Петербург в мертвых душах гоголя

«Вишь, куды метит, подлец!» — подумал Чичиков и тут же произнес с самым хладнокровным видом:

— Как вы себе хотите, я покупаю не для какой-либо надобности, как вы думаете, а так, по наклонности собственных мыслей. Два с полтиною не хотите — прощайте!

«Его не собьешь, неподатлив!» — подумал Собакевич.

— Ну, бог с вами, давайте по тридцати и берите их себе!

— Нет, я вижу, вы не хотите продать, прощайте!

— Позвольте, позвольте! — сказал Собакевич, не выпуская его руки и наступив ему на ногу, ибо герой наш позабыл поберечься, в наказанье за что должен был зашипеть и подскочить на одной ноге.

— Прошу прощенья! я, кажется, вас побеспокоил. Пожалуйте, садитесь сюда! Прошу! — Здесь он усадил его в кресла с некоторою даже ловкостию, как такой медведь, который уже побывал в руках, умеет и перевертываться, и делать разные штуки на вопросы: «А покажи, Миша, как бабы парятся» или: «А как, Миша, малые ребята горох крадут?»

— Право, я напрасно время трачу, мне нужно спешить.

— Посидите одну минуточку, я вам сейчас скажу одно приятное для вас слово. — Тут Собакевич подсел поближе и сказал ему тихо на ухо, как будто секрет: — Хотите угол?

— То есть двадцать пять рублей? Ни, ни, ни, даже четверти угла не дам, копейки не прибавлю.

Собакевич замолчал. Чичиков тоже замолчал. Минуты две длилось молчание. Багратион с орлиным носом глядел со стены чрезвычайно внимательно на эту покупку.

— Какая ж ваша будет последняя цена? — сказал наконец Собакевич.

— Право у вас душа человеческая все равно что пареная репа. Уж хоть по три рубли дайте!

— Ну, нечего с вами делать, извольте! Убыток, да нрав такой собачий: не могу не доставить удовольствия ближнему. Ведь, я чай, нужно и купчую совершить, чтоб все было в порядке.

— Ну вот то-то же, нужно будет ехать в город.

Так совершилось дело. Оба решили, что завтра же быть в городе и управиться с купчей крепостью. Чичиков попросил списочка крестьян. Собакевич согласился охотно и тут же, подошед к бюро, собственноручно принялся выписывать всех не только поименно, но даже с означением похвальных качеств.

А Чичиков от нечего делать занялся, находясь позади рассматриваньем всего просторного его оклада. Как взглянул он на его спину, широкую, как у вятских приземистых лошадей, и на ноги его, походившие на чугунные тумбы, которые ставят на тротуарах, не мог не воскликнуть внутренно:»Эк наградил-то тебя бог! вот уж точно, как говорят, неладно скроен, да крепко сшит. Родился ли ты уж так медведем, или омедведила тебя захолустная жизнь, хлебные посевы, возня с мужиками, и ты чрез них сделался то, что называют человек-кулак? Но нет: я думаю, ты все был бы тот же, хотя бы даже воспитали тебя по моде, пустили бы в ход и жил бы ты в Петербурге, а не в захолустье. Вся разница в том, что теперь ты упишешь полбараньего бока с кашей, закусивши ватрушкою в тарелку, а тогда бы ты ел какие-нибудь котлетки с трюфелями. Да вот теперь у тебя под властью мужики: ты с ними в ладу и, конечно, их не обидишь, потому что они твои, тебе же будет хуже; а тогда бы у тебя были чиновники, которых бы ты сильно пощелкивал, смекнувши, что они не твои же крепостные, или грабил бы ты казну! Нет, кто уж кулак, тому не разогнуться в ладонь! А разогни кулаку один или два пальца, выдет еще хуже. Попробуй он слегка верхушек какой-нибудь науки, даст он знать потом, занявши место повиднее всем тем, которые в самом деле узнали какую-нибудь науку. Да еще, пожалуй, скажет потом: «Дай-ка себя покажу!» Да такое выдумает мудрое постановление, что многим придется солоно. Эх, если бы все кулаки. «

— Готова записка, — сказал Собакевич, оборотившись.

— Готова? Пожалуйте ее сюда! — Он пробежал ее глазами и подивился аккуратности и точности: не только было обстоятельно прописано ремесло, звание, лета и семейное состояние, но даже на полях находились особенные отметки насчет поведения, трезвости, — словом, любо было глядеть.

— Теперь пожалуйте же задаточек, — сказал Собакевич.

— К чему же вам задаточек? Вы получите в городе за одним разом все деньги.

— Все, знаете, так уж водится, — возразил Собакевич.

— Не знаю, как вам дать, я не взял с собою денег. Да, вот десять рублей есть.

— Что же десять! Дайте по крайней мере хоть пятьдесят!

Чичиков стал было отговариваться, что нет; но Собакевич так сказал утвердительно, что у него есть деньги, что он вынул еще бумажку, сказавши:

— Пожалуй, вот вам еще пятнадцать, итого двадцать. Пожалуйте только расписку.

— Да на что ж вам расписка?

— Все, знаете, лучше расписку. Не ровен час, все может случиться.

— Хорошо, дайте же сюда деньги!

— На что ж деньги? У меня вот они в руке! как только напишете расписку, в ту же минуту

— Да позвольте, как же мне писать расписку? прежде нужно видеть деньги.

Чичиков выпустил из рук бумажки Собакевичу, который, приблизившись к столу и накрывши их пальцами левой руки, другою написал на лоскутке бумаги, что задаток двадцать пять рублей государственными ассигнациями за проданные души получил сполна. Написавши записку, он пересмотрел еще раз ассигнации.

— Бумажка-то старенькая! — произнес он, рассматривая одну из них на свете, — немножко разорвана, ну да между приятелями нечего на это глядеть.

«Кулак, кулак! — подумал про себя Чичиков, — да еще и бестия в придачу!»

— А женского пола не хотите?

— Я бы недорого и взял. Для знакомства по рублику за штуку.

— Нет, в женском поле не нуждаюсь.

— Ну, когда не нуждаетесь, так нечего и говорить. На вкусы нет закона: кто любит попа, а кто попадью, говорит пословица.

— Еще я хотел вас попросить, чтобы эта сделка осталась между нами, — говорил Чичиков, прощаясь.

— Да уж само собою разумеется. Третьего сюда нечего мешать; что по искренности происходит между короткими друзьями, то должно остаться во взаимной их дружбе. Прощайте! Благодарю, что посетили; прошу и впредь не забывать: коли выберется свободный часик, приезжайте пообедать, время провести. Может быть, опять случится услужить чем-нибудь друг другу.

«Да, как бы не так! — думал про себя Чичиков, садясь. в бричку. — По два с полтиною содрал за мертвую душу, чертов кулак!»

Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.

— Подлец, до сих пор еще стоит! — проговорил он сквозь зубы и велел Селифану, поворотивши к крестьянским избам, отъехать таким образом, чтобы нельзя было видеть экипажа со стороны господского двора. Ему хотелось заехать к Плюшкину, у которого, по словам Собакевича, люди умирали, как мухи, но не хотелось, чтобы Собакевич знал про это. Когда бричка была уже на конце деревни, он подозвал к себе первого мужика, который, попавши где-то на дороге претолстое бревно, тащил его на плече, подобно неутомимому муравью, к себе в избу.

— Эй, борода! а как проехать отсюда к Плюшкину, так чтоб не мимо господского дома?

Мужик, казалось, затруднился сим вопросом.

— Что ж, не знаешь?

— Нет, барин, не знаю.

— Эх, ты! А и седым волосом еще подернуло! скрягу Плюшкина не знаешь, того, что плохо кормит людей?

— А! заплатанной, заплатанной! — вскрикнул мужик.

Было им прибавлено и существительное к слову «заплатанной», очень удачное, но неупотребительное в светском разговоре, а потому мы его пропустим. Впрочем, можно догадываться, что оно выражено было очень метко, потому что Чичиков, хотя мужик давно уже пропал из виду и много уехали вперед, однако ж все еще усмехался, сидя в бричке. Выражается сильно российский народ! и если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света. И как уж потом ни хитри и ни облагораживай свое прозвище, хоть заставь пишущих людишек выводить его за наемную плату от древнекняжеского рода, ничто не поможет: каркнет само за себя прозвище во все свое воронье горло и скажет ясно, откуда вылетела птица. Произнесенное метко, все равно что писанное, не вырубливается топором. А уж куды бывает метко все то, что вышло из глубины Руси, где нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких иных племен, а всь сам-самородок, живой и бойкий русский ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт на вечную носку, и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы, — одной чертой обрисован ты с ног до головы!

Как несметное множество церквей, монастырей с куполами, главами, крестами, рассыпано на святой, благочестивой Руси, так несметное множество племен, поколений, народов толпится, пестреет и мечется по лицу земли. И всякий народ, носящий в себе залог сил, полный творящих способностей души, своей яркой особенности и других даров нога, своеобразно отличился каждый своим собственным словом, которым, выражая какой ни есть предмет, отражает в выраженье его часть собственного своего характера. Сердцеведением и мудрым познаньем жизни отзовется слово британца; легким щеголем блеснет и разлетится недолговечное слово француза; затейливо придумает свое, не всякому доступное, умно-худощавое слово немец; но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово.

Прежде, давно, в лета моей юности, в лета невозвратно мелькнувшего моего детства, мне было весело подъезжать в первый раз к незнакомому месту: все равно, была ли то деревушка, бедный уездный городишка, село ли, слободка, — любопытного много открывал в нем детский любопытный взгляд. Всякое строение, все, что носило только на себе напечатленье какой-нибудь заметной особенности, — все останавливало меня и поражало. Каменный ли казенный дом, известной архитектуры с половиною фальшивых окон, один-одинешенек торчавший среди бревенчатой тесаной кучи одноэтажных мещанских обывательских домиков, круглый ли правильный купол, весь обитый листовым белым железом, вознесенный над выбеленною, как снег, новою церковью, рынок ли, франт ли уездный, попавшийся среди города, — ничто не ускользало от свежего тонкого вниманья, и, высунувши нос из походной телеги своей, я глядел и на невиданный дотоле покрой какого-нибудь сюртука, и на деревянные ящики с гвоздями, с серой, желтевшей вдали, с изюмом и мылом, мелькавшие из дверей овощной лавки вместе с банками высохших московских конфект, глядел и на шедшего в стороне пехотного офицера, занесенного бог знает из какой губернии на уездную скуку, и на купца, мелькнувшего в сибирке на беговых дрожках, и уносился мысленно за ними в бедную жизнь их. Уездный чиновник пройди мимо — я уже и задумывался: куда он идет, на вечер ли к какому-нибудь своему брату, или прямо к себе домой, чтобы, посидевши с полчаса на крыльце, пока не совсем еще сгустились сумерки, сесть за ранний ужин с матушкой, с женой, с сестрой жены и всей семьей, и о чем будет веден разговор у них в то время, когда дворовая девка в монистах или мальчик в толстой куртке принесет уже после супа сальную свечу в долговечном домашнем подсвечнике. Подъезжая к деревне какого-нибудь помещика, я любопытно смотрел на высокую узкую деревянную колокольню или широкую темную деревянную старую церковь. Заманчиво мелькали мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома, и я ждал нетерпеливо, пока разойдутся на обе стороны заступавшие его сады и он покажется весь с своею, тогда, увы! вовсе не пошлою, наружностью; и по нем старался я угадать, кто таков сам помещик, толст ли он, и сыновья ли у него, или целых шестеро дочерей с звонким девическим смехом, играми и вечною красавицей меньшею сестрицей, и черноглазы ли они, и весельчак ли он сам, или хмурен, как сентябрь в последних числах, глядит в календарь да говорит про скучную для юности рожь и пшеницу.

Петербург в мертвых душах гоголя

У нас проблема. Публикация не найдена , но она была здесь ранее!

Причины: публикация перенесена в архив (скорее всего) ИЛИ она была удалена автором.

СОВЕТ: воспользуйтесь поиском и уточните ее наличие!
. или напишите в Отдел поддержки пользователей с проблемой. Должны помочь!

Сочинение: Образ Петербурга в произведениях Гоголя Мертвые души , Ревизор , Ночь перед Рождеством , Шинель

Тема города является одной из основных тем в творчестве Гоголя. В его произведениях мы встречаем разные типы городов: столичный — Петербург — в «Шинели», «Мертвых душах», «Вечерах на хуторе близ Диканьки»; уездный в «Ревизоре», губернский в «Мертвых душах».

Для Гоголя не важен статус города, он показывает нам, что жизнь во всех русских городах одинакова, и не важно, Петербург ли это или губернский город N. Город для Гоголя — это странный, алогичный мир, лишенный всякого смысла. Жизнь города пуста и бессмысленна. Гоголь писал по поводу города в связи с поэмой «Мертвые души»: «Идея города. Возникающая до высшей степени. Пустота. Пустословие… Смерть поражает нетрогающийся мир. Еще сильнее между тем должна представиться читателем мертвая бесчувственность жизни». Особенно ясно эта идея выражена Гоголем в образе Петербурга, созданном в целом ряде его произведений. Для русской литературы XVIII—XIX веков тема Петербурга представлена как сложная проблема. Противоречия, с которыми были связаны возникновение и развитие Петербурга, послужили источником мифов о Петербурге. Существуют два противопоставленных друг другу мифа, и оба связаны с оценкой Петра как существа, наделенного сверхчеловеческой природой. В одном мифе Петр — Антихрист, исчадие ада, сатана, а в другом — он богоподобен, богоподобный царь-реформатор.

Отголоски этих мифов звучат во многих произведениях русской литературы, в том числе и в произведениях Н. В. Гоголя.

Проанализируем образ Петербурга в творчестве Н. В. Гоголя. В раннем романтическом произведении Гоголя «Ночь перед Рождеством» Петербург описан в духе народной сказки. Петербург предстает перед нами как красивый, сказочный город, где живет величественная и могущественная императрица. Кажется, что образ Петербурга основан на вере народа в доброго, справедливого царя. Но все-таки в образе Петербурга присутствуют некоторые признаки чего-то неестественного, которые получат дальнейшее развитие в более поздних произведениях Гоголя. В «Ночи…» Петербург еще не город ада, а фантастический город, чуждый Вакуле. Прилетевший на черте, видавший по дороге и колдунов, и колдуний, и нечистую силу, Вакула, попав в Петербург, очень удивляется. Для него Петербург — город, где могут сбыться все желания. Все для него необычно и ново: «… стук, гром, блеск; по обоим сторонам громоздятся четырехэтажные стены, стук копыт коня, звук колеса… домы росли… мосты дрожали; кареты летали, извозчики кричали». Здесь присутствуют мотивы беспорядочного движения, хаоса. Характерно, что черт себя чувствует в Петербурге вполне естественно.

В «Шинели» образ Петербурга создается при помощи описания грязных улиц, сырых дворов, убогих квартир, зловонных лестниц, «проникнутых насквозь тем спиртуозным запахом, который ест глаза», серых невзрачных домов, из окон которых выливаются помои. Стихия у Гоголя тоже играет важную роль в раскрытии образа Петербурга: зима продолжается чуть ли не круглый год, дует постоянный ветер, леденящий, фантастический, непрекращающийся холод сковывает все. У Гоголя субъективное ощущение превращается в объективную реальность, время как бы останавливается, и холод начинает восприниматься как непреходящее состояние Петербурга. Нечто подобное происходит и с ветром, который, «по петербургскому обычаю», дует сразу «со всех сторон». Мотив холода, как отмечает С. Г. Бочаров, легко переходит из физического мира в «нравственное пространство петербургских повестей». Происходит это и в самой «Шинели», где гибель героя среди холода и мрака бесконечной зимы соотносится с холодом бездушия, окружавшим его всю жизнь. Эта философия всеобщего равнодушия, безразличия к человеку, власть денег и чинов, царящие в Петербурге, превращают людей в «маленьких» и незаметных, обрекают их на серую жизнь и гибель. Петербург делает людей нравственными калеками, а потом убивает их. Для Гоголя Петербург — это город преступлений, насилия, тьмы, город ада, где человеческая жизнь совсем ничего не значит. Это город, похожий на страшный сон.

В описании Петербурга важную роль играют фантастика и гротеск Гоголя. Образ адского города достигается оживлением неодушевленных стихий: мороз, который продолжается почти год, ветер, который дует сразу с четырех сторон.

В «Мертвых душах», в «Повести о капитане Копейкине» Гоголь продолжает тему Петербурга, «маленького» человека, тему мести. Петербург предстает как город, в котором сосредоточено все человеческое зло. В рассказе полицмейстера мелькают детали, сближающие Петербург с библейским городом Вавилоном, погрязшим в грехах, разврате, обреченном на гибель. Ассоциации с вавилонским смешением языков может вызвать и нагромождение национальных обозначений в «Повести о капитане Копейкине»: «…чтобы не толкнуть локтем какую-нибудь Америку или Индию», «на тротуаре, видит, идет какая-то стройная англичанка…». Вполне четко образ Вавилона проступает во фразе: «… мосты там висят эдаким чертом… Семирамида, судырь, да и полно!» (висячие сады Семирамиды находились в Вавилоне).

Петербург в «Мертвых душах» — это негармоничный город, город дьявола. Гоголь продолжает тему искусственного города, построенного сатаной. В «Повести о капитане Копейкине» просматривается тема грядущего возмездия. Петербург не только приводит к гибели людей, но и делает из них преступников. Так, из капитана Копейкина, защитника отечества, отдавшего за него руку и ногу, Петербург сделал разбойника. Тема обиды и тема мщения — основные в «Повести…» и в «Шинели». Гоголь говорил, что мера мести всегда превышает меру нанесенной обиды.

В «Ревизоре» изображен уездный город, но и тут не обходится без Петербурга. В «Ревизоре» мы опять находим тему «маленького человека». Гоголь показывает, что Петербург полностью раздавил Хлестакова как личность, ослепил столичным блеском, сделал абсолютно пустым. Ведь Хлестакова принимали за ревизора только потому, что он из Петербурга. Петербург набрасывает тень на всю Россию. Казалось, жизнь в нем внешне кипит, но жизнь эта призрачна, это не деятельность, а пустая суета: много людей, которые все что-то делают, суетятся, бегают туда-сюда, непонятно, для чего все это.

Если в раннем творчестве Гоголя Петербург — это сказочный город, то в зрелом — это мрачный, страшный, непонятный, ненормальный город, давящий на личность и убивающий ее, город духовно мертвых людей.

Большой Бейсуг

Образ Петербурга в произведениях Н. В. Гоголя «Мертвые души», «Ревизор», «Ночь перед рождеством», «Шинель».

Тема города является одной из основных тем в творчестве Гоголя. В его произведениях мы встречаем разные типы городов: столичный — Петербург — в «Шинели», «Мертвых душах», «Вечерах на хуторе близ диканьки»; уездный в «Ревизоре», губернский в «Мертвых душах».

Для Гоголя не важен статус города, он показывает нам, что жизнь во всех русских городах одинакова, и не важно, Петербург ли это или губернский город N. Город для Гоголя — это странный, алогичный мир, лишенный всякого смысла. Жизнь города пуста и бессмысленна. Гоголь писал по поводу города в связи с поэмой «Мертвые души»: «Идея города. Возникающая до высшей степени. Пустота. Пустословие. Смерть поражает нетрогающийся мир. Еще сильнее между тем должна представиться читателем мертвая бесчувственность жизни. Особенно ясно эта идея выражена Гоголем в образе Петербурга, созданном в целом ряде его произведений. Для русской литературы XVIII — XIX веков тема Петербурга представлена как сложная проблема. Противоречия, с которыми были связаны возникновение и развитие Петербурга, послужили источником мифов о Петербурге. Существуют два противопоставленных друг другу мифа, и оба связаны с оценкой Петра как существа, наделенного сверхчеловеческой природой. В одном мифе Петр — Антихрист, исчадие ада, сатана, а в другом — он богоподобен, богоподобный царь-реформатор.

Отголоски этих мифов звучат во многих произведениях русской литературы, в том числе и в произведениях Н. В. Гоголя.

Проанализируем образ Петербурга в творчестве Н. В. Гоголя. В раннем романтическом произведении Гоголя «Ночь перед Рождеством» Петербург описан в духе народной сказки. Петербург предстает перед нами как красивый, сказочный город, где живет величественная и могущественная императрица. Кажутся, что образ Петербурга основан на вере народа в доброго, справедливого царя. Но все-таки в образе Петербурга присутствуют некоторые признаки чего-то неестественного, которые получат дальнейшее развитие в более поздних произведениях Гоголя. В «Ночи. » Петербург еще не город ада, а фантастический город, чуждый Вакуле. Прилетевший на черте, видавший по дороге и колдунов, и колдуний, и нечистую силу, Вакула, попав в Петербург, очень удивляется. Для него Петербург — город, где могут сбыться все желания. Все для него необычно и ново: «. стук, гром, блеск; по обоим сторонам громоздятся четырехэтажные стены, стук копыт коня, звук колеса. домы росли. мосты дрожали; кареты летали, извозчики кричали». Здесь присутствуют мотивы беспорядочного движения, хаоса. Характерно, что черт себя чувствует в Петербурге вполне естественно.

В «Шинели» образ Петербурга создается при помощи описания грязных улиц, сырых дворов, убогих квартир, зловонных лестниц, «проникнутых насквозь тем «спиртуозным запахом, который ест глаза», серых невзрачных домов, из окон которых выливаются помои. Стихия у Гоголя тоже играет важную роль в раскрытии образа Петербурга: зима продолжается чуть ли не круглый год, дует постоянный ветер, леденящий, фантастический, непрекращающийся холод сковывает все. У Гоголя субъективное ощущение превращается в объективную реальность, время как бы останавливается, и холод начинает восприниматься как непреходящее состояние Петербурга. Нечто подобное происходит и с ветром, который, «по петербургскому обычаю», дует сразу «со всех сторон». Мотив холода, как отмечает С. Г. Бочаров, легко переходит из физического мира в «нравственное пространство петербургских повестей». Происходит это и в самой «Шинели», где гибель героя среди холода и мрака бесконечной зимы соотносится с холодом бездушия, окружавшим его всю жизнь. Эта философия всеобщего равнодушия, безразличия к человеку, власть денег и чинов, царящие в Петербурге, превращают людей в «маленьких» и незаметных, обрекают их на серую жизнь и гибель. Петербург делает людей нравственными калеками, а потом убивает их. Для Гоголя Петербург — это город преступлений, насилия, тьмы, город ада, где человеческая жизнь совсем ничего не значит. Это город, похожий на страшный сон.

В описании Петербурга важную роль играют фантастика и гротеск Гоголя. Образ адского города достигается оживлением неодушевленных стихий: мороз, который продолжается почти год, ветер, который дует сразу с четырех сторон.

В «Мертвых душах», в «Повести о капитане Копейкине» Гоголь продолжает тему Петербурга, «маленького» человека, тему мести. Петербург предстает как город, в котором сосредоточено все человеческое зло. В рассказе полицмейстера мелькают детали, сближающие Петербург с библейским городом Вавилоном, погрязшим в грехах, разврате, обреченном на гибель. Ассоциации с вавилонским смешением языков может вызвать и нагромождение национальных обозначений в «Повести о капитане Копейкине»: «. чтобы не толкнуть локтем какую-нибудь Америку или Индию», «на тротуаре, видит, идет какая-то стройная англичанка. ». Вполне четко образ Вавилона проступает во фразе: «. мосты там висят эдаким чертом. Семирамида, судырь, да и полно!» (висячие сады Семирамиды находились в Вавилоне).

Петербург в «Мертвых душах» — это негармоничный город, город дьявола. Гоголь продолжает тему искусственного города, построенного сатаной. В «Повести о капитане Копейкине» просматривается тема грядущего возмездия. Петербург не только приводит к гибели людей, но и делает из них преступников. Так, из капитана Копейкина, защитника отечества, отдавшего за него руку и ногу, Петербург сделал разбойника. Тема обиды и тема мщения основные в «Повести. » и в «Шинели». Гоголь говорил, что мера мести всегда превышает меру нанесенной обиды.

В «Ревизоре» изображен уездный город, но и тут не обходится без Петербурга. В «Ревизоре» мы опять находим тему «маленького человека». Гоголь показывает, что Петербург полностью раздавил Хлестакова как личность, ослепил столичным блеском, сделал абсолютно пустым. Ведь Хлестакова принимали за ревизора только потому, что он из Петербурга. Петербург набрасывает тень на всю Россию. Казалось, жизнь в нем внешне кипит, но жизнь эта призрачна, это не деятельность, а пустая суета: много людей, которые все что-то делают, суетятся, бегают туда-сюда, непонятно, для чего все это.

Если в раннем творчестве Гоголя Петербург — это сказочный город, то в зрелом — это мрачный, страшный, непонятный, ненормальный город, давящий на личность и убивающий ее, город духовно мертвых людей.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector
Название: Образ Петербурга в произведениях Гоголя Мертвые души , Ревизор , Ночь перед Рождеством , Шинель
Раздел: Сочинения по литературе и русскому языку
Тип: сочинение Добавлен 07:59:40 16 февраля 2011 Похожие работы
Просмотров: 544 Комментариев: 10 Оценило: 1 человек Средний балл: 2 Оценка: неизвестно Скачать