТЕУОЙГЩ ФЧПЙ — ЪБЪХВТЙОБНЙ,
й ЪЧЕЪДЩ ЪПМПФПК ЪХВЕГ.

оЕ ПВНБО — УФТБУФШ, Й ОЕ ЧЩНЩУЕМ!
й ОЕ МЦЕФ, — ФПМШЛП ОЕ ДМЙ!
п ЛПЗДБ ВЩ Ч УЕК НЙТ СЧЙМЙУШ НЩ
рТПУФПМАДЙОБНЙ МАВЧЙ!

п ЛПЗДБ В, ЪДТБЧП Й РПРТПУФХ:
рТПУФП — ИПМН, РТПУФП — ВХЗПТ.
зПЧПТСФ — ФСЗПА Л РТПРБУФЙ
йЪНЕТСАФ ХТПЧЕОШ ЗПТ.

ч ЧПТПИБИ ЧЕТЕУЛБ ВХТПЗП,
ч ПУФТПЧБИ УФТБЦДХЭЙИ ИЧПК.
(чЩУПФБ ВТЕДБ — ОБД ХТПЧОЕН
цЙЪОЙ)
цЙЪОЙ) — оБ ЦЕ НЕОС! фЧПК.

оП УЕНШЙ ФЙИЙЕ НЙМПУФЙ,
оП РФЕОГПЧ МЕРЕФ — ХЧЩ!
пФФПЗП ЮФП Ч УЕК НЙТ СЧЙМЙУШ НЩ —
оЕВПЦЙФЕМСНЙ МАВЧЙ!

зПТБ ЗПТЕЧБМБ (Б ЗПТЩ ЗМЙОПК
зПТШЛПК ЗПТААФ Ч ЮБУЩ ТБЪМХЛ),
зПТБ ЗПТЕЧБМБ П ЗПМХВЙОПК
оЕЦОПУФЙ ОБЫЙИ ВЕЪЧЕУФОЩИ ХФТ.

зПТБ ЗПТЕЧБМБ П ОБЫЕК ДТХЦВЕ:
зХВ ОЕРТЕМПЦОЕКЫЕЕ ТПДУФЧП!
зПТБ ЗПЧПТЙМБ, ЮФП ЛПЕНХЦДЩ
уВХДЕФУС — РП УМЕЪБН ЕЗП.

еЭЕ ЗПТЕЧБМБ ЗПТБ, ЮФП ФБВПТ —
цЙЪОШ, ЮФП ЧЕУШ ЧЕЛ РП УЕТДГБН ВБЪБТШ!
еЭЕ ЗПТЕЧБМБ ЗПТБ: ИПФС ВЩ
у ДЙФСФЛПН — ПФРХУФЙМ бЗБТШ!

еЭЕ ЗПЧПТЙМБ, ЮФП ЬФП ДЕНПО
лТХФЙФ, ЮФП ЪБНЩУМБ ОЕФ Ч ЙЗТЕ.
зПТБ ЗПЧПТЙМБ. нЩ ВЩМЙ ОЕНЩ.
рТЕДПУФБЧМСМЙ УХДЙФШ ЗПТЕ.

зПТБ ЗПТЕЧБМБ, ЮФП ФПМШЛП ЗТХУФША
уФБОЕФ — ЮФП ОЩОЮЕ Й ЛТПЧШ Й ЪОПК.
зПТБ ЗПТЕЧБМБ, ЮФП ОЕ ПФРХУФЙФ
оБУ, ОЕ ДПРХУФЙФ ФЕВС У ДТХЗПК!

зПТБ ЗПТЕЧБМБ, ЮФП ФПМШЛП ДЩНПН
уФБОЕФ — ЮФП ОЩОЕ: Й нЙТ Й тЙН.
зПТБ ЗПТЕЧБМБ, ЮФП ВЩФШ У ДТХЗЙНЙ
оБН (ОЕ ЪБЧЙДХА ФЕН, ДТХЗЙН!).

зПТБ ЗПТЕЧБМБ П УФТБЫОПН ЗТХЪЕ
лМСФЧЩ, ЛПФПТХА РПЪДОП ЛМСУФШ.
зПТБ ЗПТЕЧБМБ, ЮФП УФБТ ФПФ ХЪЕМ
зПТДЙЕЧ: ДПМЗ Й УФТБУФШ.

зПТБ ЗПТЕЧБМБ П ОБЫЕН ЗПТЕ:
ъБЧФТБ! оЕ УТБЪХ! лПЗДБ ОБД МВПН —
хЦ ОЕ memento, Б РТПУФП — НПТЕ !
ъБЧФТБ, ЛПЗДБ РПКНЕН!

ъЧХЛ. ОХ ЛБЛ ВХДФП ВЩ ЛФП-ФП РТПУФП,
оХ. РМБЮЕФ ЧВМЙЪЙ?
зПТБ ЗПТЕЧБМБ П ФПН, ЮФП ЧТПЪШ ОБН
чОЙЪ, РП ФБЛПК ЗТСЪЙ —

ч ЦЙЪОШ, РТП ЛПФПТХА ЪОБЕН ЧУЕ НЩ:
уВТПД — ТЩОПЛ — ВБТБЛ.
еЭЕ ЗПЧПТЙМБ, ЮФП ЧУЕ РПЬНЩ
зПТ — РЙЫХФУС — ФБЛ .

фБ ЗПТБ ВЩМБ, ЛБЛ ЗПТВ
бФМБУБ, ФЙФБОБ УФПОХЭЕЗП.
фПК ЗПТПА ВХДЕФ ЗПТД
зПТПД, ЗДЕ У ХФТБ Й ДП ОПЮЙ НЩ

цЙЪОШ УЧПА — ЛБЛ ЛБТФХ ВШЕН!
уФТБУФОЩЕ, ОЕ ВЩФШ ХРПТУФЧХЕН.
оБТБЧОЕ У НЕДЧЕЦШЙН ТЧПН
й ДЧЕОБДГБФША БРПУФПМБНЙ —

юФЙФЕ НПК ХЗТАНЩК ЗpoФ.
(зТПФ — ВЩМБ, Й ЧПМОЩ ЧРТЩЗЙЧБМЙ!)
фПК ЗПТЩ РПУМЕДОЙК ИПД
рПНОЙЫШ — ОБ ЙУИПДЕ РТЙЗПТПДБ?

фБ ЗПТБ ВЩМБ — НЙТЩ!
вПЗЙ НУФСФ УЧПЙН РПДПВЙСН!
. . . . . . . . . .
зПТЕ ОБЮБМПУШ У ЗПТЩ.
фБ ЗПТБ ОБ НОЕ — ОБДЗТПВЙЕН.

нЙОХФ ЗПДЩ. й ЧПФ — ПЪОБЮЕООЩК
лБНЕОШ, РМПУЛЙН УНЕОЕООЩК, УОСФ 2 .
оБЫХ ЗПТХ ЪБУФТПСФ ДБЮБНЙ,
рБМЙУБДОЙЛБНЙ УФЕУОСФ.

зПЧПТСФ, ОБ ФБЛЙИ ПЛТБЙОБИ
чПЪДХИ МХЮЫЕ Й МЕЗЮЕ ЦЙФШ.
й РПКДХФ МПУЛХФЩ ЧЩЛТБЙЧБФШ,
рЕТЕЛМБДЙОБНЙ ТСВЙФШ

рЕТЕЧБМЩ НПЙ ЧЩУФТХОЙЧБФШ,
чУЕ ПЧТБЗЙ НПЙ — ЧЧЕТИ ДОПН!
йВП ОБДП ЧЕДШ ИПФШ ЛПНХ-ОЙВХДШ
дПНБ Ч УЮБУФШЕ , Й УЮБУФШС — Ч ДПН!

уЮБУФШС — Ч ДПНЕ ! мАВЧЙ ВЕЪ ЧЩНЩУМПЧ!
вЕЪ ЧЩФС-ЗЙЧБОЙС ЦЙМ!
оБДП ЦЕОЭЙОПК ВЩФШ — Й ЧЩОЕУФЙ!
(вЩМП-ВЩМП, ЛПЗДБ ИПДЙМ,

уЮБУФШЕ — Ч ДПНЕ!) мАВЧЙ, ОЕ УЛТБЫЕООПК
оЙ ТБЪМХЛПА, ОЙ ОПЦПН.
оБ ТБЪЧБМЙОБИ УЮБУФШС ОБЫЕЗП
зПТПД ЧУФБОЕФ: НХЦЕК Й ЦЕО.

й ОБ ФПН ЦЕ ВМБЦЕООПН ЧПЪДХИЕ,
рПЛБ НПЦЕЫШ ЕЭЕ — ЗТЕЫЙ! —
вХДХФ МБЧПЮОЙЛЙ ОБ ПФДЩИЕ
рЕТЕЦЕЧЩЧБФШ ВБТЩЫЙ,

ьФБЦЙ Й ИПДЩ ОБДХНЩЧБФШ,
юФПВЩ ЛБЦДБС ОЙФЛБ — Ч ДПН!
йВП ОБДП ЧЕДШ ИПФШ ЛПНХ-ОЙВХДШ
лТЩЫЙ У БЙУФПЧЩН ЗОЕЪДПН!

оП РПД ФСЦЕУФША ФЕИ ЖХОДБНЕОФПЧ
оЕ ЪБВХДЕФ ЗПТБ — ЙЗТЩ.
еУФШ ВЕУРХФОЩЕ, ОЕФ — ВЕУРБНСФОЩИ:
зПТЩ ЧТЕНЕОЙ — Х ЗПТЩ!

рП ХРПТУФЧХАЭЙН ТБУУЕМЙОБН
дБЮОЙЛ, РПЪДОП ИЧБФСУШ, РПКНЕФ:
оЕ РТЙЗПТПЛ, РПТПУЫЙК УЕНШСНЙ:
лТБФЕТ, РХЭЕООЩК Ч ПВПТПФ!

чЙОПЗТБДОЙЛБНЙ — чЕЪХЧЙС
оЕ УЛПЧБФШ! чЕМЙЛБОБ — МШОПН
оЕ УЧСЪБФШ! пДОПЗП ВЕЪХНЙС
хУФ — ДПУФБФПЮОП, ЮФПВЩ МШЧПН

чЙОПЗТБДОЙЛЙ ЪБ-ЧПТПЮБМЙУШ,
мБЧХ ОЕОБЧЙУФЙ УФТХС.
вХДХФ ДЕЧЛБНЙ ЧБЫЙ ДПЮЕТЙ
й РПЬФБНЙ — УЩОПЧШС!

дПЮШ, ТЕВЕОЛБ ТБУФЙ ЧОЕВТБЮОПЗП!
уЩО, ГЩЗБОЛБН УЕВС УФТБЧЙ!
дБ ОЕ ВХДЕФ ЧБН НЕУФБ ЪМБЮОПЗП,
фЕМЕУБ, ОБ НПЕК ЛТПЧЙ!

фЧЕТЦЕ ЛБНОС ЛТБЕХЗПМШОПЗП,
лМСФЧПК УНЕТФОЙЛБ ОБ ПДТЕ:
дБ ОЕ ВХДЕФ ЧБН УЮБУФШС ДПМШОЕЗП,
нХТБЧШЙ, ОБ НПЕК ЗПТЕ!

ч ЮБУ ОЕЧЕДПНЩК, Ч УТПЛ ОЕЗБДБООЩК
пРПЪОБЕФЕ ЧУЕК УЕНШЕК
оЕРПНЕТОХА Й ЗТПНБДОХА
зПТХ ЪБРПЧЕДЙ УЕДШНПК!

рПУМЕУМПЧЙЕ

еУФШ РТПВЕМЩ Ч РБНСФЙ, — ВЕМШНБ
оБ ЗМБЪБИ: УЕНШ РПЛТЩЧБМ.
с ОЕ РПНОА ФЕВС ПФДЕМШОП.
чНЕУФП ЮЕТФ — ВЕМЩК РТПЧБМ.

вЕЪ РТЙНЕФ, вЕМЩН РТПВЕМПН —
чЕУШ. (дХЫБ, Ч ТБОБИ УРМПЫОЩИ,
тБОБ — УРМПЫШ.) юБУФОПУФЙ НЕМПН
пФНЕЮБФШ — ДЕМП РПТФОЩИ.

оЕВПУЧПД — ГЕМШОЩН ПУОПЧБО.
пЛЕБО — УЛПРЙЭЕ ВТЩЪЗ?!
вЕЪ РТЙНЕФ. чЕТОП, ПУПВЩК —
чЕУШ. мАВПЧШ — УЧСЪШ, Б ОЕ УЩУЛ.

чПТПОПК, ТХУПК МЙ НБУФЙ —
рХУФШ УПУЕД УЛБЦЕФ: ПО ЪТСЮ.
тБЪЧЕ УФТБУФШ — ДЕМЙФ ОБ ЮБУФЙ?
юБУПЧЭЙЛ С ЙМЙ ЧТБЮ?

фЩ ЛБЛ ЛТХЗ, РПМОЩК Й ГЕМШОЩК:
гЕМШОЩК ЧЙИТШ, РПМОЩК УФПМВОСЛ.
с ОЕ РПНОА ФЕВС ПФДЕМШОП
пФ МАВЧЙ. тБЧЕОУФЧБ ЪОБЛ.

(ч ЧПТПИБИ УПООПЗП РХИБ:
чПДПРБД, РЕОЩ ИПМНЩ, —
оПЧЙЪОПК, УФТБООПК ДМС УМХИБ,
чНЕУФП: С — ФТПООПЕ: НЩ. )

оП ЪБФП, Ч ОЙЭЕК Й ФЕУОПК
цЙЪОЙ: «ЦЙЪОШ, ЛБЛ ПОБ ЕУФШ» —
с ОЕ ЧЙЦХ ФЕВС УПЧНЕУФОП
оЙ У ПДОПК:
оЙ У ПДОПК: — РБНСФЙ НЕУФШ!

Марина Цветаева
«Поэма Горы»

Liebster, Dich wundert
die Rede? Alle Scheidenden
reden wie Trunkene und
nehmen gerne sich festlich.
(Holderlin)
1

Вздрогнешь — и горы с плеч,
И душа — горе.
Дай мне о горе спеть:
О моей горе.

Черной ни днесь, ни впредь
Не заткну дыры.
Дай мне о горе спеть
На верху горы.

Та гора была, как грудь
Рекрута, снарядом сваленного.
Та гора хотела губ
Девственных, обряда свадебного

Требовала та гора.
— Океан в ушную раковину
Вдруг-ворвавшимся ура!
Та гора гнала и ратовала.

Та гора была, как гром.
Зря с титанами заигрываем!
Той горы последний дом
Помнишь — на исходе пригорода?

Та гора была — миры!
Бог за мир взымает дорого!
Горе началось с горы.
Та гора была над городом.

Не Парнас, не Синай —
Просто голый казарменный
Холм. — Равняйся! Стреляй!
Отчего же глазам моим
(Раз октябрь, а не май)
Та гора была — рай?

Как на ладони поданный
Рай — не берись, коль жгуч!
Гора бросалась под ноги
Колдобинами круч.

Как бы титана лапами
Кустарников и хвой,
Гора хватала за полы,
Приказывала: стой!

О, далеко не азбучный
Рай — сквознякам сквозняк!
Гора валила навзничь нас,
Притягивала: ляг!

Оторопев под натиском,
— Как? Не понять и днесь!
Гора, как сводня — святости
Указывала: здесь.

Персефоны зерно гранатовое!
Как забыть тебя в стужах зим?
Помню губы, двойною раковиной
Приоткрывшиеся моим.

Персефона, зерном загубленная!
Губ упорствующий багрец,
И ресницы твои — зазубринами,
И звезды золотой зубец.

Не обман — страсть, и не вымысел,
И не лжет, — только не дли!
О, когда бы в сей мир явились мы
Простолюдинами любви!

О, когда б, здраво и попросту:
Просто — холм, просто — бугор.
(Говорят, тягою к пропасти
Измеряют уровень гор.)

В ворохах вереска бурого,
В островах страждущих хвой.
(Высота бреда над уровнем
Жизни)
— На же меня! Твой…

Но семьи тихие милости,
Но птенцов лепет — увы!
Оттого что в сей мир явились мы –
Небожителями любви!

Гора горевала (а горы глиной
Горькой горюют в часы разлук),
Гора горевала о голубиной
Нежности наших безвестных утр.

Гора горевала о наше дружбе:
Губ — непреложнейшее родство!
Гора говорила, что коемужды
Сбудется — по слезам его.

Еще говорила гора, что табор —
Жизнь, что весь век по сердцам базарь!
Еще горевала гора: хотя бы
С дитятком — отпустил Агарь!

Еще говорила, что это — демон
Крутит, что замысла нет в игре.
Гора говорила, мы были немы,
Предоставляли судить горе.

Гора горевала, что только грустью
Станет — что ныне и кровь и зной.
Гора говорила, что не отпустит
Нас, не допустит тебя с другой.

Гора горевала, что только дымом
Станет — что ныне: и мир, и Рим.
Гора говорила, что быть с другими
Нам (не завидую тем другим!).

Гора горевала о страшном грузе
Клятвы, которую поздно клясть.
Гора говорила, что стар тот узел
Гордиев — долг и страсть.

Гора горевала о нашем горе —
Завтра! Не сразу! Когда над лбом —
Уж не memento, 2 а просто — море!
Завтра, когда поймем.

Звук. Ну как будто бы кто-то просто
Ну. плачет вблизи?
Гора горевала о том, что врозь нам
Вниз, по такой грязи —

В жизнь, про которую знаем все мы
Сброд — рынок — барак.
Еще говорила, что все поэмы
Гор — пишутся — так.

Та гора была, как горб
Атласа, титана стонущего.
Той горою будет горд
Город, где с утра и до ночи мы

Жизнь свою — как карту бьем!
Страстные, не быть упорствуем.
Наравне с медвежьим рвом
И двенадцатью апостолами —

Чтите мой угрюмый грот.
(Грот — была, и волны впрыгивали!)
Той игры последний ход
Помнишь — на исходе пригорода?

Та гора была — миры!
Боги мстят своим подобиям!
. . . . . . . . . . . . .
Горе началось с горы.
Та гора на мне — надгробием.

Минут годы, и вот означенный
Камень, плоским смененный, снят.
Нашу гору застроят дачами, —
Палисадниками стеснят.

Говорят, на таких окраинах
Воздух чище и легче жить.
И пойдут лоскуты выкраивать,
Перекладинами рябить.

Перевалы мои выструнивать,
Все овраги мои вверх дном!
Ибо надо ведь — хоть кому-нибудь
Дома — в счастье, и счастья в дом!

Счастья — в доме! Любви без вымыслов!
Без вытягивания жил!
Надо женщиной быть — и вынести!
(Было-было, когда ходил,

Счастье— в доме!) Любви, не скрашенной
Ни разлукою, ни ножом.
На развалинах счастья нашего
Город встанет — мужей и жен.

И на том же блаженном воздухе
— Пока можешь еще — греши! —
Будут лавочники на отдыхе
Пережевывать барыши,

Этажи и ходы надумывать —
Чтобы каждая нитка — в дом!
Ибо надо ведь — хоть кому-нибудь
Крыши с аистовым гнездом!

Но под тяжестью тех фундаментов
Не забудет гора — игры.
Есть беспутные, нет беспамятных:
Горы времени — у горы!

По упорствующим расселинам
Дачник, поздно хватясь, поймет:
Не пригорок, поросший семьями, —
Кратер, пущенный в оборот!

Виноградниками Везувия
Не сковать! Великана льном
Не связать! Одного безумия
Уст — достаточно, чтобы львом

Виноградники заворочались,
Лаву ненависти струя.
Будут девками ваши дочери
И поэтами — сыновья!

Дочь, ребенка расти внебрачного!
Сын, цыганкам себя страви!
Да не будет вам места злачного,
Телеса, на моей крови!

Тверже камня краеугольного,
Клятвой смертника на одре:
— Да не будет вам счастья дольнего,
Муравьи, на моей горе!

В час неведомый, в срок негаданный
Опознаете всей семьей
Непомерную и громадную
Гору заповеди седьмой!

Есть пробелы в памяти, бельма
На глазах: семь покрывал.
Я не помню тебя — отдельно.
Вместо черт — белый провал.

Без примет. Белым пробелом —
Весь. (Душа, в ранах сплошных,
Рана — сплошь.) Частности мелом
Отмечать — дело портных.

Небосвод — цельным основан.
Океан — скопище брызг?!
Без примет. Верно — особый —
Весь. Любовь — связь, а не сыск.

Вороной, русой ли масти —
Пусть сосед скажет: он зряч.
Разве страсть — делит на части?
Часовщик я, или врач?

Ты — как круг, полный и цельный:
Цельный вихрь, полный столбняк.
Я не помню тебя отдельно
От любви. Равенства знак.

(В ворохах сонного пуха:
Водопад, пены холмы —
Новизной, странной для слуха,
Вместо: я — тронное: мы. )

Но зато, в нищей и тесной
Жизни — «жизнь, как она есть» —
Я не вижу тебя совместно
Ни с одной:
— Памяти месть.

1 О любимый! Тебя удивляет эта речь?
Все расстающиеся говорят
как пьяные и любят
торжественность.
Гёльдерлин. (Перевод Цветаевой.)
2 Memento mori — Помни о смерти (лат.)

«Поэма Горы»

У Маяковского есть метафора «бабочка поэтичного сердца». Она является ассоциацией, которая возникает при прочтении поэмы «Гора». Что, казалось бы, общего у Горы и бабочки? Огромные различия в их величинах, но в глубине образов существует нечто общее. Вот, например, Маяковский пишет о «стоглавой вши», которая взобралась на сердце поэта, а у Цветаевой мы видим муравьев.

Происходит некое переплетение сущностей образов, они перекликаются между собой. Так перекликается размерность чувств у лирических героев Марины Цветаевой и Маяковского. Мы можем найти в сюжете, как непреодолимой лавиною, дышащею огнем, сметается пошлость, обыденность, все бытовое и мир заполняется одним огромным чувством — Любовью…Совершенно незащищенный и такой хрупкий мир. Поэтому Маяковский старательно скрывает боль под маской язвительности и эпатажа. У Цветаевой мы видим месть памяти. Звучат заклинанием для любимого последние строки поэмы «Гора». Такая же линия прослеживается и в стихотворении в честь Софьи Парнок.

Цветаева умело гиперболизировала Гору, скрыв за этим образом себя саму. В образе естественно сочетаются любовная неистовость и земная чувственность, желание души вырваться далеко ввысь. Используя метафорические обороты, поэтесса наполняет произведение множеством смысловых линий.

Нужно отдать должное, Цветаева умело обыгрывает каждое написанное слово, вплоть до каждой его буковки! Образа Смиховского холма – это лишь точка старта, это первый камушек в фундаменте, который строится на разнообразии литературных приемов, аллегорий, яркой игры слов. Мысль парит.

В образ Горы Цветаева вкладывает не только понятие Царства Эроса. Данный образ, так же наделен понятием Духа, понятием присущего человеку греховного начала. Но, с гордостью, поэтесса представляет своего возлюбленного и саму себя как небожителей. Возможно, читателю покажется данный момент несколько эгоистически-вызывающим.

Вот, в виде муравьев, представлены люди обычного быта, которые гору могут использовать под застройку и получать наслаждение от хода такой жизни. Как оказалось, в этот период поэтесса вела такое-же существование. Ведь никуда не денешься от повседневных забот, которые, к тому же, отягощены болезненным состояние мужа, рождением ребенка и уходом за ним.

Цветаева пишет Борису Пастернаку, что ее жизнь является черновиком, а он, черновик, выглядит самой белой скатертью. Дни проходят в обыденных заботах. Поэтесса сравнивает себя с образом Катерины Ивановны из произведения «Преступление и наказание».

Вот Цветаева и «примеряет» на себя «муравьиную» жизнь, а Гора символизирует Побег от такого бытия. Автор гиперболизирует в своем произведении чувства, которое слеплено из «подручного материала».

В конце четко проходит линия несоизмеримости масштабов чувств Цветаевой и лирического героя, который является объектом страсти. На этом построен сюжет прощания. В образ Горы вложена и сущность свидетеля всей дачной жизни, всех тех люде, которых объединяет быт и серость будней. Именно такой образ жизни ненависен Марине. Гора служит «надгробной доской» для ее чувств.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: