Переписка Бориса Пастернака

Слово «рок» она всегда писала с большой буквы: как свое имя — Марина. Так, словно Марина и Рок — одно слово. Рок и — Марина Цветаева.

При жизни ее печатали мало. В Праге — журнал «Воля России», в Париже — журнал «Современные записки» и газета «Последние новости». Эти периодические издания были чуть ли не единственной ее опорой. Однако.

Она знала, что в грядущем будут знать лишь великую поэтессу Цветаеву и пророчила себе славу. Еще в 1913 году, в Коктебеле, она написала такие строки:

. Моим стихам, как драгоценным винам,

Настанет свой черед.

В ее словах вообще было что-то демоническое, приводящее в трепет, роковое, как нож гильотины:

Ночь, черна -черным!

Мир на сей и твой —

Больше не запачкаю

Вспоминая о своих встречах с Цветаевой, Арсений Тарковский писал:

«Она была страшно несчастная, многие ее боялись. Я тоже — немного. Ведь она была чуть-чуть чернокнижницей».

Чернокнижницей! Все равно, что ведьмой: и тех и других когда-то сжигали на кострах. За колдовство. За пророчества.

Трудно сказать, как бы отнеслась Церковь (например, в XV-м веке) к ее стихам, многие из которых действительно можно считать пророческими.

Но была одна история в жизни поэтессы достойная костра «святой инквизиции». Необыкновенная, сказочная, не допускающая земных формул история ее любви к поэтам Райнеру Мария Рильке и Борису Леонидовичу Пастернаку.

Все трое — они знали друг друга практически лишь по письмам и стихам.

Эта история любви началась в 1922 году, когда Пастернак прочел только что изданный Госиздатом сборник ее стихов под названием «Версты».

Коли милым назову — не соскучишься

Богородицей слыву — троеручицей.

«Меня сразу покорило лирическое могущество Цветаевской формы кровно пережитой, не слабогрудой, круто сжатой и сгущенной, на запыхивающейся на отдельных строчках. Какая-то близость скрывалась за этими особенностями. » — напишет в своих воспоминаниях Борис Пастернак много лет спустя.

Цветаева жила теперь в Праге. Она эмигрировала не по политическим мотивам, но оставила любимую Россию из-за своего мужа — бывшего белогвардейца Сергея Эфрона, который, после долгого молчания, в 22 году наконец прислал ей письмо в Москву и сообщил свой адрес в Чехии.

Сраженный словом Пастернак написал Цветаевой воодушевленное письмо. Затем выслал в Прагу сборник «Темы и вариации».

Повелевай, пока на взмах

Платка — пока ты госпожа

Пока — покамест мы впотьмах,

Покамест не угас пожар.

. Цветаева, быть может только из деликатности, попробовала вникнуть в его стихи. Прочла. И — «. обожглась, обожглась и загорелась, и сна нет и дня нет. Только Вы, Вы один. » —

писала она в ответ.

Так завязалась их многолетняя переписка.

Это через тридцать с лишним лет Бориса Пастернака будут знать во всем мире, как выдающегося русского поэта и «продолжателя благородных традиций великой русской прозы»; лишь в 1958 году весь мир прочтет его роман о Юрии Живаго, за который автор будет удостоен Нобелевской премии и. анафемы на родине. А тогда — в 20-х годах — поэт Борис Леонидович Пастернак был мало кому известен.

Но Цветаева видела его будущее.

Так кто же она? Ясновидящая? Прорицательница?

«. (Кстати: внезапное озарение: Вы будете очень старым, Вам предстоит долгое восхождение,- пишет она в письме Пастернаку,- постарайтесь не воткнуть Регенту палки в колесо!). А знаете, Пастернак, Вам нужно писать большую вещь. Это будет Ваша вторая жизнь, первая жизнь, единственная жизнь.»

Вот она — «палка в колесо Регенту» — роман «Доктор Живаго»!

Цветаева обращалась к нему в своих письмах на «вы» и не иначе, как — Пастернак: Он тоже не смел сказать ей «ты» до самой весны 1926 года.

В одном из писем своему другу Роману Гулю, Марина Цветаева написала, что ее сын Георгий или, как она его звала — Мур родился от Пастернака.

А ведь они встречались друг с другом лишь мимолетно: еще в Москве, на поэтических вечерах, и сказать, что до начала переписки они были знакомыми, — было бы преувеличением.

Настоящую поэзию (живопись, музыку — все гениальное) трудно, почти невозможно постичь сразу. Постичь, принять и полюбить с первого взгляда, с первого аккорда, с первой строчки.

«Цветаева не доходила до меня», —

будет вспоминать Пастернак.

А теперь. теперь он был в нее влюблен. Она ему снилась.

Он поехал в Прагу. Но Цветаевой там не застал.

Двумя годами позже они оба в одно и то же время приезжали в Берлин, но снова разминулись. Очевидно им было так суждено: знать друг друга лишь по письмам.

И вот настал 26-й год. Цветаева переехала жить во Францию.

Пастернак, после несостоявшихся встреч решил, что признается ей в любви. заочно.

Любимая — жуть! Когда любит поэт,

Влюбляется бог неприкаянный.

И хаос опять выползает на свет,

Как во времена ископаемых.

«Ты моя безусловность, — напишет он ей в конце марта 26-го года. — Сильнейшая любовь на которую я способен, только часть моего чувства к тебе. «

С этих пор они стали говорить друг другу «ты».

После этого признания, Пастернак еще с большим рвением торопился увидеться с ней. И спрашивал в письме: «Ехать мне к тебе сейчас или через год. «

Цветаева отказалась от этой встречи. Она любила его — как друга, как поэта, как человека — любила бесконечной любовью души — Психеи, но страшилась «всеобщей катастрофы» — любви Евы.

«Что бы мы стали делать с тобой в жизни?» — спросит она когда-то Пастернака. » Поехали бы к Рильке» — ответит он.

К Рильке. В Швейцарию.

Райнера Мария Рильке иногда называли поэтом-отшельником. Он жил в Швейцарских Альпах, в своем небольшом замке под названием Мюзо. Рядом с ним не было никого за исключением слуг, «высшее общество» Рильке не привлекало. Он уже разменял шестой десяток и был в Европе достаточно знаменит, чтобы позволить себе рай одиночества.

Что ж, стены «шате де Мюзо» были надежной защитой от суеты окружающего мира, и, казалось, никто, ни одна посторонняя душа в этот замок уже не проникнет.

Если Борис Пастернак был для Марины Цветаевой равным, то этого нельзя было сказать о Райнере Рильке, который существовал для нее в поднебесье — неким божеством, был наравне с Гете — Орфеем явившемся в Германии.

Пастернак тоже относился к Рильке, как к властелину поэтических тайн, как к гению. Еще студентом университета он делал попытки переводить на русский его стихи.

Отец Бориса — художник Леонид Осипович Пастернак был другом Рильке и вел с ним переписку. Однажды, в одном из писем немецкий поэт заметил, что стихи Бориса Пастернака достойны похвалы. Такое заявление знаменитости, не могло оставить равнодушным Пастернака и побудило написать письмо с искренним выражением любви и уважения к Рильке и его стихам.

В качестве обратного адреса Пастернак указал не только свою Москву, но и поселок Сен Жиль-сюр-Ви в Вандее, где в тот момент Цветаева отдыхала с детьми

В то время между СССР и Швейцарией не было почтовых отношений. Отправленное напрямую письмо могло попросту не дойти к адресату.

Но у Пастернака были и другие и, возможно, более весомые причины общаться с Рильке через Францию. Он давно таил надежду познакомиться с Рильке. И хотел поехать к нему в Швейцарию вместе с Мариной Цветаевой.

В 22-м году Пастернак «в конверте» преподнес Цветаевой себя. Теперь — в 26-м — «подарил» ей Рильке .

Рильке исполнил просьбу Пастернака без промедления и написал во Францию два письма русским поэту и поэтессе.

Узнал родственные души! Словно умел видеть через расстояния.

«Касаемся друг друга. Чем? Крылами

Издалека ведем свое родство.

Поэт — один. И тот, кто нес его,

Встречается с несущим временами».

Рильке — Рильке — Рильке. Цветаева давно мечтала познакомиться с ним. Но чтобы вот так, неожиданно, без ее участия, перед нею вдруг распахнулись ворота замка Мюзо?! Нет, это было выше и необыкновеннее любой мечты, заоблачнее любой сказки.

«Вы воплощенная поэзия. (. ) Вы — то, из чего рождается поэзия и что больше ее самой — Вас», — пишет она «самому любимому на земле и после земли (над землей)» — Райнеру Мария Рильке, и словно задыхается от счастья; и слова ее будто бы и не слова, но стихия.

. Но внезапно — ответ: «. если вдруг я перестану сообщать тебе, что со мной происходит, ты все равно должна писать мне. » Да как же так! Это просьба о покое? Деликатный отказ? Это — нелюбовь.

Durch alle Welten, durch alle Gegenden

Das ewige Paar der sich — Nie — Begegnenden

Через все миры, через все края — по концам дорог

Вечные двое, которые — никогда — не могут встретиться.

Это ее двустишие, обращенное к Рильке, могло прозвучать только на немецком.

Да нет же, она ошиблась! Он принял ее, всю — без остатка принял в свое одиночество и нежно благодарил ее за стихию:

«Марина, спасибо за мир!».

Да только не мог он ей открыть одну свою тайну. Страшную тайну. По-настоящему страшную: Рильке был неизлечимо болен — белокровием. И поэтому не всегда мог вовремя отвечать на ее письма

И все же ему удалось убедить Марину в своей любви: вместе с очередным письмом он прислал ей «Элегию»:

«Там, в мировой сердцевине, там, где ты любишь,

Нет переходящих мгновений (как я тебя понимаю,

женственный легкий цветок на бессмертном кусте,

Как растворяюсь я в воздухе этом вечернем, который

Скоро коснется тебя!)»

Ну, теперь она сделает все, чтобы с ним встретиться!

«Райнер, я люблю тебя и хочу к тебе».

Она решила что непременно поедет к нему. Вот только справится с житейской суетой и — к нему! Конечно же сама. Конечно же без Бориса. «Прошлое еще впереди. «

А тем временем шли и шли лавиной любви и ревности письма из Москвы.

. Любимая — жуть! Когда любит поэт.

Что она могла теперь ответить Пастернаку? Он ей не снился. Он оказался лишним, добавочным, не вписанным в окоем.

Отныне, в этом мире существовал только Рильке. Но когда же наконец она увидит его.

Минула весна. Закончилось лето.

Чтобы поехать к Рильке, нужны были деньги, но Марине приостановили выплату писательской стипендии.

Свидание откладывалось на более поздний срок — на осень, а может быть, на весну следующего года.

Рильке торопил ее:

«Весной? Мне это долго. Скорее! Скорее. «

Лишь в середине сентября она наконец-то вырвалась из Вандеи и переехала жить в пригород Парижа — Бельвю и тут же послала Рильке открытку:

Ты меня еще любишь?

Но Рильке этих слов не прочел.

. Вечные двое, которые -никогда — не могут встретиться.

Он уехал из замка Мюзо. В небольшое путешествие. И с начала октября почти два месяца жил в Сьере, в гостинице под названием. «Бельвю». Затем он вернулся в Валь-Монт, но не в Мюзо, а в клинику, где и скончался 30 декабря 1926 года от лейкемии.

«Прошлое еще впереди».

Она не совсем правильно цитировала стихи Рильке. Точнее было бы:

«Прошедшее еще впереди

И лежат в будущем трупы. «

Цветаева знала, что ей не суждено увидеть Рильке.

Потому что была. чернокнижницей?

» Я знаю себя: я бы не могла не целовать его рук, не могла бы целовать их(. ) Борис, п(отому) ч(то) все-таки еще этот свет, Борис! Борис! Как я знаю тот. По снам, по воздуху снов. «

Это была судьба со своей неизбежностью. Это был Рок — как клеймо!

В январе нового года, после долгого перерыва, Пастернак получил от Цветаевой письмо:

» Я тебя никогда не звала, теперь — время».

Марина приглашала его поехать вместе с ней в Лондон.

Нить Ариадны не могла , не должна была оборваться. Марина не хотела смиряться с Роком Ей нужен был кто-то, кто заменил бы Райнера, кто связал бы Ариаднину нить. Но ее Райнер, ее Борис были «не от мира сего» и не для мира.

«Я тебя никогда не звала. «

Обращаясь к Пастернаку, она звала Рильке.

И Пастернак понимал это.

Он не ответил на ее письмо и не поехал с ней в Лондон. Он все еще продолжал ее любить. Но, видимо, уже смирился с Роком, еще раз убедившись, насколько справедливыми бывают слова поэтов:

. Das ewige Paar der sish — Nie — Begegnenden.

. Вечные двое, которые -никогда — не могут встретиться.

Борис Пастернак

Бори́с Леони́дович Пастерна́к (29 января [10 февраля] 1890, — 30 мая 1960) — русский поэт, писатель, один из крупнейших поэтов XX века, лауреат Нобелевской премии по литературе (1958).

Будущий поэт родился в Москве в творческой еврейской семье. Родители Пастернака, отец — художник, академик Петербургской Академии художеств Леонид Осипович (Исаак Иосифович) Пастернак и мать — пианистка Розалия Исидоровна Пастернак (урождённая Кауфман, 1868—1939), переехали в Москву из Одессы в 1889 году, за год до его рождения. Борис появился на свет в доме на пересечении Оружейного переулка и Второй Тверской-Ямской улицы, где они поселились. Кроме старшего, Бориса, в семье Пастернак родились Александр (1893—1982), Жозефина (1900—1993) и Лидия (1902—1989).

Семья Пастернак поддерживала дружбу с известными художниками (И. И. Левитаном, М. В. Нестеровым, В. Д. Поленовым, С. Ивановым, Н. Н. Ге), в доме бывали музыканты и писатели. В 1900 году во время второго визита в Москву с семьёй Пастернак познакомился Райнер Рильке. В 13 лет, под влиянием композитора А. Н. Скрябина, Пастернак увлёкся музыкой, которой занимался в течение шести лет (сохранились две прелюдии и соната для фортепиано).

25 октября 1905 года попал под казачьи нагайки, когда на Мясницкой улице столкнулся с толпой митингующих, которую гнала конная полиция. Этот эпизод войдёт в книги Пастернака.

В 1900 году Пастернак не был принят в 5-ю московскую гимназию (ныне московская школа № 91[4]) из-за процентной нормы, но по предложению директора на следующий 1901 год поступил сразу во второй класс. С 1906 по 1908 год в пятой гимназии на два класса младше, чем Пастернак, в одном классе с братом Пастернака Шурой учился Владимир Маяковский.

В 1908 году, одновременно с подготовкой к выпускным экзаменам в гимназии, под руководством Ю. Д. Энгеля и Р. М. Глиэра готовился к экзамену по курсу композиторского факультета Московской консерватории. Пастернак окончил гимназию с золотой медалью и всеми высшими баллами, кроме закона Божьего, от которого был освобождён. На пути осознания своего предначертания не простым оказался выбор между музыкой и философией, между философией и поэзией. Пример родителей, добившихся высоких профессиональных успехов неустанным трудом, отозвался в Пастернаке стремлением во всём «дойти до самой сути, в работе, в поисках пути. ».

После ряда колебаний отказался от карьеры профессионального музыканта и композитора:

«Музыку, мир шестилетних трудов, надежд и тревог, я вырвал из себя, как расстаются с самым драгоценным».

В 1908 году поступил на юридический факультет Московского университета (в 1909 году перевелся на философское отделение историко-филологического факультета).

Летом 1912 года изучал философию в Марбургском университете в Германии у главы марбургской неокантианской школы проф. Германа Когена, который советовал Пастернаку продолжить карьеру философа в Германии. Тогда же сделал предложение Иде Высоцкой (дочери крупного чаеторговца Д. В. Высоцкого), но получил отказ, как описано в стихотворении «Марбург» и автобиографической повести «Охранная грамота». В 1912 году вместе с родителями и сёстрами посещает Венецию, что нашло отражение в его стихах того времени. Виделся в Германии с кузиной Ольгой Фрейденберг (дочерью литератора и изобретателя Моисея Филипповича Фрейденберга). С ней его связывала многолетняя дружба и переписка.

После поездки в Марбург Пастернак отказался и от того, чтобы в дальнейшем сосредоточиться на философских занятиях. В это же время он начинает входить в круги московских литераторов. Он участвовал во встречах кружка символистского издательства «Мусагет», затем в литературно-артистическом кружке Юлиана Анисимова и Веры Станевич, из которого выросла недолговечная постсимволистская группа «Лирика». С 1914 года Пастернак примыкал к содружеству футуристов «Центрифуга» (куда также входили другие бывшие участники «Лирики» — Николай Асеев и Сергей Бобров). В этом же году близко знакомится с другим футуристом — Владимиром Маяковским, чья личность и творчество оказали на него определённое влияние. Позже, в 1920-е годы, Пастернак поддерживал связи с группой Маяковского «ЛЕФ», но в целом после революции занимал независимую позицию, не входя ни в какие объединения.

Первые стихи Пастернака были опубликованы в 1913 году (коллективный сборник группы «Лирика»), первая книга — «Близнец в тучах» — в конце того же года (на обложке — 1914), воспринималась самим Пастернаком как незрелая. В 1928 году половина стихотворений «Близнеца в тучах» и три стихотворения из сборника группы «Лирика» были объединены Пастернаком в цикл «Начальная пора» и сильно переработаны (некоторые фактически переписаны полностью); остальные ранние опыты при жизни Пастернака не переиздавались. Тем не менее, именно после «Близнеца в тучах» Пастернак стал осознавать себя профессиональным литератором.

В 1916 году вышел сборник «Поверх барьеров». Зиму и весну 1916 года Пастернак провёл на Урале, под городом Александровском Пермской губернии, в посёлке Всеволодо-Вильва, приняв приглашение поработать в конторе управляющего Всеволодо-Вильвенскими химическими заводами Бориса Збарского помощником по деловой переписке и торгово-финансовой отчётности. Широко распространено мнение, что прообразом города Юрятина из «Доктора Живаго» является город Пермь. В этом же году поэт побывал на Березниковском содовом заводе на Каме. В письме к С. П. Боброву от 24 июня 1916 г. (на следующий день после отъезда из дома во Всеволодо-Вильве) Борис называет содовый завод «Любимов, Сольвэ и К» и поселок европейского образца при нём «маленькой промышленной Бельгией».

Родители Пастернака и его сёстры в 1921 году покидают советскую Россию по личному ходатайству А. В. Луначарского и обосновываются в Берлине. Начинается активная переписка Пастернака с ними и русскими эмиграционными кругами вообще, в частности, с Мариной Цветаевой. В 1926 году началась переписка с Р.-М. Рильке.

В 1922 году Пастернак женится на художнице Евгении Лурье, с которой проводит в гостях у родителей в Берлине вторую половину года и всю зиму 1922—1923 годов. В том же 1922 году выходит программная книга поэта «Сестра моя — жизнь», большинство стихотворений которой были написаны ещё летом 1917 года. В следующем 1923 году, 23 сентября, в семье Пастернаков рождается сын Евгений (скончался в 2012 году).

В 20-е годы созданы также сборник «Темы и вариации» (1923), роман в стихах «Спекторский» (1925), цикл «Высокая болезнь», поэмы «Девятьсот пятый год» и «Лейтенант Шмидт». В 1928 году Пастернак обращается к прозе. К 1930-му году он заканчивает автобиографические заметки «Охранная грамота», где излагаются его принципиальные взгляды на искусство и творчество.

На конец 20-х — начало 30-х годов приходится короткий период официального советского признания творчества Пастернака. Он принимает активное участие в деятельности Союза писателей СССР и в 1934 году выступает с речью на его первом съезде, на котором Н. И. Бухарин призывал официально назвать Пастернака лучшим поэтом Советского Союза. Его большой однотомник с 1933 по 1936 год ежегодно переиздаётся.

Познакомившись с Зинаидой Николаевной Нейгауз (в девичестве Еремеевой, 1897—1966), в то время женой пианиста Г. Г. Нейгауза, вместе с ней в 1931 году Пастернак предпринимает поездку в Грузию (см. ниже). Прервав первый брак, в 1932 году Пастернак женится на З. Н. Нейгауз. В том же году выходит его книга «Второе рождение» — попытка Пастернака влиться в дух того времени. В ночь на 1 января 1938 года у Пастернака и его второй жены рождается сын Леонид (будущий физик, ум. в 1976).

В 1935 году Пастернак участвует в работе проходящего в Париже Международного конгресса писателей в защиту мира, где с ним случается нервный срыв (последняя его поездка за границу). В 1935 году Пастернак заступился за мужа и сына Анны Ахматовой, освобожденных из тюрем после писем Сталину Пастернака и Ахматовой. В декабре 1935 года Пастернак шлет в подарок Сталину книгу переводов Грузинские лирики и в сопроводительном письме благодарит за «чудное молниеносное освобождение родных Ахматовой» и далее пишет:

«В заключение горячо благодарю Вас за Ваши недавние слова о Маяковском. Они отвечают моим собственным чувствам, я люблю его и написал об этом целую книгу. Но и косвенно Ваши строки о нём отозвались на мне спасительно. Последнее время меня под влиянием Запада страшно раздували, придавали преувеличенное значение (я даже от этого заболел): во мне стали подозревать серьёзную художественную силу. Теперь, после того, как Вы поставили Маяковского на первое место, с меня это подозрение снято, я с легким сердцем могу жить и работать по-прежнему, в скромной тишине, с неожиданностями и таинственностями, без которых я бы не любил жизни.»

В январе 1936 года Пастернак публикует два стихотворения, обращенные со словами восхищения к И. В. Сталину. Однако уже к середине 1936 года отношение властей к нему меняется — его упрекают не только в «отрешённости от жизни», но и в «мировоззрении, не соответствующем эпохе», и безоговорочно требуют тематической и идейной перестройки. Это приводит к первой длительной полосе отчуждения Пастернака от официальной литературы. По мере ослабевающего интереса к советской власти, стихи Пастернака приобретают более личный и трагический оттенок.

В 1937 году проявляет огромное гражданское мужество — отказывается подписать письмо с одобрением расстрела Тухачевского и других, демонстративно посещает дом репрессированного Пильняка.

В 1936 году поселяется на даче в Переделкино, где с перерывами проживёт до конца жизни.

1942—1943 годы провёл в эвакуации в Чистополе. Помогал денежно многим людям, в том числе дочери Марины Цветаевой — Ариадне Эфрон.

В 1943 году выходит книга стихотворений «На ранних поездах», включающая четыре цикла стихов предвоенного и военного времени.

В 1946 году Пастернак познакомился с О. В. Ивинской и она стала «музой» поэта. Он посвятил ей многие стихотворения. До самой смерти Пастернака их связывали близкие отношения.

В 1952 году у Пастернака произошёл первый инфаркт.

Пастернак умер от рака лёгкого 30 мая 1960 года в Переделкине. Сообщение о его смерти было напечатано только в «Литературной газете» (от 2 июня) и в газете «Литература и жизнь» (от 1 июня).

Переписка Бориса Пастернака

«У тебя есть все задатки быть тем, чем бы я хотел, чтобы ты был». Это из письма Бориса Пастернака 11-летнему сыну Жене. Теперь Евгений Борисович старше умершего в 70 лет отца, но по-прежнему для него он «папочка». Окончив с отличием Академию бронетанковых войск, сын поэта 12 лет прослужил в армии (не писарем при Генштабе, а танкистом под Читой), защитил диссертацию и. расстался с наукой и техникой, чтобы посвятить себя творчеству отца.

— Евгений Борисович, недавно одна за другой вышли две ваши документально-мемуарные книги об отце — поэте Борисе Пастернаке. До этого опубликованы воспоминания Зинаиды Николаевны Пастернак (Нейгауз), Ольги Ивинской, Зои Масленниковой, Александра Гладкова. Не могли бы вы оценить достоверность этих воспоминаний?

— Я не касаюсь ничьих воспоминаний. Но в отличие от названных вами книжек, а также от тех, которые мы с женой подготовили до этого: переписку Пастернака с моей тетушкой Ольгой Фрейденберг, тройную переписку Пастернака, Рильке и Цветаевой, мы выработали некий новый стиль. Он состоит в сочетании документального текста с текстом, идущим от нас как составителей. Это началось с того, что в переписку Б.П. с О.Ф. включены воспоминания Ольги Михайловны. Получается литературный текст, который можно читать. Нечто подобное с шестидесятниками прошлого века делал Корней Иванович Чуковский. «Существованья ткань сквозная» — это переписка моих родителей, в которую включены мои воспоминания. Сделать эту книжку было особенно трудно, потому что в ее основе — ранняя трагическая любовная история, первая любовь двух молодых людей, окончившаяся браком, созданием семьи, просуществовавшей всего 10 лет. Поэтому я долго не решался предать гласности эти письма и подумывал даже об их уничтожении как слишком личных, слишком близких. Но потом все больше и больше понимал, особенно читая перечисленные вами воспоминания, что без этой переписки представление о моих родителях, об их жизни, будет неполным, поскольку не отражено в других изданиях. Речь идет о конце двадцатых — начале тридцатых годов, когда отец, как и Маяковский, был на грани отчаяния и самоубийства. И в последней главе «Охранной грамоты» он писал не только о Маяковском. То есть впрямую он писал о Маяковском, но описывал свое тогдашнее состояние. Он выбрал путь второго рождения, а не смерти, но, повторяю, был близок к самоубийству.

— Старшее поколение хорошо помнит травлю Пастернака в «нобелевские дни» — в октябре-ноябре 1958 года. Вы, естественно, целиком были на стороне отца. Вы написали обо всем этом?

— Только что, в последнем номере «Континента», вышла наша с женой работа «В осаде». В ней дело Пастернака, которое виделось как некий политический скандал, представлено уже в полном трагизме, с привлечением документов из президентского и цековского архивов. Они помогают увидеть, что его просто душили насмерть, что это была репетиция того, что потом было сделано с Солженицыным. Отца вызывал Генеральный прокурор Руденко, его допрашивали и так далее. У нас любят проводить такие «командные маневры», учения, а потом реализовать какую-то операцию. Весной 1991-го, если вы помните, в Москву были введены войска — танки стояли на улицах, у многих проверяли документы. А потом был ГКЧП и все, связанное с ним. Но вернусь к воспоминаниям. Я почувствовал, что могу разрешить себе этот жанр, жанр очень личный, и сочетать его с перепиской моих родителей.

— Известный публицист Борис Парамонов, живущий на Западе, уверен, что Пастернака убили, что он был запрограммирован на 120 лет.

— Я могу привести только цифры. Брат Бориса Леонидовича, Александр Леонидович, дожил до 89 лет. Сестры прожили одна 87, другая 93. Отец был физически крепок, не позволял себе раскисать, бодро и быстро ходил, несмотря на хромоту, появившуюся в детстве в результате падения с лошади. Правая нога была на 2 сантиметра короче левой, которую он подгибал и выработал такую «побежку» — термин Корнея Ивановича Чуковского.

— В воспоминаниях Ольги Ивинской есть описание встречи Сталина с Пастернаком в 1924 году. Сталин вызвал Маяковского, Есенина и Пастернака. Беседовал с каждым в отдельности. Борис Леонидович, со слов Ивинской, так описал Сталина: «На меня из угла надвинулся маленький паукообразный человек». Вам не приходилось встречать подтверждения той беседы?

— Эта встреча не подтверждается. Я запрашивал всякие архивы. Правда, они могли проверить не очень обстоятельно.

— А Борис Леонидович не рассказывал вам об этой встрече?

— Папочка никогда не вспоминал при мне об этом. Он вспоминал только телефонный разговор со Сталиным в 1934 году о Мандельштаме, который Анна Андреевна Ахматова и Надежда Яковлевна Мандельштам записали, и записали точно.

— Интерпретация этого разговора есть и у Масленниковой, и у Вильмонта, который якобы при сем присутствовал.

— Я сильно в этом сомневаюсь, потому что Зинаида Николаевна в это время болела воспалением легких, полеживала, и хотя Николай Николаевич Вильмонт был братом жены Александра Леонидовича Пастернака, я думаю, он это присочинил. Кроме того, воспоминания о разговоре писались через 50 лет, так что если даже он и присутствовал, то вспомнил неточно. Конечно, «паукообразность» подкупает — сильный образ, но самый сильный образ, и он достоверен, вы найдете в воспоминаниях Александра Гладкова. Пастернак говорил о Сталине, как о гиганте дохристианской эры человечества. Это был языческий, восточный деспот с сильной криминальной окраской. Такой гениальный пахан, я бы сказал.

— Но страдал, говорят, когда жена застрелилась. И положил под стекло телеграмму соболезнования, посланную Пастернаком.

— Не знаю, лежала ли та телеграмма у него под стеклом, но написана она была сильно. Дело в том, что похоронная процессия Надежды Сергеевны Аллилуевой проходила под окнами нашей квартиры на Волхонке. И Сталин шел в шинели за гробом от Кремля до Новодевичьего кладбища. Пастернак видел это из окна. Сила той телеграммы в том, что, как говорил Пастернак, он впервые думал о Сталине как художник, то есть впервые увидел Сталина как трагическую фигуру.

— Кто были главные гонители Пастернака? Семичастный? Сурков? Направлял-то их серый кардинал Суслов.

— Главным был Марков Георгий Мокеевич, который делал доклад о Пастернаке на Президиуме правления писательской организации и требовал его изгнания. На общем собрании московских писателей письмо Пастернака зачитал Сергей Сергеевич Смирнов, который, кстати говоря, потом покаялся. Я его встретил и, не узнав, подал ему руку. Он как-то удивился, а позже Чуковскому говорил, что был очень рад. Я потом ему звонил, когда нас в 72-м году выселяли из Переделкино, и он очень помог: в тот раз не выселили. Выселили в 1984 году по методу — рояль на травку.

— Под музыку из американского фильма «Доктор Живаго» катались многие лучшие фигуристы мира, хотя сам фильм, на мой взгляд, так себе. Не было ли попыток наших, отечественных, кинематографистов поставить фильм по роману?

— НТВ собирается снимать телефильм.

— Самое большое на сегодняшний день собрание сочинений Пастернака — пятитомник. Делается ли что-нибудь в этом направлении?

— В Институте мировой литературы готовят первый том академического собрания сочинений Пастернака в 12 томах. Как и положено, там исследований будет, может быть, больше, чем самих сочинений.

— А почему вы, Евгений Борисович, сказали: «готовят»? Разве вы, старший научный сотрудник ИМЛИ, не принимаете в этом участия?

— Ведет эту работу замечательный ученый, академик Михаил Леонович Гаспаров, а я, действительно, принимаю участие.

— Вы работаете в академическом гуманитарном институте. А я помню времена, когда в расписании занятий факультета автоматики и телемеханики МЭИ стояло: «Старший преподаватель, к.т.н. Е.Б.Пастернак». Вы читали, кажется, теорию автоматического регулирования. Ваш брат Леня окончил физический факультет МГУ. Может быть, вопрос мой прозвучит наивно: почему дети блистательного лирика предпочли физику?

— Папочка считал, что в те времена, в которые мы жили, заниматься гуманитарной специальностью было бесчестно, пришлось бы лгать. Маяковский лгал и кончил трагически. Лучше не такая уж близкая тебе профессия, но — честная. Так мы с братом и поступили. Он, к сожалению, не дожил до наших дней — умер совсем молодым, в 38 лет, в 1976 году.

— Мне рассказывали, прямо за рулем автомобиля.

— Да, на углу Большой Никитской и Манежной площади. Машина остановилась на красный свет и дальше не тронулась.

— Простите меня, Евгений Борисович, что касаюсь боли. Мне кажется, что и жизнь Лени, и жизни Евгении Владимировны и Зинаиды Николаевны укоротила травля Хрущевым вашего отца.

— Еще бы! К тому же мой брат потерял отца, когда он был ему больше всего нужен, — в 22 года. Вся его бытность в университете, поиск работы под взглядом нашего отца прошли бы гораздо жизнерадостнее, сильнее, устойчивее, чем это получилось без него.

— Мне, как выпускнику МЭИ, хотелось бы вернуться к вашему преподаванию в нем. Мне кажется, тогда, в 1958 году, институт вел себя по отношению к вам достойно.

— Более того: один из тогдашних партийных трусов в коридоре административного корпуса убеждал меня сделать активные шаги, выступить с каким-то заявлением. Мимо нас как раз проходил Романов — секретарь парткома МЭИ и едва ли не член ЦК. И он, оглядев ту сцену, бросил моему визави: «Да оставьте вы его в покое! Что вы его мучаете?» Это потом, уже в 1974 году, когда из МЭИ ушел ректор Михаил Григорьевич Чиликин, личность незаурядная, меня из института выгнали за то, что я провожал за границу семью Солженицына.

— Евгений Борисович, хотелось бы знать о потомках вашего великого отца.

— У меня трое детей: Петр, Борис и Елизавета, и восемь внуков. А у Ленички была только одна дочь Леночка, которая вместе с моей невесткой Натальей Анисимовной Пастернак ведет дом-музей Пастернака в Переделкино. Петр — театральный художник, но для того, чтобы прокормить семью, ему приходится заниматься интерьерами артистических кафе и тому подобными делами. А Борис — главный архитектор Центра по изучению исторической застройки Москвы. Это — акционерное общество, без проекта которого никакое использование московских внутригородских участков невозможно. Но это теоретически. Посмотрите, пожалуйста, в окно. Видите архитектурное чудовище? Это культурный центр Галины Вишневской на Остоженке. На самом деле это большое доходное предприятие, там за сумасшедшие деньги продаются квартиры, а оперная студия занимает 2% всей площади. Организация сына не дала разрешения на это строительство, но правительство Москвы решило п0-своему.

— Ваша дочь, кажется, филолог?

— Она кандидат наук, занимается Боратынским, пишет статьи о Хомякове, а диссертацию защищала по Александру Первому как литературному герою.

— А кто такая Анна Пастернак, живущая в Англии и написавшая книжку о принцессе Диане?

— С этой так называемой писательницей семья Пастернаков считает неудобным быть знакомой, хотя она — наша родственница. Моему кузену — Чарльзу Пастернаку не повезло с женитьбой. И он с женой, родившей ему эту самую Анну, развелся. Книжка о принцессе Диане — настоящая желтая литература, принесшая Анне много денег, но мало чести.

— Что вас как сына и публикатора Бориса Пастернака огорчает?

— Многое. Вот, например, только что в Таллинне вышла книжка сына Юрия Михайловича Лотмана — Михаила Юрьевича. Он утверждает, что христианство Пастернака находится на грани сатанизма. Что за глупая фраза — не понимаю. Очевидно, он имел в виду то, что христианство моего отца, с его точки зрения, расходится с каноническим. Хотя и Патриарх Всея Руси Алексий II и покойный отец Александр Мень так не считают. Попадаются и другие ляпы. Современное литературоведение опирается на свободную трактовку текста и находит очень далекие аналогии. Книжку польского ученого Ежи Фарино о Пастернаке я читать не могу — такая она наукообразная. Это касается и книги Игоря Смирнова «Доктор Живаго» — роман тайн», в которой он нашел аналогии с картинами Рафаэля и тому подобное. Смирнов — хороший ученый, но я просил его не говорить: «Пастернак так хотел» или «Пастернак так думал», когда он излагает свои собственные мысли.

— Вы коснулись религиозных воззрений вашего отца. Я вспомнил в этой связи высказывание одного из героев романа «Доктор Живаго» — Михаила Гордона — о евреях. Оно, я бы сказал, близко к негативному. Не могли бы вы его пояснить?

— Могу. Мой отец, никогда не отрекавшийся от народа, к которому принадлежал, всю жизнь преодолевал племенную узость. Преодолевал настолько, что с полным правом считал себя русским писателем. В то время как люди, писавшие на идиш и которых он всегда жалел, были от него очень далеки. Их трагическая гибель в послевоенные годы глубоко его тронула, но когда они, будучи видными деятелями Союза писателей, упрекали Пастернака в том, что он пишет не на идиш, а на русском языке, это производило на него тяжкое впечатление. Примерно в таком же положении был и мой дед, Леонид Осипович Пастернак. Он считал себя русским художником, представителем импрессионизма в русской живописи. На мой взгляд, он недостаточно оценен в нашей стране, хотя множество его картин находится в Третьяковской галерее.

— Я помню, в середине семидесятых годов вышел прекрасный альбом Леонида Осиповича, называвшийся «Записи разных лет». Нельзя ли повторить тот альбом?

— Издательство «Советский художник», выпустившее тот альбом, хотело издать еще одну замечательную книгу: его переписку, тоже со многими иллюстрациями, но издательство перестало существовать, и я не могу найти других издателей. Остается неизданным и каталог картин художника, выставлявшихся в Пушкинском музее в 1990 году в связи со столетием Бориса Пастернака.

— Вы часто читаете стихотворения отца, записали даже это чтение на пластинку. Задам последний вопрос: какое из стихотворений Пастернака вам ближе всего?

— Конкретно сказать нельзя — это зависит от настроения, от моих занятий в тот момент, от многих факторов. Сейчас чаще всего ко мне приходят стихи из романа. Публика и у нас, и на Западе воспринимает эти стихи как высшее достижение поэта. Так считал и сам отец.

Переписка Бориса Пастернака

Пастернак Борис Леонидович (1890-1960)
Будущий поэт родился в Москве в интеллигентной еврейской семье. Родители Пастернака, отец — художник, академик Петербургской Академии художеств Леонид Осипович (Исаак Иосифович) Пастернак и мать — пианистка Розалия Исидоровна Пастернак (урождённая Райца Срулевна Кауфман, 1868—1939), переехали в Москву из Одессы в 1889 году, за год до его рождения. Кроме старшего, Бориса, в семье Пастернаков родились Александр (1893—1982), Жозефина (1900—1993) и Лидия (1902—1989).
Семья Пастернаков поддерживала дружбу с известными художниками (И. И. Левитаном, М. В. Нестеровым, В. Д. Поленовым, С. Ивановым, Н. Н. Ге), в доме бывали музыканты и писатели, в том числе Лев Толстой. В 1900 году Райнер Рильке познакомился с семьёй Пастернаков во время второго визита в Москву. В 13 лет, под влиянием композитора А. Н. Скрябина, Пастернак увлекся музыкой, которой занимался в течение шести лет (сохранились две написанные им сонаты для фортепиано).
В 1903 году при падении с лошади сломал ногу и из-за неправильного срастания (лёгкая хромота, которую Пастернак скрывал, осталась на всю жизнь) был освобождён от воинской повинности. В дальнейшем поэт уделял особое внимание этому эпизоду как пробудившему его творческие силы (он произошёл 6 (19) августа, в день
В 1900 году Пастернак не был принят в пятую гимназию (ныне московская школа № 91) из-за процентной нормы, но по предложению директора на следующий 1901 год поступил сразу во второй класс. С 1906 по 1908 год в пятой гимназии на два класса младше, чем Пастернак, в одном классе с братом Пастернака Шурой учился Владимир Маяковский. Пастернак окончил гимназию с золотой медалью и всеми высшими баллами, кроме закона Божьего, от которого был освобождён. После ряда колебаний отказался от карьеры профессионального музыканта и композитора. В 1908 году поступил на юридическое отделение историко-филологического факультета Московского университета (впоследствии перевелся на философское). Летом 1912 году изучал философию в Марбургском университете в Германии у главы марбургской неокантианской школы проф. Германа Когена. Тогда же сделал предложение Иде Высоцкой, но получил отказ, как описано в стихотворении «Марбург». В 1912 году вместе с родителями и сестрами посещает Венецию, что нашло отражение в его стихах того времени. Виделся в Германии с кузиной Ольгой Фрейденберг (дочерью литератора и изобретателя Моисея Филипповича Фрейденберга). С ней его связывала многолетняя дружба и переписка.
он начинает входить в круги московских литераторов.
близко знакомится с другим футуристом — Владимиром Маяковским, чья личность и творчество оказали на него определённое влияние. Позже, в 1920-е, Пастернак поддерживал связи с группой Маяковского «Леф», но в целом после революции занимал независимую позицию, не входя ни в какие объединения.
Первые стихи Пастернака были опубликованы в 1913 году , первая книга — «Близнец в тучах» воспринималась самим Пастернаком как незрелая.
Опасаясь возможного призыва в армию, зиму 1916 года Пастернак провёл на Урале, под городом Александровском Пермской губернии, приняв приглашение поработать в конторе управляющего Всеволодо-Вильвенскими химическими заводами Б. И. Збарского помощником по деловой переписке и торгово-финансовой отчётности
Родители Пастернака и его сёстры в 1921 году покидают советскую Россию по личному ходатайству А. В. Луначарского и обосновываются в Берлине. Начинается активная переписка Пастернака с ними и русскими эмиграционными кругами вообще, в частности, с Мариной Цветаевой, а через неё — с Р.-М. Рильке. В 1922 году Пастернак женится на художнице Евгении Лурье, с которой проводит в гостях у родителей в Берлине вторую половину года и всю зиму 1922-23 годов.

На конец 20-х — начало 30-х годов приходится короткий период официального советского признания творчества Пастернака. Он принимает активное участие в деятельности Союза писателей СССР и в 1934 году выступает с речью на его первом съезде, на котором Н. И. Бухарин призывал официально назвать Пастернака лучшим поэтом Советского Союза. Его большой однотомник с 1933 по 1936 год ежегодно переиздаётся.
В 1935 году Пастернак участвует в работе проходящего в Париже Международного конгресса писателей в защиту мира, где с ним случается нервный срыв
. В январе 1936 года Пастернак публикует два стихотворения, обращенные со словами восхищения к И. В. Сталину, однако уже к середине 1936 года отношение властей к нему меняется — его упрекают не только в «отрешённости от жизни», но и в «мировоззрении, не соответствующем эпохе», и безоговорочно требуют тематической и идейной перестройки. Это приводит к первой длительной полосе отчуждения Пастернака от официальной литературы. По мере ослабевающего интереса к советской власти, стихи Пастернака приобретают более личный и трагический оттенок. К концу 30-х он обращается к прозе и переводам, которые в 40-х годах становятся основным источником его заработка. В тот период Пастернаком создаются ставшие классическими переводы многих трагедий Шекспирa, «Фауста» Гёте, «Марии Стюарт» Ф. Шиллера.
В 1935 году Пастернак заступился за мужа и сына Ахматовой, которые были освобождены из тюрьмы после писем Сталину Пастернака и Ахматовой. В 1937 году проявляет огромное гражданское мужество — отказывается подписать письмо с одобрением расстрела Тухачевского и других, демонстративно посещает дом репрессированного Пильняка. 1942—1943 провёл в эвакуации в Чистополе. Помогал денежно многим людям, в том числе дочери Марины Цветаевой.
В 1952 году у Пастернака произошёл первый инфаркт, описанный в стихотворении «В больнице
«Доктор Живаго»
Роман «Доктор Живаго» создавался в течение десяти лет, с 1945 по 1955 год. Являясь, по оценке самого писателя, вершиной его творчества как прозаика, роман являет собой широкое полотно жизни российской интеллигенции на фоне драматического периода от начала столетия до Гражданской войны. Роман пронизан высокой поэтикой, сопровождён стихами главного героя — Юрия Андреевича Живаго. Во время написания романа Пастернак не раз менял его название. Роман мог называться «Мальчики и девочки», «Свеча горела», «Опыт русского Фауста», «Смерти нет». Роман, затрагивающий сокровенные вопросы человеческого существования — тайны жизни и смерти, вопросы истории, христианства, еврейства, был резко негативно встречен властями и официальной советской литературной средой, отвергнут к печати из-за неоднозначной позиции автора к октябрьскому перевороту и последующим изменениям в жизни страны. Так, например, Э. Г. Казакевич, прочитав роман, заявил: «Оказывается, судя по роману, Октябрьская революция — недоразумение и лучше было её не делать», К. М. Симонов, главный редактор «Нового мира», также отреагировал отказом : «Нельзя давать трибуну Пастернаку!». Публикация романа на Западе — сначала в Италии в 1957 году прокоммунистически настроенным издательством Фельтринелли, а потом в Великобритании, при посредничестве известного философа и дипломата сэра Исайи Берлина — привела к настоящей травле Пастернака в советской печати, исключению его из Союза писателей СССР, откровенным оскорблениям в его адрес со страниц советских газет, на собраниях трудящихся. Московская организация Союза Писателей СССР, вслед за Правлением Союза Писателей, требовали высылки Пастернака из Советского Союза и лишения его советского гражданства. Среди литераторов, требовавших высылки, были Л. И. Ошанин, А. И. Безыменский, Б. A. Слуцкий, С. A. Баруздин, Б. Н. Полевой и многие другие
Нобелевская премия
С 1946 по 1950 годы Пастернак ежегодно выдвигался на соискание Нобелевской премии по литературе. В 1958 году его кандидатура была предложена прошлогодним лауреатом Альбером Камю, и Пастернак стал вторым писателем из России (после И. A. Бунина), удостоенным этой награды.
Присуждение премии воспринималось советской пропагандой как повод усилить травлю (к примеру, «Литературная газета» 25 октября 1958 года писала: «Пастернак получил „тридцать сребреников“, для чего использована Нобелевская премия. Он награждён за то, что согласился исполнять роль наживки на ржавом крючке антисоветской пропаганды… Бесславный конец ждёт воскресшего Иуду, доктора Живаго, и его автора, уделом которого будет народное презрение.»). В писательской среде этот факт тоже был воспринят негативно. Вот что по поводу вручения премии сказал Сергей Смирнов:
«…что они ухитрились не заметить Толстого, Горького, Маяковского, Шолохова, но зато заметили Бунина. И только тогда, когда он стал эмигрантом, и только потому, что он стал эмигрантом и врагом советского народа».
По одной из версий премия всё же должна была достаться итальянскому писателю Альберто Моравиа, но, благодаря ЦРУ, досталась советскому писателю.
Несмотря на то, что премия была присуждена Пастернаку «За значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа», усилиями официальных советских властей она должна была надолго запомниться только как прочно связанная с романом «Доктор Живаго», антисоветская сущность которого постоянно выявлялась в то время агитаторами, литературными критиками, лекторами общества «Знание». На Пастернака было оказано и личное давление, которое, в конечном счёте, принудило его отказаться от премии. В телеграмме, посланной в адрес Шведской академии, Пастернак писал : «В силу того значения, которое получила присуждённая мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен от неё отказаться. Не сочтите за оскорбление мой добровольный отказ».
Джавахарлал Неру и Альбер Камю взяли на себя ходатайство за нового нобелевского лауреата Пастернака перед Никитой Сергеевичем Хрущевым, но всё оказалось тщетно, хотя, конечно, писатель не был ни расстрелян, ни посажен в тюрьму, что было бы невозможно в сталинское время.
Несмотря на исключение из Союза Писателей СССР, Пастернак продолжает оставаться членом Литфонда, получать гонорары, публиковаться. Из-за опубликованного на Западе стихотворения «Нобелевская премия» он был вызван к Генеральному прокурору СССР Р. А. Руденко в феврале 1959 года, где ему было предъявлено обвинение по статье 64 «Измена Родине», однако никаких последствий для него это событие не имело, возможно потому, что стихотворение было опубликовано без его разрешения.
обнаруженная вскоре болезнь (рак лёгких) в последние месяцы жизни приковывает его к постели.
Дмитрий Быков, биограф Пастернака, считает, что болезнь развилась на нервной почве во время травли, и возлагает на власти ответственность за смерть Бориса Леонидовича.
Пастернак умер от рака лёгких 30 мая 1960 в Переделкино. Сотни людей (среди них Н. Коржавин, Б. Ш. Окуджава, А. A. Вознесенский) пришли 2 июня 1960 года на его похороны, несмотря на опалу поэта. Александр Галич посвятил его смерти одну из своих песен.
Борис Пастернак был похоронен на Переделкинском кладбище, в то время это было небольшое скромное сельское кладбище. Автор памятника — скульптор Сара Лебедева. Однако памятник, сделанный ею, неоднократно осквернялся, и через некоторое время была установлена копия, точно такая же, сделанная ее учениками.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: