Пастернак март стихотворение

На всякой рожающей лежит тот же отблеск одиночества, оставленности, предоставленности себе самой. Мужчина до такой степени не у дел сейчас, в это существеннейшее из мгновений, точно его и в заводе не было и все как с неба свалилось. Женщина сама производит на свет свое потомство, сама забирается с ним на второй план существования, где тише, и куда без страха можно поставить люльку. Она сама в молчаливом смирении вскармливает и выращивает его.

Богоматерь просят: «Молися прилежно Сыну и Богу Твоему». Так может сказать каждая женщина. Ее бог в ребенке.»

Нечто сходное по сути можно видеть и в стихотворении «Гамлет» (1946). Мучительные раздумья Иисуса в Гефсиманском саду, в ночь перед судом и казнью, выступают здесь как выражение всеобщего закона духовной жизни: актер, поэт, человек вообще неизбежно встанет перед трудным выбором, который в конечном счете сделает он сам, на себя беря всю ответственность.

Еще кругом ночная мгла.
Еще так рано в мире,
Что звездам в небе нет числа,
И каждая, как день, светла,
И если бы земля могла,
Она бы Пасху проспала
Под чтение Псалтыри.

Еще кругом ночная мгла.
Такая рань на свете,
Что площадь вечностью легла
От перекрестка до угла,
И до рассвета и тепла

Еще тысячелетье.
Еще земля голым-гола.
И ей ночами не в чем
Раскачивать колокола
И вторить с воли певчим.

И со Страстного четверга
Вплоть до Страстной субботы
Вода буравит берега
И вьет водовороты.

И лес раздет и непокрыт
И на Страстях Христовых,
Как строй молящихся, стоит
Толпой стволов сосновых.

А в городе, на небольшом
Пространстве, как на сходке,
Деревья смотрят нагишом
В церковные решетки.

И взгляд их ужасом объят.
Понятна их тревога.
Сады выходят из оград.
Колеблется земли уклад:
Они хоронят Бога.
И видят свет у царских врат,
И черный плат, и свечек ряд,
Заплаканные лица —
И вдруг навстречу крестный ход
Выходит с плащаницей,
И две березы у ворот
Должны посторониться.

И шествие обходит двор
По краю тротуара,
И вносит с улицы в притвор
Весну, весенний разговор,
И воздух с привкусом просфор
И вешнего угара.

И март разбрасывает снег
На паперти толпе калек,
Как будто вышел человек,
И вынес, и открыл ковчег,
И все до нитки роздал.

И пенье длится до зари,
И, нарыдавшись вдосталь,
Доходят тише изнутри
На пустыри под фонари
Псалтырь или Апостол.

Но в полночь смолкнут тварь и плоть,
Заслышав слух весенний,
Что только-только распогодь —
Смерть можно будет побороть
Усильем Воскресенья.

Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было Младенцу в вертепе
На склоне холма.

Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями теплая дымка плыла.

Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.

Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звезд.

А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.

Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.

Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.

Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.

За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.

И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали все пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все елки на свете, все сны детворы.

Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Все великолепье цветной мишуры.
. Все злей и свирепей дул ветер из степи.
. Все яблоки, все золотые шары.

Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.

— Пойдемте со всеми, поклонимся чуду, —
Сказали они, запахнув кожухи.

От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.

Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Все время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.

По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.

У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
—А кто вы такие? — спросила Мария.
— Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
— Всем вместе нельзя. Подождите у входа.

Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.

Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звезды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.

Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.

Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.

Вдруг кто-то в потемках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на Деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.

Чуть ночь, мой демон тут как тут,
За прошлое моя расплата.
Придут и сердце мне сосут
Воспоминания разврата,
Когда, раба мужских причуд,
Была я дурой бесноватой
И улицей был мой приют.

Осталось несколько минут,
И тишь наступит гробовая.
Но, раньше чем они пройдут,
Я жизнь свою, дойдя до края,
Как алавастровый сосуд
Перед тобою разбиваю.

О, где бы я теперь была,
Учитель мой и мой Спаситель,
Когда б ночами у стола
Меня бы вечность на ждала,
Как новый, в сети ремесла
Мной завлеченный посетитель.

Но объясни, что значит грех,
И смерть, и ад, и пламень серный,
Когда я на глазах у всех
С тобой, как с деревом побег,
Срослась в своей тоске безмерной.

Когда твои стопы, Исус,
Оперши о свои колени,
Я, может, обнимать учусь
Креста четырехгранный брус
И, чувств лишаясь, к телу рвусь,
Тебя готовя к погребенью.

У людей пред праздником уборка.
В стороне от этой толчеи
Обмываю мирром из ведерка
Я стопы пречистые Твои.

Шарю и не нахожу сандалий.
Ничего не вижу из-за слез.
На глаза мне пеленой упали
Пряди распустившихся волос.

Ноги я Твои в подол уперла,
Их слезами облила, Исус,
Ниткой бус их обмотала с горла,
В волосы зарыла, как в бурнус.

Будущее вижу так подробно,
Словно Ты его остановил.
Я сейчас предсказывать способна
Вещим ясновиденьем сивилл.

Завтра упадет завеса в храме,
Мы в кружок собьемся в стороне,
И земля качнется под ногами
Может быть, из жалости ко мне.

Перестроятся ряды конвоя,
И начнется всадников разъезд
Словно в бурю смерч, над головою
Будет к небу рваться этот крест.

Брошусь на землю у ног распятья,
Обомру и закушу уста.
Слишком многим руки для объятья
Ты раскинешь по концам креста.

Для кого на свете столько шири,
Столько муки и такая мощь?
Есть ли столько душ и жизней в мире?
Столько поселений, рек и рощ?

Но пройдут такие трое суток
И столкнут в такую пустоту,
Что за этот страшный промежуток
Я до Воскресенья дорасту.

Мерцаньем звезд далеких безразлично
Был поворот дороги озарен.
Дорога шла вокруг горы Масличной,
Внизу под нею протекал Кедрон.

Лужайка обрывалась с половины.
За нею начинался Млечный Путь.
Седые серебристые маслины
Пытались вдаль по воздуху шагнуть.

В конце был чей-то сад, надел земельный.
Учеников оставив за стеной,
Он им сказал: «Душа скорбит смертельно,
Побудьте здесь и бодрствуйте со мной».

Он отказался без противоборства,
Как от вещей, полученных взаймы,
От всемогущества и чудотворства,
И был теперь, как смертные, как мы.

Ночная даль теперь казалась краем
Уничтоженья и небытия.
Простор вселенной был необитаем,
И только сад был местом для житья.

И, глядя в эти черные провалы,
Пустые, без начала и конца,
Чтоб эта чаша смерти миновала,
В поту кровавом Он молил Отца.

Смягчив молитвой смертную истому,
Он вышел за ограду.
На земле Ученики, осиленные дремой,
Валялись в придорожном ковыле.

Он разбудил их: «Вас Господь сподобил
Жить в дни мои, вы ж разлеглись, как пласт.
Час Сына Человеческого пробил.
Он в руки грешников себя предаст».

И лишь сказал, неведомо откуда
Толпа рабов и скопище бродяг,
Огни, мечи и впереди —
Иуда С предательским лобзаньем на устах.

Петр дал мечом отпор головорезам
И ухо одному из них отсек.
Но слышит: «Спор нельзя решать железом,
Вложи свой меч на место, человек.

Неужто тьмы крылатых легионов
Отец не снарядил бы Мне сюда?
И волоска тогда на Мне не тронув,
Враги рассеялись бы без следа.

Но книга жизни подошла к странице,
Которая дороже всех святынь.
Сейчас должно написанное сбыться,
Пускай же сбудется оно. Аминь.

Ты видишь, ход веков подобен притче
И может загореться на ходу.
Во имя страшного ее величья
Я в добровольных муках в гроб сойду.

Я в гроб сойду и в третий день восстану,
И, как сплавляют по реке плоты,
Ко Мне на суд, как баржи каравана,
Столетья поплывут из темноты».

Гамлет. Написано в 1946, впервые опубликовано в 1957 г. (в составе опубликованного за рубежом романа «Доктор Живаго»). Стихотворение относится ко времени, когда Пастернак писал «Заметки к переводам шекспировских драм». По поводу переведенной им в 1941 г. трагедии «Гамлет» поэт говорит, что это — «драма высокого жребия, заповедованного подвига, вверенного предназначения».

«Авва Отче» — приблизительно «Любимый и высокочтимый Отец»: «Авва» — обращение к отцу, к главе семьи, выражающее высшую степень любви, доверия, покорности. Это обращение Иисуса к Отцу Небесному приведено только в одном Евангелии — от Марка (XIV, 36).

«. все тонет в фарисействе.» — Фарисеи — представители общественно-религиозного течения в Иудее II в. до н. э. — II в. н. э. В Евангелии часто именуются лицемерами. Фарисейство в переносном значении — лицемерие, ханжество.

На Страстной. Написано в 1946 — 1947 гг., впервые опубликовано в 1957 г. Страстная неделя — последняя неделя Великого поста перед Пасхой.

Псалтырь (Псалтирь) — Книга Ветхого Завета, содержащая псалмы.

Царские врата — в православном храме двустворчатая резная дверь в центральной части иконостаса.

Крестный ход — шествие духовенства и верующих с иконами и другими священными предметами, с пением молитв; проводится по церковным праздникам и в чрезвычайных обстоятельствах, в связи с общественными потрясениями, бедствиями, чтобы умилостивить Бога-

Плащаница — полотнище с изображением тела Иисуса после снятия Его с креста. В великую пятницу торжественно выносится из алтаря на середину храма.

Просфора — особая булочка круглой формы, в христианском обряде причащения (евхаристии) служащая символом тела Христова.

Паперть — площадка перед входом в христианский храм, к которой обычно ведут несколько ступеней.

Ковчег — в христианстве общее название предметов церковного обихода, служащих вместилищем культовых реликвий.

Апостол — здесь название древней богослужебной книги, содержащей тексты Нового Завета (кроме четырех Евангелий), которые читаются во время богослужения.

Рождественская звезда. Написано около 1953 г., впервые опубликовано в 1957 г. Имеется в виду звезда, которая привела восточных мудрецов — звездочетов в Вифлеем — к месту рождения Спасителя (Евангелие от Луки, II;

Евангелие от Иоанна, I).

Вертеп — здесь пещерный хлев, в котором, по библейскому преданию, находились Богоматерь с новорожденным Младенцем из-за отсутствия мест на постоялых дворах.

Магдалина (I и II). Оба стихотворения написаны около 1953 г., впервые опубликованы в 1957 г. Их источник евангельские рассказы о Марии из галилейского города Магдалы (Евангелия от Матфея, XXVII, от Марка, XV, от Луки, VIII, от Иоанна, XIX), которая была исцелена Спасителем, стала верной Его ученицей и помощницей, присутствовала при казни и погребении Иисуса и первой увидела Его воскресшим.

Алавастровый сосуд — алебастровый.

Бурнус — плащ с капюшоном из белой шерстяной материи.

Сивиллы — легендарные предсказательницы, о которых рассказывают античные авторы.

Гефсиманский сад. Даты написания и публикации те же, что у предыдущих стихотворений. История ночи, проведенной Иисусом перед арестом, судом и казнью, рассказана во всех четырех Евангелиях, упоминалась многократно в первой части книги и в комментариях. События, о которых говорится в стихотворении, изложены ближе всего к Евангелию от Луки (XX).

Пастернак март стихотворение

По дому бродит привиденье.
Весь день шаги над головой.
На чердаке мелькают тени.
По дому бродит домовой.

Везде болтается некстати,
Мешается во все дела,
В халате крадется к кровати,
Срывает скатерть со стола.

Ног у порога не обтерши,
Вбегает в вихре сквозняка
И с занавеской, как с танцоршей,
Взвивается до потолка.

Кто этот баловник-невежа
И этот призрак и двойник?
Да это наш жилец приезжий,
Наш летний дачник отпускник.

На весь его недолгий роздых
Мы целый дом ему сдаем.
Июль с грозой, июльский воздух
Снял комнаты у нас внаем.

Июль, таскающий в одеже
Пух одуванчиков, лопух,
Июль, домой сквозь окна вхожий,
Все громко говорящий вслух.

Степной нечесаный растрепа,
Пропахший липой и травой,
Ботвой и запахом укропа,
Июльский воздух луговой.

Пастернаковский «Июль» – наиярчайший пример того, как поэт может «оживить», «материализовать», наделить человеческим обликом любое природное явление.

Стихотворение было написано в 1956 году. И особенным его делает невероятно живой образ озорного июльского ветра. Стихотворение будит в читателе не только слуховые (Июль, домой сквозь окна вхожий, все громко говорящий вслух) и зрительные образы( Растрепанный юный июль, танцующий с занавеской, как с партнершей). Кроме звуков и картинок перед нами проносятся запахи травы, липы, укропа, степные и луговые ароматы…

Что и говорить, когда нас явственно овевает ветерок сквозняка, прямо в нас летит пух одуванчиков, а рука тянется стряхнуть прилипший репейный ежик с одежды.

Автор не обманет нас нелестными эпитетами, которыми щедро сдобрил свое творение: нечесаный растрепа, баловник – невежа, болтающийся без дела… Сразу ясно, что это таинственное существо, не соблюдающее приличий и живущее так вольно, как только ему хочется, глубоко симпатично Пастернаку. Да, он просто в восторге от своего «жильца» — подвижного и своенравного, для которого нет никаких границ, преград, правил!

Какое удовольствие сдать дом такому неординарному гостю. И жаркий июльский воздух вытесняет не только автора с собственной дачи, но и по-хозяйски озорничает на всем пастернаковском стихотворном пространстве.

Совсем по-новому, взволнованно и пылко, вспоминаешь июльские деньки после прочтения стихотворения Пастернака «Июль».

Значение стихотворений Юрия Живаго в романе Б.Л. «Доктор Живаго»

Вчитываюсь в стихотворения Юрия Живаго в романе Пастернака «Доктор Живаго» и не перестаю восхищаться ими. Удивительно, что, живя в эпоху сильных социальных изменений, которые подчас были слишком жестокими и несправедливыми, герой романа сохраняет свою душу. На мой взгляд, как личность, Юрий Живаго больше всего раскрывается в своем творчестве, в своих стихотворениях.

Важно заметить, что герой, как человек нравственно и морально богатый, в своих произведениях затрагивает самые различные темы. Но все они, на мой взгляд, самым особым образом соединяются в понятии «жизнь». И она, жизнь, после прочтения стихотворений Живаго, начинает восприниматься как удивительное счастье, как божий дар.

Стихотворный цикл в романе открывается одним из самых известных стихотворений – «Гамлет». Я думаю, что это стихотворение носит глубокий философский смысл. В нем проявляется сознание неотвратимости крестного пути как залога бессмертия:

Гул затих. Я вышел на подмостки.

Прислонясь к дверному косяку,

Я ловлю в далеком отголоске,

Что случится на моем веку.

Лирический герой чувствует всю сложность своего существования и считает, что многое в его жизни неизбежно, предопределено:

Но продуман распорядок действий,

И не отвратим конец пути.

Я один, все тонет в фарисействе.

Жизнь прожить – не поле перейти.

Таким образом, данное стихотворение открывает цикл не только как яркая форма, которая требует особого внимания. «Гамлет» становится, по моему мнению, ключевым произведением цикла, которое раскрывает душевные порывы лирического героя и настраивает читателя на определенную волну настроения.

В композиционном плане все стихотворения цикла располагаются в определенном порядке, в зависимости от содержания. Вообще, цикл напоминает некий календарь, который начинает свой отсчет с весны, марта месяца:

Солнце греет до седьмого пота,

И бушует, одурев, овраг.

Как у дюжей божницы работа,

Дело у весны кипит в руках.

Создавая стихотворения от имени своего героя, Пастернак обрел новую свободу и глубину лирического самовыражения. Эти произведения лишены биографической узости, которая была свойственна ранней поэзии Пастернака. Поэт считал, что Юрий Живаго «должен будет представлять нечто среднее между мной, Блоком, Есениным и Маяковским». Все это, конечно же, позволило во многом расширить круг тем.

Это, в первую очередь, относится к стихотворениям евангельского цикла, которые написаны с точки зрения прямого свидетеля событий священной истории. Таковыми являются стихотворения, объединенные названием «Магдалина». В первом из них рассказывается о падшей женщине, которая только начинает понимать свою греховность:

Чуть ночь, мой демон тут как тут,

За прошлое моя расплата.

Придут и сердце мне сосут

Во втором стихотворении Магдалина выступает как провидица, которая знает будущее Иисуса:

Брошусь на землю у ног распятья,

Обомру и закушу уста.

Слишком многим руки для объятья

Ты раскинешь по концам креста.

Читая строки этого стихотворения, становишься невольным свидетелем этих событий: слишком реальна и жива созданная Юрием Живаго картина.

Также в стихотворном цикле Живаго затрагивается тема любви. Любовь для лирического героя – самое сильное и противоречивое чувство. Вчитываясь в строки стихотворений, чувствуешь какое-то непонятное и необъяснимое счастье:

Как будто бы железом,

Обмокнутым в сурьму,

Тебя вели нарезом

По сердцу моему.

Совершенно другое по эмоциональному состоянию стихотворение «Разлука», в котором лирический герой повествует об уходе любимой женщины:

С порога смотрит человек,

Не узнавая дома.

Ее отъезд был как побег.

Везде следы разгрома.

«Ее отъезд» разрушил все мечты героя. Именно оттого «следы разгрома» не только в мире окружающем, но и в душе лирического героя. И мы убеждаемся, что внутреннее страдание намного тяжелее:

И вот теперь отъезд,

Насильственный, быть может!

Разлука нас обоих съест,

Тоска с костями сгложет.

Таким образом, в стихотворениях Юрия Живаго нельзя выделить какую-нибудь доминирующую тему. Лирического героя интересует и волнует все, что является главными составляющими жизни любого человека.

0 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

/ Сочинения / Пастернак Б.Л. / Доктор Живаго / Значение стихотворений Юрия Живаго в романе Б.Л. «Доктор Живаго»

Смотрите также по произведению «Доктор Живаго»:

«Март» Б. Пастернак

Солнце греет до седьмого пота,
И бушует, одурев, овраг.
Как у дюжей скотницы работа,
Дело у весны кипит в руках.

Чахнет снег и болен малокровьем
В веточках бессильно синих жил.
Но дымится жизнь в хлеву коровьем,
И здоровьем пышут зубья вил.

Эти ночи, эти дни и ночи!
Дробь капелей к середине дня,
Кровельных сосулек худосочье,
Ручейков бессонных болтовня!

Настежь всё, конюшня и коровник.
Голуби в снегу клюют овес,
И всего живитель и виновник —
Пахнет свежим воздухом навоз.

Анализ стихотворения Пастернака «Март»

Пейзажная лирика Бориса Пастернака имеет ряд отличительных особенностей. Она носит но просто описательный характер, но и содержит в себе философские размышления. Исключения составляют лишь те произведения, которые поэт вынужден был создавать на заказ, выполняя требования партии о привнесении в культуру элемента доступности и простоты для восприятия. К таким заказным произведениям относится и стихотворение «Март», не лишенное, впрочем, иронии. Являясь коренным москвичом, Борис Пастернак сумел тонко передать сельский быт, но при этом вложил в произведение и тайный смысл, показав, что сельские люди готовы радоваться даже малому, в то время как для горожан мартовский пейзаж, изображенный автором, кажется диким и вульгарным.

Это стихотворение было написано в 1947 году, когда Советский Союз еще восстанавливался после военной разрухи. Тем не менее, жизнь города и села существенно разнилась. В московских магазинах уже отменили продуктовые карточки, начали работу театры и рестораны. А в российской глубинки люди по-прежнему работали за трудодни, радуясь, если к концу уборочной страды на семью колхоз выдавал хотя бы мешок зерна.
В том стихотворении поэт попытался взглянуть на мир глазами простого сельского труженика, которому нет никакого дела до красот природы. Март у него ассоциируется с солнцем, которое «греет до седьмого пота» и напоминает дюжую скотницу, у которой невпроворот работы. Действительно, если наступление весны городские жители воспринимают с радостью и надеждой на новую жизнь, то у крестьян в этот период каждый день – на все золота. Ведь от того, как поработаешь весной, зависит будущий урожай. К тому же, необходимо выполнять план по заготовкам мяса и молока, грабительский и непосильный. Поэтому с самого утра «дымится жизнь в хлеву коровьем, и здоровьем пышут зубья вил».

Март сквозь призму мировосприятия сельского жителя – это голуби, который возле конюшен и коровников «в снегу клюют овес». При этом аромат набухающих почек на деревьях и подснежников отходит на второй план, так как везде «пахнет свежим воздухом навоз». Подобная сельская романтика навевает далеко не самые оптимистичные мысли, так как поэт понимает – в эту пору крестьянам нет никакого дела до красот природы. Их жизнь подчиняется совершенно иным законам, которые трудно понять и принять горожанам. В итоге самая светлая и восхитительная пора года проходит для них под знаком каторжного труда во имя мифических идеалов.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: