Майн Рид

Англия, 1865 год. Навестим небольшой поселок Джерардз Кросс в окрестностях Лондона. Заглянем в книжную лавку. И посмотрим новые цветные литографии, недавно поступившие в продажу. Вот этот рисунок сразу привлекает внимание: на нем изображен красивый черный конь со всадником. На всаднике развевается широкий плат, ноги вдеты в стремена. но где же его голова?!

Нам попалась иллюстрация к новому роману Майи Рида. Вряд ли нужно добавлять, что этим романом является знаменитый «Всадник без головы».

Литографию и саму книгу можно было приобрести в любом уголке Англии. Почему нас заинтересовал именно Джерардз Кросс? Вступив в разговор с хозяином лавки, мы бы узнали, что автор романа Майн Рид &#151 это тот самый джентльмен, который построил в Джерардз Кросс свой загородный дом, нечто экзотическое, с внутренним двориком и фонтаном, с плоской крышей, обнесенной парапетом.

Не имеет смысла описывать здесь особенности данного сооружения. Его подробное описание сделано самим Майн Ридом &#151 во «Всаднике без головы», в той главе, которая называется «Каса-дель-Корво». Каса-дель-Корво &#151 дом на излучине &#151 это имение техасского плантатора Пойндекстера, типичная для тех мест мексиканская асиенда.

Вот оно что! Среди краснокирпичных английских домиков, крытых черепицей, Майн Рид построил себе мексиканскую асиенду, свое Каса-дель-Корво. Среди аккуратно распаханных полей английского Бакингемшира он писал о бескрайних, свободных пространствах американской прерии.

. Путь Мориса и Луизы лежал через равнину, известную в Техасе как сорняковая прерия. Так окрестили ее первые поселенцы.

Мустангер Морис Джеральд спросил свою спутницу:

&#151 Нравится ли вам здесь?

И Луиза Пойндекстер, дочь богатого плантатора, привыкшая к роскоши, ответила, что видит перед собой самое чудесное в мире: зеленую траву, цветы, деревья, и в этом краю ей хотелось бы жить и умереть.

Героиня книги высказала то, что было в мыслях у самого писателя: живя в цивилизованной, застроенной домами и заводами Англии, он помнит годы своей молодости, проведенные в Техасе и Луизиане, он тоскует по равнинам, которые, в отличие от пионеров-поселенцев, именует не сорняковой прерией, а райским садом, посаженным и выращенным самой природой.

Продолжив разговор с хозяином книжной лавки, мы узнаем такую неожиданную деталь: в английских и американских газетах за 1847 год был напечатан однажды некролог следующего содержания: «В Мексике при взятии Чапультепека был серьезно ранен и вскоре умер от ран Майн Рид. Это был человек, обладающий многими талантами, подающий большие надежды как писатель. Его лучшие произведения появлялись за подписью «Бедный школяр». «

Человека считали убитым еще в 1847 году, в Америке, а теперь мы встречаем его здесь в Англии, в Джерардз Кросс, восемнадцать лет спустя! В чем дело?

За объяснениями обратимся к самому Майн Риду. В его воспоминаниях можно встретить описание того боя за Чапультепек: «На полдороге до бастиона я увидел, что на парапете сгрудились артиллеристы в темно-синей униформе с бордовой оторочкой, у каждого в руках был мушкет и, как мне показалось, все они целились в меня одного. Залп прозвучал как единый выстрел; я спасся от пуль, бросившись на землю. В следующий миг я снова был на ногах и устремился к бастиону; когда я карабкался по лестнице, ружейная пуля раздробила мне бедро, и я упал в ров. «.

Газетные сообщения о смерти Майн Рида, вступившего добровольцем в американскую армию и воевавшего в чине капитана, оказались неверными. После ранения Майн Рид оставил службу. Но с тех пор он перестал подписывать свои статьи и стихи псевдонимом «Бедный школяр», и все его романы выходили за подписью капитана Майн Рида. Кстати, а почему «Школяр», да еще бедный? Томас Майн Рид родился в Ирландии, в семье священника. Родители определили сына в духовный колледж, мечтая сделать Томаса служителем церкви. Но в колледже Томас предпочитал теологии спортивные состязания и древние языки. Впоследствии он так писал о своем недолгом ученичестве: «Сухая теория, которой меня обучали, не имела применения в реальной жизни. Страстное желание путешествовать владело мной». И он &#151 недоучившийся школяр &#151 отправляется в Америку.

За свою жизнь Майн Рид побывал во многих местах. Но одно из них привлекло его сильнее, чем все остальные, &#151 пустынная прерия Техаса. Воспоминания о ней согревали его в каменном Лондоне; эти воспоминания порой мучали: он жил так далеко от любимых мест! И свой лучший роман &#151 «Всадник без головы» &#151 Майн Рид написал именно о ней, о прерии, о ее травах и цветах, о ее людях.

Герои книги Морис Джеральд и Луиза Пойндекстер встретились в прерии и полюбили друг друга. Это вызвало ненависть отставного капитана Колхауна: он был уверен, что Луиза предназначена ему! Колхаун нанимает платного убийцу, чтобы тот покончил с ирландцем Морисом. Кроме этого, Кассий Колхаун натравливает на Мориса и Генри Пойндекстера, брата Луизы. Генри исчезает. Отряд из форта, отправившийся на поиски, сталкивается на лесной просеке с наездником, в фигуре которого что-то уродливое, жуткое. У всадника нет головы!

Читателю не терпится узнать, что будет дальше, но писатель вдруг прерывает повествование и, как будто загрустив и забыв о скачках, погоне, индейцах, снова обращается к прерии, оглядывается вокруг, дышит чистым воздухом, поднимает глаза к небу. И раздается признание &#151 не от имени героев, а от первого лица, прямо от себя: «Я видел, как неграмотный зверолов, обычно не замечающий никакой красоты, останавливался посреди сорняковой прерии и, окруженный цветами, которые касались его груди, долго любовался чудесными венчиками, колышущимися на бесконечном пространстве, и сердце его становилось более отзывчивым».

В 1870 году старая рана дала знать о себе &#151 капитан Майн Рид оказался в больнице. Он был в тяжелом состоянии. Друзья писателя получили срочные телеграммы: «Майн Рид умирает». Подготовились к погребению, и кто-то даже написал некролог, уже второй в его жизни. Врач и две медсестры стояли над кроватью, на которой лежал в бреду, без сознания Майн Рид. Вдруг он приподнялся и воскликнул: «Сейчас же уберите отсюда этих двух ведьм, которые причитают над человеком, думая, что он умрет. Я не собираюсь умирать!»

Он прожил после этого еще тринадцать лет, работая над новыми книгами, разводя овец &#151 скрещивая валлийскую породу с мексиканской, выращивая картофель &#151 экспериментируя с мексиканскими сортами. Майн Рид умер 22 октября 1883 года &#151 в Англии, вдали от Мексики, вдали от техасских прерий. В газетах появилось сообщение &#151 увы, на этот раз писалась правда: Майн Рид ушел из жизни.

«Каждый школьник и каждый, кто был когда-то школьником, опечалится, узнав о смерти капитатана Майн Рида. Разве можно забыть эти славные поедки по мексиканским равнинам! Мы неслись голопом, сидя на мустанге, &#151 поездка на обыкновенной лошади была бы лишена привлекательности и романтики. Достаточно прочитать одни названия его книг, чтобы у вас забилось сердце».

Среди этих названий «Морской волчонок», «Юные охотники», «Вольные стрелки», «В дебрях Южной Африки», «Оцеола, вождь семинолов» и, конечно, «Всадник без головы» &#151 он выделается из всего написанного Майн Ридом. И причина этого успеха, наверно, в том, что кроме удивительной фантазии в книге так много своего, личного, пережитого им самим.

На лондонском кладбище Кенсол Грин можно увидеть надгробие в виде необработанной мраморной глыбы. На мраморе вырезаны скрещенные перо и шпага. И строки из романа «Охотники за скальпами»:

«Это сорняковая прерия,
Ее назвали так по ошибке,
Она &#151 райский сад».

Опубликовано в журнале «Костер» за март 1987 года.

Писатель без головы

Новые фильмы Сергея Соловьева «2-Асса-2» и «Анна Каренина»: Соловьёв завлекает в свой мир как добрый сказочник, а выпускает с головокружением и болью в сердце.

На днях завершился седьмой по счёту фестиваль отечественного кино «Московская премьера». По сути, единственный столичный смотр такого рода. К тому же фильмы конкурсной программы оценивают зрители и основные призы вручаются по итогам голосования.

В этот раз программа фестиваля во многом пересекалась с репертуаром 31-го ММКФ. «Чудо» Александра Прошкина и «Палата № 6» Карена Шахназарова были в основном конкурсе, «Царём» Павла Лунгина фестиваль открывался, а «Похороните меня за плинтусом» Сергея Снежкина и «Сумасшедшая помощь» Бориса Хлебникова были в российской программе.

К счастью, не обошлось без открытий. Таких, как «Сынок» Ларисы Садиловой, негромкий, трогательный фильм о любви отца к сыну, и «Одна война» Веры Глаголевой, необычный женский взгляд на события и последствия Второй мировой.

Однако главной приманкой «Московской премьеры» стал первый по сути зрительский показ двух новых картин Сергея Соловьёва, объединённых мэтром в дилогию, — «2-Асса-2» и «Анна Каренина».

Соловьёв — он странный. У него мощное чувство правды сосуществует с неуловимой и мучительной изломленностью, даже вульгарностью. Грубое — с нежнейшим. Отвязанность — со строгими рамками. Причём всё это может мирно уживаться в одном и том же фильме.

Соловьёв завлекает в свой мир как добрый сказочник, а выпускает с головокружением и болью в сердце.

Человек и пароход

Первая «Асса» была хороша главным образом подбором и ценностью компонентов для микса.

Соловьёв ухитрился вместить туда все важные на тот момент явления искусства, от авангардных художников до музыки Бориса Гребенщикова и Виктора Цоя, нанизав всё на пружину экстравагантной любовной линии.

В итоге получился лютый хеппенинг, замес до такой степени плотный, что дух захватывало. На каждый сантиметр действия приходилось по десятку событий. И ощущений.

В этом смысле «Асса-2», сделанная в том же жанре хеппенинга, изрядно отличается. Она куда более расслабленная. Протяжная такая. Текучая.

Хотя драйва в ней хватает — главным образом за счёт музыки (здесь за неё отвечает Сергей Шнуров, который попутно ещё играет самого себя) и финальной коллекции расстрелов в духе Квентина Тарантино.

Недостаток у фильма один: в нём слишком много отсылов к предыдущей «Ассе». Перенесены целые сцены, причём ключевые. Такое впечатление, что, как только режиссёр заходит в тупик или ему нужна связка для эпизодов, он обращается к уже снятому — и успешному — фильму. Да и герои несколько закапываются в прошлом. А хочется больше сиюминутности. Разговора про «здесь и сейчас».

Сквозной сюжет заверчен лихо, с массой поворотов: отбывая в тюрьме срок за убийство криминального авторитета Крымова, главная героиня Алика (Татьяна Друбич) попадается на глаза кинорежиссёру Петру Горевому (отличная работа Сергея Маковецкого) и с его подачи становится звездой.

И теперь Горевой снимает «Анну Каренину», деньги на которую дали какие-то мутные инвесторы, за которыми стоит гламурная красотка Ольга (Олеся Судзиловская), дочь убиенного Крымова, мечтающая «кинуть» группу и таким образом отомстить.

Попутно Алика пытается разобраться со своим прошлым: ездит в Ялту вместе с повзрослевшей дочерью, выясняя, кто её настоящий отец, разыскивает полоумную жену Крымова (крошечная, но виртуозная работа Натальи Колякановой), чтобы попросить прощения, а заодно кружит голову красавцу-скрипачу Белому (Юрий Башмет).

И в итоге почему-то по-настоящему бросается под поезд во время съёмок финальной сцены «Карениной». Хотя ничто не предвещало.

Соловьёв, конечно, не строит картину, строго продвигаясь по сюжету. Путь от начала к финалу извилист и наполнен самыми разными приключениями.

От сюрреалистических снов Мальчика Бананана, где он и Алика встречаются (притом что Бананана давно нет в живых, а его голова в качестве какого-то дикого врачебного эксперимента пришита к телу умершего уголовника — эдакий привет Франкенштейну), до музыкальных разгулов Шнура в компании Екатерины Волковой и Стаса Барецкого и появления графа Льва Толстого в летающем аппарате.

Попутно где-то в Италии в роскошном палаццо резвится дочка Крымова и её подручные во главе с бывшей крымовской «шестёркой» Бабакиным (Александр Баширов).

Вспомнят тут и самого Крымова — его именем дочка назовёт купленную шикарную яхту. И чем безоблачнее происходящее, тем сильнее чувство, что мало кто из персонажей доживёт до конечных титров. Всё романтично и нервно до мороза по коже.

Так и оказывается.

Снята «Асса-2» эффектно, с соединением самых разных видов изображения. Тут и откровенный сюр, и эротика, и чёрно-белая документальная строгость, и анимационное мелькание.

А в финале, во время концерта Шнура со товарищи, появляется титр «Уныние — страшный грех». Давая понять, что всё увиденное — не более чем развлечение.

И это правда. «Асса-2» — абсолютно развлекательное кино. Но при этом задевающее за живое. Трогающее. Волнующее.

Красота — не профессия

Об «Анне Карениной» Соловьёв говорил, что старался снять максимально «как написано». То есть традиционно, с соблюдением стиля эпохи, размеренно-повествовательно.

И это ему в общем удалось. Только вот незадача: не то сюжет у классика не удался (во что не верится — книжка-то хорошая), не то внутри фильма все ниточки порваны. Потому что концы с концами не сходятся. А временами становится просто невыносимо скучно.

Создатели постарались по части антуража. Высокие расписные потолки и золочёные перила богатых домов, обаятельный пастельный уют жилищ скромных, лесные и городские пейзажи — красота невероятная.

Особая статья — костюмы. Таких потрясающих одеяний, особенно дамских, так изысканно подобранных украшений, доводящих любую внешность до совершенства, в нашем кино давно не было.

Жаль только, что всё это великолепие призвано скрывать пустоту. Фильм получился скомканный и скупой на эмоции. Что даже странно при такой страстной и насыщенной истории.

Одна из приманок «Анны» — последняя роль Олега Янковского. Она же лучшая работа в картине.

Янковский уверенно выходит вперёд, делая своего Алексея Александровича Каренина главным героем. Каренин — сторонник жизненных правил и одновременно их заложник.

Когда происходит экстремальная ситуация (в данном случае измена жены), он так и не может до конца ужиться с этим. Внешне Каренин невозмутим и непробиваем.

Однако его отчаянно, больно, страшно раздирает изнутри. Именно он мечется, страдает, мучается случившимся с Анной и Вронским. А Янковский отыгрывает переживания и смысл за троих.

Ибо на нём актёрские удачи фильма заканчиваются. Ведь нельзя же, в самом деле, воспринимать всерьёз Вронского, которого Ярослав Бойко играет слабовольным неврастеником с вечно перепуганными глазами.

Основное очевидное достоинство этого Вронского — его отменные физические данные (ими можно полюбоваться в единственной эротической сцене фильма). В итоге герой неинтересен, а история не складывается. Разваливается на куски.

На заглавную роль Соловьёв предсказуемо взял Татьяну Друбич. Музу. Весь фильм — это любование ею. Очень заметно, как придумываются наиболее выразительные планы для неё, выстраивается свет.

(Правда, некоторой патологией тогда смотрится финальная сцена с подробным смакованием разрезанного поездом тела Анны — отрезанная рука, окровавленное платье.)

Иногда даже забываешь про сюжет и погружаешься в это цвето-свето-пиршество. Может, так сделано, чтобы не бросалось в глаза очевидное: Друбич в роли Анны ничего не играет.

Вот совсем. Она влажно смотрит, эффектно красуется в нарядах. И всё. Любовь, метания, переживания приходится додумывать, точнее, вспоминать по первоисточнику.

Безусловно, Друбич красивая женщина. Но ведь этого мало, чтобы сыграть толстовскую героиню. Да и любую другую героиню тоже.

ИСТОРИЯ ОДНОЙ БОРОДЫ, ПИСАТЕЛЬ БЕЗ ГОЛОВЫ

Author: Александр Азарян
ИСТОРИЯ ОДНОЙ БОРОДЫ, ПИСАТЕЛЬ БЕЗ ГОЛОВЫ (Два рассказа)
13(226)
Date: 31-03-98
ИСТОРИЯ ОДНОЙ БОРОДЫ
ТРАГЕДИЯ ПОЭТА Антона Святозвонова была в том, что его везде принимали не за своего. Стоило ему появиться на каком-нибудь литературном собрании, как раздавался ироничный вопрос: “Молодой человек, вы случайно не ошиблись дверью. ” Краска заливала щеки Антона вплоть до самой бороды, которую можно было принять, смотря по обстоятельствам, то ли за архирусскую, то ли за архиеврейскую. Проклятая двунациональная бородка! Как-то в порыве отчаяния Святозвонов поклялся свести ее на нет, но, остыв, одумался: необходимость бриться через день была настолько омерзительна, что он решил уж лучше оставаться чужаком для обоих литературных лагерей. Пусть грызутся во имя преходящих убеждений, пускай считают его русским или евреем — да хоть эфиопом! Пушкин тоже был эфиоп, а какое загибал. Но вот эфиопом, к сожалению, Святозвонова никто не считал. Шоколадный цвет лица только резче выделил бы наивно-голубые глаза поэта. Нос, правда, он имел нерусский, умеренно-орлиный. Но характер у Святозвонова был незамутненно-русский, то есть двойственный во всем: простодушие — и лукавство без выгоды, воловья работоспособность — и загул, полное незлобие — и деликатность слона в посудной лавке. Перечень контрастов можно продолжать до бесконечности.
Но эта двойственность натуры не имела отражения в его стихах: щемяще-грустных, щемяще-русских и таких всепрощающе-мудрых. И как только литераторы русского лагеря не увидели этого, обратив внимание только на ветхозаветную бороденку поэта! Не намного проницательнее оказались литераторы другого лагеря, увидевшие в бородище поэта национально-патриотический символ, вызов. Так его заживо уложили в гроб забвения, засыпали землей молчания и поставили крест отчуждения. Но и похороненный, Святозвонов продолжал слагать стихи. Угловатый талант рос, крепнул, стремился навстречу распахнутым далям. Стихотворный дар его был чисто стихийным, не зависящим ни от литературно-политической борьбы, ни от бытовых мерзостей, ни даже, со страхом отмечал автор, его собственной воли. Еще недавние стишки Святозвонова казались уже детскими, ученическими по сравнению с новыми — полными блеска и чувства. Их не могла уже затмить даже двунациональная борода.
И час Святозвонова пробил. Литераторы обоих непримиримо враждующих лагерей внезапно поняли, что такое титаническое перо, как святозвоновское, выгодно иметь на своей стороне. За таким талантом в их стан потянется и вся смятенная Россия. И началось! Во-первых, вспыхнула ожесточеннейшая полемика — чьим по духу следует считать Святозвонова, и в центре внимания опять-таки оказалась его борода, а не стихи. Литераторы русского духа утверждали, что она — лопатой, небольшая, но ухватисто-загребущая, наша она, русская! Литераторы иного духа с пеной у ртов утверждали, что никакая она не загребущая, а козлиная, а то и вовсе сатанинская.
Слово за слово, кулаки на кулаки — грызня за великого поэта из узко-литературной перерастала в двунациональное явление. Дошло, конечно, до того, что страна раскололась на две партии: одна считала бороду Святозвонова русской до корней волос, вторая. впрочем, вторая партия теперь избегала прямой формулировки: чей же национальный символ запечатлен в бороде поэта, намекая лишь на что-то хищно-мефистофелевское. Свою правоту и те, и другие все чаще аргументировали кулаками. И только один человек в этом гаме и громе по-прежнему чувствовал себя непонятым, неприкаянно-чужим: сам обруганный и вознесенный поэт. Шумиха вокруг бороды надоела нему донельзя. Был только один способ прекратить это, и Святозвонов наконец решился. Он подошел к запыленному зеркалу, перед которым уже давно лежали наготове инструменты — и тишину комнаты, подчеркнутую заоконным ревом митингующих партий, нарушил давно уже не звучавший в ней стрекот.
Через полчаса все было готово. Святозвонов, словно с обновленной душой, вышел на балкон. Толпа, четко разделенная надвое, увидела идола и загудела. Как всегда, приветственный рев уже готов был перейти в рык междупартийной грызни, как вдруг недоумение сбило боевой пыл. Святозвонов лучисто улыбнулся и повел рукой по гладко выбритым щекам, как актер, под гром аплодисментов снимающий и отбрасывающий фальшивую бороду. Словно лишенные солнца растения, поникли и скрылись во тьме тел транспаранты. Толпа стала редеть, растекаясь по улицам и переулкам. Настал момент, когда площадь опустела, как поле отмененного боя, и брошенные транспаранты уже не попирались ни чьими ногами. Святозвонов еще был на балконе. Вдруг руки его машинально потянулись погладить бороду. Усмехнувшись этому, Святозвонов скрылся.

ПИСАТЕЛЬ БЕЗ ГОЛОВЫ
КОГДА ПОЯВИЛАСЬ его взахлеб разрекламированная первая книга (и на фотографиях автор был почему-то без головы), публика — то есть мы с вами — сочла это просто шуткой, подогревающей эпатаж. Был вообще бум на издательские фокусы: книги, начинающиеся с обеих сторон, или с середины, или совсем лишенные каких бы то ни было слов. Так что на этом балаганном фоне отсутствие у автора головы даже и не привлекало особого внимания. Тем более что срезана она была довольно аккуратно — никаких там сгустков запекшейся крови, ни даже намека на анатомическое пособие в разрезе, — пустое место.
Когда книга, выпущенная небольшим экспериментальным тиражом, быстро разошлась и заняла первое место в таблице бестселлеров, сместив на второе незабвенные “Репортажи из нужника”, издатели осмелели и стали выдавать в свет новые романы этого автора. Фотографии были те же: без головы. Появились первые интервью с ним в центровых журналах и газетах, первые телепроблески — пока только отражения от всепокорительного сияния новой звезды. Все ждали, когда же наконец появится телеинтервью с таким башковитым писателем. Но — всеобщее разочарование и вспышка еще более острого интереса — он отказался позировать перед камерой. Издатели, нагревшие руки, и без того сплошь унизанные бриллиантами, на его книгах, сообщались с автором только письменно, фотографии присылал он сам, становившийся уже человеком-легендой. Прошел и взволновал всех слух, что некто без головы явился в фотоателье и был снят в профиль и анфас, но, конечно, оказалось, что это всего лишь рекламный трюк для привлечения клиентов.
Очевидно, чтобы хоть как-то вознаградить озадаченную публику за свой каприз, писатель продолжал — впрочем, тоже заочно, письменно — давать интервью для газет и журналов, не забывая всякий раз приложить к заполненной анкете новую фотографию, соответственно жанру издания: в идеально облегающем смокинге (для ж-ла “Светские пакости”), в лыжном свитере с мощным отворотом (для ж-ла “Ничего, кроме спорта”), в белом бесформенно-восточном одеянии (для ж-ла “Вестник пустыни”) и даже во флотском бушлате нараспашку (для ж-ла “Матерый и матерный”). Публика шалела, да и только. Но любая тайна, как известно, в конце концов созревает до раскрытия.
Рецензент издательства “Бывший патриот” Андрей Семибрат был, без преувеличения говоря, чернорабочим литературы. Если за перевод и за редактуру платили крохи — то можно представить себе, какие крошки сыпались в карман рецензента. Впрочем, от корки до корки Семибрат прочел по неопытности только первый поступивший к нему роман, и было это делом, наверное, не менее тяжким, чем для зэка — работа на лесоповале. Закрыв прочитанный роман в тупом оцепенении, Семибрат понимал только одно: еще один такой роман — и он окажется в смирительной рубашке. Читая (уже с пятого на десятое) следующий, Семибрат вспоминал своего рецензентского первенца с нежностью. Казалось бы, гаже этого бреда уже ничего быть не может — но вот к нему поступил третий роман, и Семибрат окунулся в такую мерзость, что опомниться ему помог только четвертый роман — настоящий омут словоиспражнений. Невероятно, но так: романы сменяли друг друга по восходящей к пику идиотизма линии. Семибрат, поначалу боявшийся сойти с ума, понял, что на все читаемое надо смотреть сквозь призму слегка идиотичного юмора. Идея оказалась спасительной: теперь он только посмеивался, читая груды бреда, и постепенно даже стал находить в этом особое маразматическое удовольствие.
Листы календаря летели со счетов времени, и Семибрату стало надоедать это странное, ставшее его профессией занятие. К тому же и авторы стали писать уже как будто лучше, но при этом, теряя свою — пусть бредовую, но зато свою, неповторимую — языковую индивидуальность. Похоже, пришла новая мода бумагоистребления: если раньше каждый предпочитал удивить мир, ошарашить и облапошить, неважно чем — лишь бы заметили, то теперь авторы словно сговорились писать совершенно одним компьютерно-безликим языком, очевидно, надеясь на синхронное превращение в робота и читателя. И это направление оказалось для Семибрата более опасным, чем головоломные перьевые трюки, исчезнувшие по велению времени. Эту разумную и занудную писанину уже нельзя было читать сквозь защитную призму спасительно-идиотичного юмора: самый едкий критик не усмотрел бы в кирпичном потоке этих фраз никакого слабого места. Бредовые кривляния прежних авторов хоть оставляли эту надежду — новые же были до того разумны в своей занудности, что даже такой тертый калач, как Семибрат, понял, что спасение одно: увольнение. Но он уже так привык, так вжился в свою рецензентскую должность, что решил остаться и сразиться с новыми титанами. Да вот что было странно: в те незабвенно-милые времена, когда он почитывал бредни старой школы и покатывался со смеху, сами их авторы как-то оставались в тени — а вот теперь, когда писанина у них пошла на один манер, то ясно проступил и общий образ писателя нового времени: писателя без головы.
Как ни старался Семибрат, человек по своей природе не склонный к художественным обобщениям, распылить этот образ, изгнать его из своей и так захламленной памяти, он только отчетливее проступал на блекнущем фоне. Когда колосс без головы раздулся и посветно заслонил собой все, словно не вмещаясь в экран сознания, Семибрат понял: вот оно, спасение. В самом деле, почему бы и ему не внести свою лепту в роботизацию литературы? Так как он не менее бездарен, чем прочие авторы, то определенно имеет шансы на успех. Не беда обмолвиться одной талантливой фразой на десять страниц компьютерного словопотока. Ведь главное — не текст, а та вывеска, реклама, которая его предваряет. Писатель без головы. Как рецензенту Семибрату ничего не стоило запустить свой первый роман в издательскую машину. Конечно, были рецензенты и повыше него, но. находит же и на них когда-нибудь затмение разума? И Семибрат, трепеща, дал своему роману ход.
К его великому удивлению, к первой положительной рецензии, написанной им самим, вскоре добавилась и вторая, и третья. Сам директор издательства, человек тоже не чуждый писательского дела (и выпустивший в знак того пять томов своих сочинений), прочел и пришел в дьявольский восторг. Кто он, этот писатель без головы? Опрос пошел по обратной цепочке, к низшему рецензенту — Семибрату. У того уже был готов искусный фотомонтаж (пригодилось увлечение юности) с изображением аккуратно обезглавленного автора. Успех превзошел самые бредовые прогнозы. Издательство “Бывший патриот” получило с книги колоссальный куш и захотело получить еще, но Семибрат в отместку за все служебные унижения отдал следующий роман конкурирующему издательству “Власть и хаос”. Третий роман был отправлен в Ерундиздат, занимавший какую-то непонятно серединную позицию между “Бывшим” и “Властью”.
Листы календаря летели со счетов времени еще быстрее, чем в бытность Семибрата безвестным рецензентом. Впрочем, он работал на прежнем месте и был все так же безвестен. Зато писатель без головы стал легендой, всепроникающим призраком. Журналы и газеты наживались на немеркнущей сенсации, только телевидение было по-прежнему лишено этой доходной статьи. Но тележурналисты — пожалуй, самые пронырливые представители этой профессии. Мягкие, но неизменные отказы их не смутили. Несмотря на неуязвимую простоту своей конспирации, Семибрат понимал, что рано или поздно будет расконспирирован. И лучше сделать это самому.
— Тем из вас, дорогие телезрители, кто интересуется истинным лицом, скрывающимся под личиной писателя без головы, мы советуем включить телевизор завтра, в это же время, на этом же канале, — с напускной скромностью говорил ведущий, но в его голосе уже играли зажигательные нотки. — Та волнующая всех и, казалось бы, неразрешимая тайна, которую не смогли разгадать даже наши прославленные (ведущий иронически скривил губы) средства печати, будет открыта! Писатель без головы сам позвонил нам и попросил уделить ему время в эфире. Итак, до завтра!
. Никогда еще у телегробов не собиралось столько трепещущих от любопытства людей. И только один человек во всеобщем лихорадочном ожидании был грустно-спокоен и чувствовал себя даже неловко — от того, что скажет сейчас этим предвкушающим нечто скандальное людям что-то простое и, может быть, неинтересное.
Семибрат, почему-то не замеченный пока никем, стоял за кулисами эстрады, на которой, уже отбросив вчерашнюю сдержанность, витийствовал тот же ведущий.
— Ровно через минуту, дорогие зрители, ровно через минуту, которая уже проходит с каждым моим словом, мы увидим его. Слабонервных прошу заранее отвернуться от телевизора — ведь кто знает, есть ли у него голова! Итак. минута прошла! Прошу вас!
Семибрат вдохнул всей грудью и, было, двинулся, как вдруг мимо него величественно прошло на эстраду что-то поразительное своей бутафоричностью, лживостью — какой-то человек с надетыми поверх головы искусственными плечами — и с аккуратным срезом шеи. Минута тишины — и голос ведущего:
— О Боже. До последней минуты я не верил — но вот он перед нами! Фотографии не были ловко смонтированы, писатель без головы не был выдумкой какого-то шутника!
Ведущий заливался соловьем, слова не давая сказать ослепительно высвеченному — так что стала незаметна подделка — писателю без головы.
Семибрату надоело слушать эти трели, и он побрел к выходу, разводя руками исполинские складки занавеса.

Всадник без головы

Актёры и команда 8

Фото 30

Видео 3

Всадник без головы

Приключенческий детективный вестерн по одноименному роману известного английского писателя Майн Рида (Mayne Reid).

Сюжет фильма Всадник без головы

Америка, середина XIX века. Семья богатого плантатора Вудли Пойндекстер (Алехандро Луго) вместе с семьей — сыном Генри (Александр Милокостый), дочерью Луизой (Людмила Савельева) и племянником, отставным капитаном Кассием Колхауном (Аарне Юкскюла) — во время переезда из Луизианы в Техас заблудился в прерии.

Найти дорогу в новое имение плантатору помог местный мустангер, молодой ирландец Морис Джеральд (Олег Видов).

Своим поступком Морис заслужил уважение и благодарность старшего Пойндекстера, общение с ним сделало Генри его преданным другом, а Луиза сразу же влюбилась в благородного мужественного красавца. И Кассий Колхаун с первых же минут возненавидел техасца, покорившего сердце его кузины, юной Луизы, на которую Кассия уже давно положил глаз.

Задумав устранить со своей дороги удачливого соперника, Колхаун стал ожидать подходящего случая, вынашивая планы жестокой мести.

Как-то раз Морис крепко поссорился с Генри, а на следующий день местные жители обнаружили испачканную в крови лошадь младшего Пойндекстера, сам же он бесследно исчез.

В том, что к его исчезновению причастен Морис, ни у кого не было сомнений: накануне видели, что мустангер отправился догонять своего друга, якобы чтобы извиниться, а наутро был найден весь в крови, одетый в плащ Генри.

Вскоре после этого в прерии стали встречать таинственного всадника без головы, появление которого наводило ужас на всю округу.

Создание и релиз фильма Всадник без головы

Основой сценария картины «Всадник без головы» стал одноименный роман, написанный классиком приключенческой литературы Майном Ридом в 1865 году.

Режиссером фильма стал Владимир Вайншток — признанный мастер остросюжетного и приключенческого кино, постановщик кинокартин «Дети капитана Гранта», «Остров сокровищ», «Вооружен и очень опасен» и сценарист лент «Мертвый сезон», «Миссия в Кабуле», «Сломанная подкова».

Съемки фильма «Всадник без головы» проходили в Крыму — в Ялте и в окрестностях Белогорска, у Белой скалы, в Красной Балке, а поместьем Пойндекстеров временно стали Воронцовский Парк в Алупке и Ливадийский дворец. Некоторые сцены снимались в Азербайджане, севернее Баку, и на Кубе.

К созданию картины были привлечены кубинские актеры, которые, конечно же, гораздо органичнее смотрелись в ролях латиноамериканцев, чем их советские коллеги. В одном из интервью исполнитель роли Вудли Пойндекстера Алехандро Луго (Alejandro Lugo) высказал мнение, что творческий замысел Вайнштока не ограничился только лишь экранизацией романа и вышел далеко за рамки жанра вестерна:

Главного героя картины, мустангера Мориса Джеральда сыграл Олег Видов, очень популярный в то время советский актер, который позже иммигрировал в Америку. На момент съемок фильма ему было 29 лет.

Интересные факты о фильме Всадник без головы

— Киноверсия романа Майн Рида имеет несколько расхождений с книжным оригиналом. Так, главный герой Морис Джеральд до конца фильма остается обычным мустангером, человеком весьма невысокого социального положения. На страницах романа ему повезло больше – в конце книги открывается, что на самом деле Морис – богатый наследник и баронет. Другой интересной деталью стала биография Мориса, в которую создатели сценария фильма добавили фрагменты жизни самого Майн Рида.
— Автором одного из русских переводов романа «Всадник без головы» стал советский историк, писатель, переводчик и журналист Лев Рубинштейн, коллега и друг Владимира Вайнштока. В 1950-е годы Рубинштейн и Вайншток печатались под совместным псевдонимом «Владимир Владимиров».
— Для советского проката были продублированы не только роли, исполненные кубинскими актерами. Роль Кассия Колхауна из-за сильного эстонского акцента Аарне Юкскюлы, сыгравшего этого персонажа, была озвучена Алексеем Консовским, а Морис Джеральд и Генри Пойндекстер говорят голосами Эдуарда Изотова и Алексея Золотницкого соответственно.
— Советская лента 1973 года — не первая экранизация романа «Всадник без головы» (The Headless Horseman; A Strange Tale of Texas). В 1960 году фильм по этой книге был снят в Мексике, в прокате он вышел под названием «Последний мексиканец» (El ultimo mexicano).

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector