Очерк о Лермонтове

(Глава VII)

Оценивая Лермонтова в своей пламенной и обширной статье, Белинский прекрасно понимал всю силу возникшего перед ним глубокого таланта. В двух-трех местах, небольшими фразами, он даже обмолвился тем взглядом на поэзию Лермонтова , который теперь, на расстоянии полувека, конечно, дается гораздо легче, в особенности после появления «Демона» , вовсе не разобранного Белинским. Так, Белинский между прочим заметил, что «произведения Лермонтова поражают читателя безотрадностью, безверием в жизнь и чувства человеческие, при жажде жизни и избытке чувства» (т. IV, стр. 285). Или, приведя стихотворение «И скучно и грустно» , Белинский восклицает: «Страшен этот глухой могильный голос нездешней муки. » (там же, стр. 312). Но эти намеки Белинского совершенно исчезают в другом его взгляде на поэта — чисто публицистическом. Здесь уже Белинский не преминул пожурить Лермонтова за то, что он в своей «Думе» назвал науку бесплодной: «Мы иссушили ум наукою бесплодной» — выражение, которое, с нашей точки зрения на поэта, вполне понятно (подобный же упрек, по недоразумению, был сделан Белинским и Баратынскому). Или, например, в другом месте: перед роковой, трагической развязкой песни о купце Калашникове Белинский, уже вполне по Гегелю, предается чувствам, на которые Лермонтов никогда и не думал рассчитывать, которых он всего меньше мог желать от своего читателя. Критик проповедует: «Да переменится же наша печаль на радость во имя победы общего над частным! Благословим непреклонные законы бытия и миродержавных судеб. » (т. IV, стр. 301). Мог ли когда-нибудь сниться подобный гимн умиления и чуть ли не благодарности перед «бурями рока» автору знаменитой и ужасной «Благодарности».

Многое можно было бы сказать о других произведениях Лермонтова, в особенности об «Измаил-Бее» и «Сашке», недостаточно известных и оцененных, о его языке в поэзии и прозе, о богатстве напевов, об особенном, так сказать веском, ритме его стиха, о ранних самостоятельных эпитетах, которыми он создавал новые образы, об источнике некоторых его риторических приемов, о неровности его творчества, о заимствованиях у Байрона и Пушкина , но о всем этом надо беседовать с книгою в руках, приводя цитаты, читая, перечитывая и подробно развивая свои положения, — да и все это увлекло бы нас в сторону от главного намерения: сделать одним штрихом более или менее цельный очерк поэтической индивидуальности Лермонтова. Эта индивидуальность всегда будет нам казаться загадочною, пока мы не заглянем в «святую святых» поэта, в ту потаенную глубину, где горел его священный огонь. Здесь мы пытались указать лишь на внутреннее озарение тех богатых реализмом творений, которые завещал нам Лермонтов. Подкладка его живых песен и ярких образов была нематериальная. Во всем, что он писал, чувствуется взор человека, высоко парящего «над грешною землей», человека, «не созданного для мира».

Излишне будет касаться вечного и бесплодного спора в публике: кто выше — Лермонтов или Пушкин? Их совсем нельзя сравнивать, как нельзя сравнивать сон и действительность, звездную ночь и яркий полдень. Лермонтов как поэт, явно недовольный жизнью, давно причислен к пессимистам. Но это пессимист совершенно особенный, существующий в единственном экземпляре. Глава пессимистов нашего века, Шопенгауэр, острым орудием своего ума исколол все радости человеческие, не оставил в природе человека живого местечка и с неумолимою логичностью доказал, что существо нашей породы таково, что ни при каких решительно условиях, ни на какой иной планете и ни в каком ином мире мы не можем быть счастливы; это пессимизм, не оставляющий никакой надежды, находящий свое последнее слово в отчаянии. Но не такое впечатление дает нам поэзия Лермонтова. В Лермонтове живут какие-то затаенные идеалы; его взоры всегда обращены к какому-то иному, лучшему, миру. Что воспевает Лермонтов? То же самое, что и все другие поэты, разочарованные жизнью. Но у других вы слышите минорный тон — жалобы на то, что молодость исчезает, что любовь непостоянна, что всему грозит неумолимый конец, — словом, вы встречаете пессимизм бессильного уныния. У Лермонтова, наоборот, ко всему этому слышится презрение. Он будто говорит: «Все это глупо, ничтожно, жалко — но только я-то для всего этого не создан. » — «Жизнь — пустая и глупая шутка. » — «К ней, должно быть, где-то существует какое-то дополнение: иначе вселенная была бы комком грязи. » И с этим убеждением он бросает свою жизнь, без надобности, шутя, под первой приятельской пулей. Итак, лермонтовский пессимизм есть пессимизм силы, гордости, пессимизм божественного величия духа. Под куполом неба, населенного чудною фантазиею, обличение великих неправд земли есть, в сущности, самая сильная поэзия веры в иное существование. Только поэт мог дать почувствовать эту веру, как сказал сам Лермонтов:

Кто
Толпе мои расскажет думы? —
Или поэт, или никто!

И чем дальше мы отдаляемся от Лермонтова, чем больше проходит перед нами поколений, к которым равно применяется его горькая «Дума», чем больше лет звучит с равною силою его страшное «И скучно и грустно» на земле — тем более вырастает в наших глазах скорбная и любящая фигура поэта, взирающая на нас глубокими очами полубога из своей загадочной вечности.

В.Г. Белинский, очерки » Стихотворения М.Лермонтова

Санкт-Петербург. В тип. Ильи Глазунова и К 0 . 1840. В 12-ю д. л. 108 стр.

Эта небольшая красивая книжка, с таким простым и коротким заглавием, должна быть самым приятным подарком для избранной, то есть образованнейшей части русской публики. Хотя большая половина стихотворений г. Лермонтова и была уже напечатана в «Литературных прибавлениях к «Русскому инвалиду» (1838) и особенно в «Отечественных записках» 1839 и 1840 годов, но,- не говоря уже о том, что целая треть книжки состоит из пьес, нигде но напечатанных и совершенно неизвестных публике,- кому не приятно иметь все стихотворения даровитого поэта собранными в одну книжку и этим избавиться от труда искать их то в том, то в другом нумере журнала или газеты? Несмотря на то, что г. Лермонтов начал свое поэтическое поприще еще так недавно, не дальше, как с 1837 года 1 , имя его уже громко огласилось на святой Руси, и его юный, могучий талант нашел не только ревностных почитателей и жарких поборников, но и ожесточенных врагов — честь, которая бывает уделом только истинного достоинства и несомненного дарования. Что талант Лермонтова так скоро приобрел себе много пламенных поклонников, это нисколько не удивительно: огнистый Сириус заметен и на усеянном звездами небе, а яркая звезда таланта Лермонтова блистает почти на пустынном небосклоне, без соперников по величине и блеску, даже без этих звездочек, которые бесчисленностию выкупают свою микроскопическую малость и своим множеством умеряют лучезарное сияние главного светила. Правда, талант Лермонтова не совсем одинок: подле него блестит в могучей красоте самородный талант Кольцова; 2 светится и играет переливными цветами грациозно-поэтическое дарование Красова. 3 После них можно было бы указать и еще на два, на три имени: у того много чувства, у этого попадаются хорошие стихи, а вон тот подавал когда-то хорошие надежды; но тот одиосторонен и нередко странен, этот написал всего два-три стихотворения, а о многих, недавно еще шумевших, уже не слышно, как будто бы их и совсем не было. В результате все-таки остается одно: небосклон пустынен. Здесь мы должны сделать оговорку, имея в виду людей которые пробиваются век свой чужими недомолвками, как насущным хлебом: говоря о Лермонтове, мы разумеем современную русскую литературу, от смерти Пушкина до настоящей минуты, и, не находя в ней соперников таланту Лермонтова, разумеем собственно стихотворцев-поэтов, а не прозаиков-поэтов, между которыми Лермонтов опять-таки, как Сириус между звездами, потому только, что первый и великий прозаик-поэт русской литературы, с которым Лермонтов не приобрел еще прав и быть сравниваемым, ничего не печатает со времени смерти Пушкина: читатели поймут, о ком мы говорим. 4

Относительно же того, что талант Лермонтова в такое короткое время успел нажить себе ожесточенных и непримиримых врагов, это также понятно. Разумеется, эти враги составляют ту часть публики, которая должна называться собственно «толпою»; ненависть этих господ очень понятна: поэзия Лермонтова для них — плод слишком нежный и деликатный, так что не может льстить их грубому вкусу, на который действует только слишком сладкое, как мед, слишком кислое, как огуречный рассол, и слишком соленое, как севрюжина. Эти господа чувствуют непреодолимую антипатию даже и к тем людям, которые восхищаются талантом Лермонтова, и они бранят их, как служители своих господ, которые устриц предпочитают трактирной селянке с перцем 5 . Из всех страстей человеческих сильнейшая — самолюбие, которое, будучи оскорблено, никогда не прощает. Но чем же скорее всего может быть оскорблено самолюбие ограниченного человека, как не сознанием своего бессилия понять недоступное его разумению? Что может быть досаднее и тяжеле, как не сознание своего невежества или своей ограниченности. Здесь мы очень кстати можем заметить мимоходом, что по этой же самой причине и «Отечественные записки« имеют так много и таких ожесточенных врагов даже между людьми, которые, браня их, все-таки каждую книжку их прочитывают от доски до доски. Особенное неблаговоление этих господ навлекает на себя критика «Отечественных записок« и непонятные слова, встречающиеся в ней. право так, мы не шутим. Но хотя многие из этих слов не были новыми и дикими ни в «Мнемозине», ни в «Московском вестнике», ни в «Телеграфе», ни даже в «Вестнике Европы» — журналах, как известно, издававшихся в Москве, однако здесь, в Петербурге, они приводят в ужас и становят в тупик не только обыкновенных читателей, но даже и записных словесников, теоретиков изящного, и особенно сочинителей реторик. 6 Обратимся к Лермонтову. Кроме читателей того разряда, о котором мы сейчас говорили, его талант еще больше имеет врагов между литераторами, и это еще понятнее: сей устарел и, плохо нонимая стихотворения, писанные до 1834 года, уже совсем не понимает ничего писанного после этого года; 7 тот родился совсем без органа эстетического чувства, не понимает поэзии и думает, что она годится только «для сбыта пустых и вздорных мыслей»; 8 оные больше занимаются барышничеством, чем изящным; 9 а все вместе — оскорблены тем, что стихотворения Лермонтова не встречаются на листах, выходящих под фирмою их имен. О господах же сочинителях стишков для журналов и даже больших и пребольщущих штук,- из которых иные, по извещению одной знаменитой афиши 10 , боролись с исполинами иностранных литератур и победили их,- об этих господах нечего и говорить: им становится дурно от стихов Лермонтова по слишком законной причине. Вместо рецепта, советуем им почаще читать вот эти стишки:

Но дело таланта Лермонтова не ограничилось ни друзьями, ни врагами: оно пошло дальше,- и теперь уже явились ложные друзья, которые спекулируют на имя Лермонтова, чтобы мнимым беспристрастием (похожим на купленное пристрастие) поправить в глазах толпы свою незавидную репутацию. Так, например, недавно одна газета,- которая, впрочем, больше занимается успехами мелкой промышленности, чем литературою, и знает больше толка в качестве сигар и достоинстве водочистительных машин, чем в созданиях искусства,- провозгласила «Героя нашего времени», гениальным и великим созданием, упрекая в то же время какие-то субъективно-объективные журналы в пристрастии и неумеренных похвалах этому, действительно превосходному произведению Лермонтова 12 . К довершению комедии, пустившись судить о частностях романа Лермонтова, сия газета выбрала несколько мыслей из критики «Отечественных записок», разумеется, исказив их по-своему, и нашпиговала свою статейку тупыми остротами насчет обобранной же ею критики. 13 О беспристрастие.

Кстати о беспристрастии: мы неоднократно читали обращенные к нам упреки в излишнем будто бы пристрастии к лицам, произведения которых часто встречаются на страницах «Отечественных записок». Так, например, однажды сказано было в одном журнале, что «Отечественные записки» называют великим поэтом подписывающегося под своими стихотворениями — Ѳ-. Странное обвинение! Как будто печатать в своем журнале чьи-нибудь стихотворения не для журнального балласта, а по сознанию, что эти стихотворения достойны внимания публики, открыто признавать в большей части их искренность и неподдельную теплоту, а иногда и полноту чувства, в некоторых же, вместе с этим, в известной степени, гармонию и красоту стиха и, наконец, говорить о них, что они гораздо лучше случайно прославленных стихотворений того или другого сомнительного таланта, хотя и пользуются меньшею в сравнении с ними известностию,- как будто все это то же самое, что назвать их автора «великим поэтом». Что же касается до других, как, например, до Кольцова и Красова, — их талант, особенно первого, давно уже признан публикою,- и если «Отечественные записки» превозносят их, то совсем не потому, что стихотворения их печатаются в этом журнале, но потому, что могут быть им громко хвалимы. Это похоже на то, как часто случается слышать в свете: «Вы потому его хвалите, что он ваш друг!» — Странные люди! напротив, он потому и друг мне, что я могу хвалить его:- вольно же вам принимать следствие за причину. Так точно и «Отечественные записки» удивляются Лермонтову потому, что его талант поражает невольным удивлением всякого, у кого есть эстетический вкус, и если б Лермонтов печатался хоть в другом повременном издании между новостями и известиями о вновь приезжающих из Парижа портных,- «Отечественные записки» и тогда точно так же стали бы хвалить Лермонтова. И почему же бы не так! Неужели же «Отечественным запискам» для этого ждать, что скажет о Лермонтове тот или другой журнал? О, нет! «Отечественные записки» не приучены к такой китайской скромности: напротив, они в других журналах привыкли находить повторение своих мнений и слов, которые теми же журналами и с таким ожесточением преследуются. Не подождать ли им было приговора публики? — Напротив: «Отечественные записки» для того и издаются, чтоб публика в них находила норму для своих приговоров; если же есть много читателей, которых вкус сходится со вкусом «Отечественных записок», без предварительного сличения, соглашения или поверки,- то тем лучше для обеих сторон, и тем больше выигрыш со стороны истины. Вообще, упреки «Отечественным запискам» в пристрастии, за их резкие и — главное — новые и оригинальные суждения, выходят из следующего источника: суждения пишутся для общества, а общество состоит из публики и толпы. Публика есть собрание известного числа (по большей части очень ограниченного) образованных и самостоятельно мыслящих людей; толпа есть собрание людей, живущих по преданию и рассуждающих по авторитету, другими словами — из людей, которые

Тема поэта и поэзии в творчестве М. Ю. Лермонтова

С Пушкиным Лермонтов не был знаком и не входил в его окружение. Стихотворение «Смерть поэта», написанное сразу после получения сообщения о гибели Пушкина на дуэли, сделало молодого поэта как бы наследником и продолжателем пушкинских традиций в русской поэзии. «Погиб поэт! — невольник чести — пал, оклеветанный молвой. » Лермонтов как бы говорил от имени целого поколения, исполненного скорби о национальном гении и негодования, направленного против его врагов. «Смерть поэта» мгновенно распространилась в списках и принесла Лермонтову широчайшую известность, в том числе и в литературном окружении Пушкина. Заключительные 16 строк стихотворения, а особенно слова:

И вы не смоете всей вашей черной кровью

Поэта праведную кровь! —

были восприняты при дворе как «призыв к революции».

Белинский, сравнивая Лермонтова с Пушкиным, предлагает не упускать из виду прежде всего то обстоятельство, что Лермонтов — «поэт уже совсем другой эпохи». Эта пора полна трагического, и как раз это и сформировало мировоззрение юного наследника пушкинской славы.

Пушкину довелось попробовать горечь непонимания, и звук его изредка звучал, как глас вопиющего в пустыне. Поэт-пророк не вечно бывал понятен окружающим в своих пророчествах, и его поэзия вызывала в определенный момент вопрос: «Какая польза нам от нее?»

Лермонтов-поэт изведал не только одиночество и непонимание. Он уже фигура отчетливо трагическая. Гибель поэта в мире зла неминуема. Это подсказывала Лермонтову и судьба его гениального предшественника. Стихотворение «Смерть поэта» написано по горячим следам событий и под непосредственным впечатлением от них. Хотя речь идет о трагической судьбе конкретного человека, Лермонтов трактует происшедшее как проявление вечной борьбы добра, света со злом и жестокостью. Поэт гибнет от рук ничтожных людей. Это «Свободы, Гения и Славы палачи». Поэт — гордое, независимое существо, дивный гений, явление небывалое и поэтому чужеродное в среде, живущей завистью, клеветой, занятой погоней за счастьем, понимаемым как чины, богатство, положение в обществе. Столкнулось высокое и низкое, земное и небесное, и «мир дальний» ещё одержал победу. Однако есть «Божий суд», «есть угрожающий судия». Время, века, человечество скажут свое слово.

Поэт-пророк — это образ, введенный в поэтический обиход Пушкиным. Таков и поэт Лермонтова. Появляется у Лермонтова, как и у Пушкина, образ карающего кинжала. В стихотворении «Поэт» (1838 год) Лермонтов строит лирическую композицию на сравнении своего собрата по перу с кинжалом. Назначение стихотворца сродни назначению кинжала. Поэзия в эпоху негероическую стала просто побрякушкой, наподобие кинжала, украшающего стену жилища. Власть над сердцами поэт променял на злато и смирился с судьбой. Эта жалкая роль недостойна того, кто способен зажигать сердца, пробуждать мысли. Стих «звучал, как колокол на башне» в прошлом, «во дни торжеств и бед народных». Простой и надменный язык поэзии пушкинской поры предпочли теперь «блесткам и обманам».

Заключительная строфа — это звук того, кто тяготится бездействием, для кого идеалы предшествующей эпохи не утратили ценностей:

Проснешься лъ ты опять, осмеянный пророк?

Иль никогда, на звук мщенъя

Из золотых ножон не вырвешь свой клинок,

Покрытый ржавчиной презренья.

Пушкинский пророк никогда не был осмеянным, он вечно мог пренебречь безумием непосвященных, сообщить им: «Пойдите прочь». Не таков пророк «совсем уже другой эпохи». Лермонтов подхватывает тему пророчества, начатую Пушкиным, и развивает ее уже с учетом опыта жизни своего поколения. Его стихотворение 1841 года так и названо «Пророк», повторяя название пушкинского стихотворения, созданного в 1826 году. В нем Пушкин намечал путь, которым надлежало шагать тому, кто получил божественный дар: «Обходя моря и земли, глаголом жги сердца людей». Лермонтов показывает отдаленные последствия этого шага. Он точно знает, как род людской воспринимает пророчество высоких истин. Уже первая строка лермонтовского стихотворения содержит это своеобразное продолжение:

С тех пор как вечный судия

Мне дал всеведенъе пророка.

Это момент, которым завершилось стихотворение Пушкина. Для лермонтовского пророка тот самый момент стал началом страданий. Отправившись проповедовать любовь и правду, он ступил на трудный и опасный путь. Ему приходится существовать в пустыне тем, что посылает ему судьба. Лишь звери, птицы, звезды внимают пророку. Люди глухи. Через громогласный град пророк пробирается торопливо, подгоняемый каменьями, недобрыми или насмешливыми взглядами. Носитель высоких истин, призванный просвещать и наставлять, он сам становится объектом поучений. Впрочем, и пушкинский поэт получал изредка своего рода «социальный заказ»: «Сердца собратьев исправляй. » Но в пушкинскую эпоху толпа не была ещё столь жестока и агрессивна.

Лермонтовский пророк, оставаясь твердым, спокойным и угрюмым, становится объектом мести за то, что его природа отлична от природы измельчавшего человечества. Само существование пророка — упрек людям. Так завершает Лермонтов тему, разработанную Пушкиным и, казалось, в полной степени завершенную. Но пора потребовало корректив, и Лермонтов вносит эти коррективы. Сама его судьба и его погибель удивительным образом послужили своеобразным подтверждением предложенной им трактовки темы поэта и поэзии.

История повторилась, и сама эта повторяемость может служить указанием на то, что перед нами не случайность, а закономерность, которая не укрылась от проницательного взора продолжателя пушкинской традиции и создателя традиции новой.

Лермонтов сам ощущал себя наследником великого Пушкина. «Пророк» — это не единственная прямая перекличка с пушкинскими стихами. «Журналист, читатель и писатель» уже самим названием и драматической формой напоминает «Разговор книгопродавца с поэтом». Современная Лермонтову поэзия, как ему кажется, прямо деградировала:

Стихи — такая пустота;

Слова без смысла, чувства нету,

Натянут всякий оборот.

Настоящего искусства жаждет человек, живущий в одну из самых мрачных эпох русской истории, когда казалось, что само пора остановилось, сама жизнь замерла:

Когда же на Руси бесплодной,

Расставшись с ложной мишурой,

Мысль обретет язык простой

И страсти звук благородный?

Это крик души того, для кого отсутствие внутренней жизни есть зло. Деградация коснулась всего. Критика выродилась в «мелкие нападки на шрифт, виньетки, опечатки». Обвинения критиков беспощадны:

В чернилах ваших, господа,

И желчи едкой более того нету —

А просто грязная влага.

Настоящему писателю в такую эпоху трудно найти себе применение: «О чем писать?» Лишь редко «забот спадает бремя». Только тогда будущее не кажется таким беспросветным. Лишь в такие моменты берется он за перо: «Тогда пишу. Диктует совесть, пером сердитый водит ум».

Итак, в эпоху деградации общества Лермонтов остался хранителем и продолжателем высоких заветов предшествующей эпохи. Его поэт-пророк остается носителем и хранителем высоких истин. Идеалы его поэзии остаются соотносимыми с идеалами пушкинского времени. В его стихах, правда, больше горечи, отчетливей отзвуки трагедии, но таковы свойства современного Лермонтову поколения. М. Ю. Лермонтов вечно будет существовать в наших сердцах, так как сила его таланта никому не позволит запамятовать его имя.

М. Лермонтов — наследник традиции А. Пушкина в русской поэзии

В лирике Лермонтова выражен революционный протест против рабства, против всеобщей приниженности и подавленности, характерной для эпохи реакции. По словам Белинского, в произведениях Лермонтова “. нигде нет пушкинского разгула на пиру жизни. Но везде вопросы, которые мрачат душу, леденят сердце”. Личная судьба поэта и общественно-политическая обстановка эпохи реакции наложили отпечаток на его поэзию. Неудовлетворенность существующим строем носит у Лермонтова активный характер. Стихи для него — орудие борьбы, и его разочарование переходит в гневный обличительный протест против общественно-политических устоев самодержавной России. Лирика Лермонтова разнообразна по тематике. Одной из центральных тем в его творчестве является тема поэта и поэзии, ей посвящено много стихотворений.
Уже в юности Лермонтов имеет ясный и определенный взгляд на то, что должен воспевать в своем творчестве настоящий поэт. Он хотел, чтобы поэзия звала людей активно любить родину и свободу. Об этом он говорит в своем стихотворении “К***” (“О, полно извинять разврат!”), посвященном Пушкину: поэт должен воспевать свободу и не склоняться ни перед кем. Поэт — это человек, одаренный “высокой мыслью и душой”, ничего не страшащийся.
В 1837 году, после безвременной гибели Пушкина, прозвучал “голос страсти благородной” Лермонтова. Он создал стихотворение “Смерть Поэта”. Для него Пушкин — идеал поэта и человека, увенчанный при жизни “торжественным венком” Славы. Он “дивный гений” с “чудной силой” таланта и “чудными песнями”. Особенно восхищает Лермонтова его “свободный, смелый” поэтический дар. Лермонтов восторженно относится к Поэту и глубоко скорбит о его гибели, в ней он обвиняет “жадную толпу, стоящую у трона”. Он бичует “завистливый и душный свет”, “палачей Свободы” и считает, что смерть Пушкина должна быть отомщена:

И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь!

В 1841 году Лермонтов написал стихотворение “Пророк”. Как и Пушкин, автор называет поэта пророком, роль которого заключается в том, чтобы “глаголом жечь сердца людей”. Пушкин в одноименном стихотворении показал поэта до начала того, как он приступил к своему высокому служению. Лермонтов в своем стихотворении раскрывает судьбу поэта, осмеянного людьми за его проповедь. У Лермонтова это трагическое осмысление темы. Пророк сам говорит о своей судьбе. Пророк-поэт, наделенный даром всеведения, научился читать “в очах людей” “страницы злобы и порока”.

Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.

Его проповедь и правда вызвали в людях лишь озлобление, и пророк оставляет города, бежит в пустыню, где общение с природой приносит ему нравственное удовлетворение:

И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.

Лермонтов обвиняет общество в том, что оно презирает истинную поэзию. Белинский относил это стихотворение к лучшим созданиям поэта:
“Какая глубина мысли, какая страшная энергия выражения! Таких стихов долго, долго не дождаться России”.
Молодой Лермонтов — романтик. Он смотрит на поэта как на одинокого избранника. Поэт живет своими мечтами, своими страданиями, которые недоступны “толпе”. В зрелый период творчества Лермонтов видит в поэте не одинокого провидца, глашатая “истин вековых”, а народного трибуна. Образ такого поэта, пророка и гражданина нарисован в стихотворении “Поэт”. Стихотворение построено на развернутом сравнении поэта и кинжала. В первых шести строфах автор поведал историю кинжала, а в последующих пяти — высказал свой взгляд на поэзию и ее отношение к жизни. Главный смысл истории кинжала — показ бесславности судьбы оружия, ставшего золотой игрушкой. Поэт вспоминает о боевой службе кинжала. Он служит много лет наезднику, “не по одной груди провел он страшный след и не одну порвал кольчугу”. Но погиб его “господин”, и кинжал “свое утратил назначенье”. Его продали купцу-армянину, и кинжал, отделанный золотом, превратился в блестящее украшение. То, что случилось с кинжалом, напоминает Лермонтову судьбу поэта. В последней строфе образ поэзии и образ кинжала сливаются:

Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк?
Иль никогда на голос мщенья
Из золотых ножон не вырвешь свой клинок,
Покрытый ржавчиной презренья?

Концовка в виде вопроса, но в этом вопросе заключен и призыв, выражающий основную мысль автора. Настоящее искусство чуждается “богатой резьбы”, развлекательная приукрашенная поэзия никого не утешит. В стихотворении тревога поэта за судьбу родной литературы выражена и аллегорически, и прямо. Воспевая поэта, чей стих “как Божий дух носился над толпой”, Лермонтов, вероятно, думал о Пушкине, Рылееве, Одоевском, чьи произведения являлись отзвуком “мыслей благородных”, а для сегодняшнего читателя таким поэтом является и сам Лермонтов.
Продолжив лучшие традиции Пушкина и декабристов в понимании места поэзии в жизни общества, Лермонтов внес и новое, свое понимание поэзии, утверждая представление о ней как об остром боевом оружии.

8665 человек просмотрели эту страницу. Зарегистрируйся или войди и узнай сколько человек из твоей школы уже списали это сочинение.

/ Сочинения / Лермонтов М.Ю. / Разное / М. Лермонтов — наследник традиции А. Пушкина в русской поэзии

Смотрите также по разным произведениям Лермонтова:

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: