О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ

«О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ»


Мальчик к губам приложил осторожно свирель,
Девочка, плача, головку на грудь уронила,
Грустно и мило,
Скорбно склоняется к детям столетняя ель.

Старая ель в этой жизни видала так много
Слишком красивых, с большими глазами, детей,
Нету путей
Им в этой жизни. Их радость, их счастье — у Бога.

Море синеет вдали как огромный сапфир,
Детские крики доносятся с дальней лужайки,
В воздухе — чайки,
Мальчик играет, а девочке в друге — весь мир.

Словно читая в грядущем, их старая ель осенила,
Мощная, старая, много видавшая ель,
Плачет свирель.
Девочка, плача, головку на гридь уронила.

Легко ли поверить, что эти стихи написала девушка, еле перешагнувшая порог отрочества. Такова была Марина. Она все знала — заранее. Ее грусть, в ней зажженная еще в детстве, чуя все, что потом придет, делала ее в 15, в 16 лет — тою столетнею елью над теми детьми.

Отец наш писал о Марине: «Какие способности дала природа этой 13-летней девочке! Как она будет жить с ними? Ей будет очень трудно жить. »

Да, в 12 лет, приехав во Фрайбург (Южная Германия), где лечилась наша мать, поступила в интернат немецкой школы, она после экзаменов, ею пройденных, была определена: по предметам, ей чуждым — математике, химии, естествознанию в класс своего возраста, а по гуманитарным — истории, литературе и по языкам — в старший класс, к 17-ти — 18-тилетним.

В ответ на просьбу написать о Марине что хочу — захотелось об удивительном, с нею связанном.

В моей книге «Дым, Дым и Дым» (1916) есть страница, начинающаяся словами: «Маринина смерть будет самым глубоким, жгучим — слов нет — горем моей жизни». Нам было 24 и 22 года. Марина всегда, с детства, была здоровее меня. Как смогло перо мое написать о смерти ее слово «будет» — ? Ничто не предвещало ее. Откуда было это душевное предвестие? Без всякого «если»! Как я смогла окунуться в силу, в ощущение этого горя — вдруг? С птичьего полета заглянуть из 1916 года в 1943, когда, два года бережа меня от вести о ее гибели, все же не смогли уберечь — весть дошла до Дальнего Востока, где я была на 10 лет в заключении. ОДНОГО не предугадала — что буду далеко от нее, не смогу даже мертвую ее увидеть, проститься.

На похоронах одного из братьев Гонкуров другой поседел. Но он на этих похоронах был. У меня было отнято даже это. Только силу удара я в 1916-ом вдруг ощутила.

Было еще и другое: был сон в конце августа 1941 — или в первые дни сентября — нет, первого сентября был, помнится, ликвидком (ликвидационная комиссия) проектно-сметной группы, где мы работали, а значит сон был в августе, когда решалась судьба Марины — сон о ее смерти. Я проснулась в таком испуге, что не дала себе осознать, кто умер, но и лгать не могла и определила, что сон был о смерти самой близкой мне женщины — имени не назвав?

Этот сон! Поданный мне, ее, по ее названию — «неразлучной» — и как он мог не быть подан? Узнала я, что он был правдой — только через два года. Но он был.

А что Марина умрет раньше меня, я написала и в пропавшем при аресте двухтомном романе «Нюренбергская хроника». Там семья наша была переселена в Германию. Мама звалась фрау Мария, мы — Беата и Эрика, и старшая из нас была невестой англичанина, когда разразилась мировая война 1914 года — и разлучила их. Тогда Беата поступает на курсы сестер милосердия, перебарывая нелюбовь к медицине и идет на фронт в фантастической надежде где-то в боях встретить своего жениха. И погибает. Младшая, Эрика, остается жить.

Откуда я знала, что Марину — переживу?

Идем дальше, узнав о Марининой гибели и об оставленных ею письмах, — сыну, мужу, дочери и Асееву (поручая ему сына) я спросила себя — и весь воздух, который только и могла спросить: как могла Марина уйти, не упомянув меня? Молчание в ответ было моим живым страданием. Но на этот вопрос я получила ответ и именно в эти дни. Вторая жена моего мужа Бориса, самый близкий мне человек после Марины, прислала письмо, где сообщила, что в бумагах своего погибшего в тюрьме второго мужа, Б-на, она нашла подобранное им в марининой квартире в Борисоглебском переулке (после ее отъезда из России) — письмо ко мне 1910 года, прощальное, написанное перед ее неудавшимся самоубийством и не уничтоженное ею с 1910 до 1922 года. «Я передам его при встрече, — писала Мария Ивановна, — а пока шлю его копию». Это было как удар грома в мои тоскующие и вопрошающие дни.

Увы, когда я пишу все это, у меня опять нет его со мной в мои 94 года, — но его содержание: Марина прощалась со мной, просила меня не бояться ее, знать твердо, что она никогда ко мне не придет даже призраком, помнить ее и в весенние вечера, петь те песни, детские, девические, которые мы пели вместе после нашей двойной любви к В. О. Нилендеру, — просила меня никогда ничего не бояться, ничего не жалеть. И была в конце фраза: «Только бы не оборвалась веревка! А то не довеситься — гадость, правда?»

Я держала листок копии этого письма, руки мои дрожали, я стояла на моей лагерной койке на коленях перед уже висящим на стене портретом, карандашным, увеличенным мною с присланной мне ее фотографии. Я стояла лицом к нему, к ней, спиной к комнате, к женщинам, моим спутницам по беде. Заливалась слезами.

Разве не чудо было читать его впервые теперь, в 49 лет, не чудо ли, что Марина не порвала его — разве оно не попадалось ей в руки? И не чудо, что оно пришло теперь, после ее самоубийства — узнать, что она не забыла меня, в ответ на мое горе оставленности.

В 1960 году, когда я смогла поехать искать ее могилу в Елабугу, я узнала от А. Ив. Бродельниковой, ее елабужской хозяйки, что узнав ее имя и отчество, Марина повторила его и — «У меня есть сестра Анастасия Ивановна. » Так она за несколько дней до смерти произнесла мое имя.

В 1943 году, на Дальнем Востоке, в сталинском лагере, когда я узнала о смерти Марины (от меня два года скрывали), я все свободное время сидела за увеличением Марининых фотографий, портретов. И с лучшим из этих портретов произошло следующее: техника увеличения: крошечные клетки, легко начертанные на фотографии, автоматически повторялись в масштабе увеличения и ни йоты фантазии в этой работе не могло быть. Я начинала всегда — с глаз. Правый, затем — левый. Фотография, мне присланная, была, увы, неудачная по выражению лица: будничное, никакое. Я автоматически воспроизводила линии и тень между них, то есть автоматически повторяла, увеличивала глаз с неудачной фотографии. Но на меня глядел неуловимо себя утверждая, живой маринин глаз. Удивясь, я, туша радость, сказала себе — Идиотка! — ты сфантазировала тут что-то — и теперь между глазами будет несходство, психологическая косина! Но и со вторым глазом произошло то же и оба — правый и левый переглянулись единством на пустом листе.

И еще о Марине: с 1907 по 1910 год. Она жила на антресолях отцовского дома в крошечной комнатке — письменный стол, диван и портреты любимых героев — на стенах. А в 1910 году Марина сошла вниз, поселилась в бывшей кладовой, а позднее — в комнате экономки, двухоконной, окнами во двор. И подоконники она уставила горшками комнатных растений. Любимый ее цветок был «серолист» из семейства бегоний, листья которого усыпаны серебряным узором.

Итак, в 1943 году, на Дальнем Востоке, погруженная в свое горе, я увидела у одной вскоре освобождающейся женщины, у койки ее в большой кадке как бы увеличенный в лупу, как с ее подоконника, цветок, любимый Мариной, разросшийся в комнатное дерево — серолист. Я сказала о Марине владелице дерева и она подарила его мне, заповедав ежевесенне его пересаживать в новую землю. Дерево стало моим.

В тихий осенний вечер мы сидели, человек пять, пришедших с работ, кто за письмом, кто за вязанием, кто за чаем, в полной тишине — многие еще не пришли, и дерево с нами, как член горестной нашей семьи. Я — рисую Марину.

Было совсем тихо, никто не шел по мосткам, ведшим в маленький наш барак, и не было за окном ветра.

Внезапно, как бы в порыве сильного ветра, все ветки серолиста всплеснулись шумно. Все мы пораженные смотрели друг на друга, молча, я — оторвавшись от марининого портрета. Дерево медленно успокаивалось.

Марина дала знать о себе.

Моего заключения прошло 6 лет, оставалось еще четыре. Эти годы прошли без переездов, на станции Известковой. Каждую весну я пересаживала маринин серолист в новую землю. Переносили мне мою кадку из барака в барак — кто-нибудь из мужского барака — за полпайки. И рассталась я с ним в день освобождения 1 сентября 1947 года. У кого этот серолист дожил свой век.

И последнее: с 1941 года жизни я впервые начала писать стихи. Сперва — английские, затем — русские. Поток стихов залил мои тюремные дни (стихи, рожденные в воздух, утвержденные памятью, ибо даже карандаш в советских тюрьмах был запрещен). Стихи продолжались и в лагере. Но с дня, когда я узнала о гибели Марины, стихи иссякли. И только через 31 год, в 1974 году я написала «Мне 80 лет», мое последнее стихотворение.

(источник — А. Цветаева «О чудесах и чудесном»,
М., «Буто-пресс» 1991 г.)

Мой любимый поэт серебряного века Марина Цветаева

Наше грандиозное духовное достояние, наша национальная гордость — русская поэзия. В особенности близки мне стихи поэтов XX века, который может похвастать такими именами, как Анна Ахматова, Николай Гумилев, Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Иосиф Бродский. Из данной прекрасной плеяды мне всего задушевнее и милее образ М. И. Цветаевой.

Марина Ивановна Цветаева появилась на свет в Москве 26 сентября 1892 года. По происхождению она принадлежала к кругу научно-художественной интеллигенции. Отец Марины был создателем музея Изобразительных искусств,

Илья Эренбург, хорошо знавший ее в молодости, вспоминал: “Марина Цветаева совмещала в себе старомодную учтивость и бунтарство, пиетет перед гармонией и любовью к душевному косноязычию, предельную гордость и предельную простоту. Ее жизнь была клубком прозрений и ошибок”.

Однажды М. Цветаева случайно обмолвилась по чисто литературному поводу: “Это дело специалистов

В 1910 году, тайком от семьи, Цветаева выпускает довольно объемный сборник “Вечерний альбом”. Его заметили и одобрили такие влиятельные и взыскательные критики, как В. Брюсов, Н. Гумилев, М. Волошин. Стихи юной Цветаевой были еще очень незрелыми, но подкупали своей талантливостью, известным своеобразием и непосредственностью. В. Брюсов, правда, предупреждал: “Несомненно талантливая Марина Цветаева может дать нам настоящую поэзию интимной жизни и может, при той легкости, с какой она, как кажется, пишет стихи, растратить все свои дарования на ненужные, хотя бы и изящные безделушки”.

В первом альбоме М. Цветаевой появляется лирическая героиня — молодая девушка, мечтающая о любви. Она облекает свои переживания в лирические стихотворения о невозвратности минувшего и о верности любящей. Но некоторые стихи уже предвещали будущего поэта. В первую очередь — безудержная и страстная “Молитва”. В ней сокрыто обещание жить и творить: “Я жажду всех дорог!” Они появятся во множестве — разнообразные дороги цветаевского творчества. В лучших стихотворениях первой книги Цветаевой уже угадываются интонации главного конфликта ее любовной поэзии: конфликта между “землей” и “небом”, между страстью и идеальной любовью, между бытом и бытием.

Вслед за “Вечерним альбомом” появилось еще два стихотворных сборника М. Цветаевой: “Волшебный фонарь” (1912) и “Из двух книг” (1913). В это время Цветаева — “великолепная и победоносная” — жила уже очень напряженной душевной жизнью. Она уже хорошо знала цену себе как поэту (“В своих стихах я уверена непоколебимо”).

Позднее в поэзии М. Цветаевой появится герой, который пройдет сквозь годы ее творчества, изменяясь во второстепенном и оставаясь неизменным в главном: в своей слабости, нежности, зыбкости в чувствах. Лирическая героиня наделяется чертами кроткой богомольной женщины:

Пойду и встану в церкви

И помолюсь угодникам

О лебеде молоденьком.

В 1922 году Марина Цветаева уехала с дочерью из России, жила сначала в Берлине, потом во Франции. Годы эмиграции породили в ней настроения, которые можно воспринимать как горестное воспоминание “отцов”, которые потеряли родину и у которых нет надежды обрести ее вновь, а “детям” остается один путь — домой, на единственную родину. Столь же твердо Цветаева смотрела и на свое будущее. Она понимала, что ее судьба — разделить участь “отцов”.

Последнее, что М. И. Цветаева написала в эмиграции, — цикл гневных антифашистских стихов о растоптанной Чехословакии, которую она нежно и преданно любила. Это поистине “плач гнева и любви”, это крик живой, но истерзанной души:

В Бедламе — нелюдей

С волками площадей…

На этой ноте последнего отчаяния оборвалось творчество Марины Ивановны Цветаевой. Дальше осталось просто человеческое существование. И того — в обрез. В 1939 году М. Цветаева восстанавливает свое советское гражданство и возвращается на Родину. Она мечтала вернуться в Россию “желанным и жданным гостем”. Но так не получилось. Грянула война. Эвакуация забросила М. Цветаеву сначала в Чистополь, а затем в Елабугу. Тут-то ее и настигло одиночество, о котором она с таким глубоким чувством сказала в своих стихах.

Измученная, потерявшая веру, 31 августа 1941 года Марина Ивановна Цветаева покончила жизнь самоубийством.

Марину Цветаеву — поэта не спутаешь ни с кем другим. Ее стихи можно безошибочно узнать — по особому распеву, ритмам, интонации. С юношеских лет уже начала сказываться особая цветаевская хватка в обращении со стихотворным словом, стремление к афористической четкости и завершенности. При всей своей романтичности юная Цветаева не поддалась соблазнам того безжизненного, мнимого многозначительного декадентского жанра. Марина Цветаева хотела быть разнообразной, она искала в поэзии различные пути.

Марина Цветаева — крупный поэт, и лепта ее в культуру русского стихотворчества XX века немаловажна. Наследие Марины Цветаевой огромно и необозримо, из написанного ею, кроме лирических произведений, — семнадцать поэм, восемь стихотворных драм, автобиографическая, мемуарная, историко-литературная и философско-критическая проза. Все это не внесешь в рамки литературного направления, рубежи исторического периода. Ее поэзия необыкновенно самобытна, неповторима, оригинальна. Все написанное Цветаевой связано пронзающей всякое слово мощной силой духа.

Мои любимые страницы поэзии «серебряного века» — Анна Ахматова и Марина Цветаева

В последнее время мы открываем для себя всё больше писателей и поэтов. И уже не представляем свой духовный мир без Александра Блока, Игоря Северянина, Николая Гумилева. Все они — поэты «серебряного века». Их творчество велико и заслуживает обсуждения, но я бы хотела поговорить о женщинах.

Так уж сложилось, что в России два женских имени в поэзии надолго затмили своей значимостью другие женские имена. Это — Анна Ахматова и Марина Цветаева. Сразу хочется заметить, что этим поэтессам нередко посвящались стихи. Чуткое сердце Бориса Пастернака с особенной теплотой открывалось навстречу женщинам, души которых были равны ему по художественному восприятию мира и любви.

Эти строки поэт посвятил Анне Ахматовой. Каким преклонением перед огромностью душевной красоты этих женщин струятся посвящения! Величие души человеческой в любви и благородстве не зависит ни от каких внешних обстоятельств, кроме Бога, а Бог всегда за любовь. Это подчеркивается в словах, подаренных Марине Цветаевой:

Творчество поэтесс велико, их стихами восхищаются сегодня и, мне кажется, что через сто лет этих женщин не забудут. Не забудут и то их стремление открыться людям.

Мне нравятся стихи о любви. Они тревожат, волнуют душу. Тем более, когда об этом восхитительном чувстве пишет женщина. В поэзии Анны Ахматовой и Марины Цветаевой можно выделить «любовную лирику», но это потребует немало времени. Обе поэтессы очень много писали на эту тему, и большая часть их стихов посвящена именно любви.

Казалось бы, в этом стихотворении Анны Андреевны о любви — ни слова. Но возникает впечатление тайной, скрытой от посторонних глаз любовной драмы, может быть, сыгранной в одиночку, любовной тоски о человеке. У этой поэтессы стихи пронизаны нежностью, а иногда жалостью. Цветаева же в своей поэзии всегда сильная, смелая, могучая, она мечтает о соединении с равным. Но встреча сильных, даже предназначенных друг для друга, всегда оборачивается борьбой.

Это их противоречие и притягивает меня. Одна — женственная, чуткая, откровенная, у другой мужественный, волевой характер. Если бы нужно было сравнивать их между собой, я бы не смогла это сделать. Мне кажется, это невозможно. Нельзя соединить такие две разные, но отчасти одинаковые личности. Поэтому я хотела бы рассмотреть творчество Анны Ахматовой и Марины Цветаевой по отдельности, но и та, и другая заслуживает внимания.

Начну я с той, которая по силе своего дарования, мастерства и таланта стоит рядом с гениальным Пушкиным. Поэзия Анны Ахматовой глубоко выражает женское сердце, любовное чувство, трагические душевные крушения, великую материнскую любовь и печаль. Но любовь в её стихах не всегда светлая, зачастую она несёт горе. Лирическая героиня русской Сафо, как называли молодую поэтессу, отвергнута, разлюблена, но переживает это достойно, с гордым смирением, не унижая ни себя, ни возлюбленного.

Ахматова поэтически исследует сложные, противоречивые переходы между любовью и предлюбовью, игрой и подлинностью. Ведь то, что мнилось в порыве любовью, может статься, покажется потом всего лишь игрой, а то, что начиналось как игра, отзовётся ещё настоящим порывом и настоящей болью. И какой она должна быть, любовь, обязательно жалящей? Обязательно поединком? Или разной в разные минуты?

Это сочувствие, сопереживание в любви-жалости делает многие стихи Анны Андреевны подлинно народными.

Как многолика любовь в стихах поэтессы! В тонах и полутонах. В нежных и страшных ликах. Но в её поэзии есть ещё одна любовь — к родной земле, к Родине, к России.

Мир Ахматовой — мир трагедийный. Мотивы беды, трагедии звучат во многих стихотворениях. И с этим мотивом связан цикл «Реквием», который, в нарушение традиции, посвящен живым и мертвым. Главная мысль поэмы «Реквием» — выражение народного горя, горя беспредельного. Страдания народа и лирической героини сливаются. В творчестве поэтессы ощущается удивительное единство двух трагедий: личной и касающейся страны и народа.

Поэзия Анны Ахматовой облагораживает чувства, возвышает, очищает душу. Она стала драгоценнейшим достоянием ума и сердца многих читателей. Читая её стихи, как бы листаешь исповедь женской души. Жизнь и любовь сплетаются в одну нить. Эти понятия становятся неразделимыми. Стихи Анны Андреевны притягивают своей простотой, в них нет ничего сверхъестественного. Моё самое любимое стихотворение — «Сероглазый король». Не знаю, почему, но оно мне нравится. С детства я восхищаюсь им.

Другой, не менее любимой моей поэтессой является Марина Цветаева. Весь её нелегкий творческий путь увенчан легендами и предстаёт перед нами как необычайная история жизни.

Живость, внимательность, способность увлекаться и увлекать, горячее сердце, всегда жаждущее любви и дружбы, способность привязываться к человеку всеми силами души, жгучий темперамент — вот сомнительные и характерные черты лирической героини Цветаевой. Она — Царь-Девица из древних русских былин; вровень своему суженому и даже превосходящая его. Но:

Сама поэтесса понимает это, и поэтому часто в её стихах показана борьба: борьба на поле боя, как у Ахиллеса с Панфесилией, борьба на брачном ложе, борьба и тайна, как у Зигфрида и Брунгильды, борьба самолюбий и великодуший, как в «Поэме конца».

Но есть и другие стихи. Стихи, в которых возлюбленный слаб. Влюблённая женщина видит в нём не мужа, но отрока. Она не осмеливается посягнуть на него, потому что боится его присвоить, сделать не равным, а своим. Но всё же падает в бездну, притянутая его очарованием. Тревога нарастает и срывается в безнадежность расставанья.

Но слабый возлюбленный, как правило, не просто покидает любимую, он оказывается предателем, в угоду молве, людям, своей доброй славе приносящим её в жертву. Так поступает Стенька Разин из цикла Цветаевой, Так поступает Гамлет: «На дне она, где ил и водоросли, спать в них ушла, но сна и там нет. Но я её любил, как сорок тысяч братьев любить не могут… Гамлет! На дне она, где ил, ил, и последний венчик всплыл на приречных брёвнах… Но я её любил, как сорок тысяч… Меньше всё ж, чем один любовник…»

Самой счастливой любовью в этом мире оказывается любовь к уже ушедшим. Поистине первой и неизменной любовью Марины Цветаевой был А. С. Пушкин: «С тех пор, да с тех пор, как Пушкина на моих глазах на картине Наумова — убили, ежедневно, ежечасно, непрерывно убивали всё моё младенчество, детство, юность, — я поделила мир на поэта — и всех и выбрала — поэта, в подзащитные выбрала поэта: защищать — поэта — от всех, как бы все ни одевались и не назывались». Материал с сайта //iEssay.ru

Судьба поэтессы была трагична. Но она всегда говорила, что «глубина страдания не может сравниться с пустотой счастья». И, наверное, только страдая, можно наполнить свои стихи таким словом, таким чувством, как у Марины Цветаевой. Судьба вела её к роковому концу, но смерть поэта — это продолжение его жизни, жизни во времени.

У Марины Цветаевой есть стихотворение «Руан». Оно мне очень нравится, особенно первые два четверостишия.

Две женщины — две поэтессы. Сколько было бед суждено вынести им, прежде чем люди обратятся к их творчеству! Но сейчас их стихи изучают. Анна Ахматова и Марина Цветаева достигли вершины. Эти две женщины достойны того, чтобы их помнили. В наше время их стихи обрели постоянного читателя.

В общей истории отечественной поэзии эти имена всегда будут занимать особое достойное место.

Охватывая безбрежное море русской поэзии конца XIX—начала XX века, мы восхищаемся её необыкновенным разнообразием и богатством. Эта литература появилась на рубеже веков, в трудное время переломов и свершений. Как схоже то время с нашим! И, может быть, поэтому мы с таким интересом читаем эти произведения? Нам предстоит еще и читать, и открывать, и восхищаться прекрасными творениями «серебряного века».

«О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ»


Мальчик к губам приложил осторожно свирель,
Девочка, плача, головку на грудь уронила,
Грустно и мило,
Скорбно склоняется к детям столетняя ель.

Старая ель в этой жизни видала так много
Слишком красивых, с большими глазами, детей,
Нету путей
Им в этой жизни. Их радость, их счастье — у Бога.

Море синеет вдали как огромный сапфир,
Детские крики доносятся с дальней лужайки,
В воздухе — чайки,
Мальчик играет, а девочке в друге — весь мир.

Словно читая в грядущем, их старая ель осенила,
Мощная, старая, много видавшая ель,
Плачет свирель.
Девочка, плача, головку на гридь уронила.

Легко ли поверить, что эти стихи написала девушка, еле перешагнувшая порог отрочества. Такова была Марина. Она все знала — заранее. Ее грусть, в ней зажженная еще в детстве, чуя все, что потом придет, делала ее в 15, в 16 лет — тою столетнею елью над теми детьми.

Отец наш писал о Марине: «Какие способности дала природа этой 13-летней девочке! Как она будет жить с ними? Ей будет очень трудно жить. »

Да, в 12 лет, приехав во Фрайбург (Южная Германия), где лечилась наша мать, поступила в интернат немецкой школы, она после экзаменов, ею пройденных, была определена: по предметам, ей чуждым — математике, химии, естествознанию в класс своего возраста, а по гуманитарным — истории, литературе и по языкам — в старший класс, к 17-ти — 18-тилетним.

В ответ на просьбу написать о Марине что хочу — захотелось об удивительном, с нею связанном.

В моей книге «Дым, Дым и Дым» (1916) есть страница, начинающаяся словами: «Маринина смерть будет самым глубоким, жгучим — слов нет — горем моей жизни». Нам было 24 и 22 года. Марина всегда, с детства, была здоровее меня. Как смогло перо мое написать о смерти ее слово «будет» — ? Ничто не предвещало ее. Откуда было это душевное предвестие? Без всякого «если»! Как я смогла окунуться в силу, в ощущение этого горя — вдруг? С птичьего полета заглянуть из 1916 года в 1943, когда, два года бережа меня от вести о ее гибели, все же не смогли уберечь — весть дошла до Дальнего Востока, где я была на 10 лет в заключении. ОДНОГО не предугадала — что буду далеко от нее, не смогу даже мертвую ее увидеть, проститься.

На похоронах одного из братьев Гонкуров другой поседел. Но он на этих похоронах был. У меня было отнято даже это. Только силу удара я в 1916-ом вдруг ощутила.

Было еще и другое: был сон в конце августа 1941 — или в первые дни сентября — нет, первого сентября был, помнится, ликвидком (ликвидационная комиссия) проектно-сметной группы, где мы работали, а значит сон был в августе, когда решалась судьба Марины — сон о ее смерти. Я проснулась в таком испуге, что не дала себе осознать, кто умер, но и лгать не могла и определила, что сон был о смерти самой близкой мне женщины — имени не назвав?

Этот сон! Поданный мне, ее, по ее названию — «неразлучной» — и как он мог не быть подан? Узнала я, что он был правдой — только через два года. Но он был.

А что Марина умрет раньше меня, я написала и в пропавшем при аресте двухтомном романе «Нюренбергская хроника». Там семья наша была переселена в Германию. Мама звалась фрау Мария, мы — Беата и Эрика, и старшая из нас была невестой англичанина, когда разразилась мировая война 1914 года — и разлучила их. Тогда Беата поступает на курсы сестер милосердия, перебарывая нелюбовь к медицине и идет на фронт в фантастической надежде где-то в боях встретить своего жениха. И погибает. Младшая, Эрика, остается жить.

Откуда я знала, что Марину — переживу?

Идем дальше, узнав о Марининой гибели и об оставленных ею письмах, — сыну, мужу, дочери и Асееву (поручая ему сына) я спросила себя — и весь воздух, который только и могла спросить: как могла Марина уйти, не упомянув меня? Молчание в ответ было моим живым страданием. Но на этот вопрос я получила ответ и именно в эти дни. Вторая жена моего мужа Бориса, самый близкий мне человек после Марины, прислала письмо, где сообщила, что в бумагах своего погибшего в тюрьме второго мужа, Б-на, она нашла подобранное им в марининой квартире в Борисоглебском переулке (после ее отъезда из России) — письмо ко мне 1910 года, прощальное, написанное перед ее неудавшимся самоубийством и не уничтоженное ею с 1910 до 1922 года. «Я передам его при встрече, — писала Мария Ивановна, — а пока шлю его копию». Это было как удар грома в мои тоскующие и вопрошающие дни.

Увы, когда я пишу все это, у меня опять нет его со мной в мои 94 года, — но его содержание: Марина прощалась со мной, просила меня не бояться ее, знать твердо, что она никогда ко мне не придет даже призраком, помнить ее и в весенние вечера, петь те песни, детские, девические, которые мы пели вместе после нашей двойной любви к В. О. Нилендеру, — просила меня никогда ничего не бояться, ничего не жалеть. И была в конце фраза: «Только бы не оборвалась веревка! А то не довеситься — гадость, правда?»

Я держала листок копии этого письма, руки мои дрожали, я стояла на моей лагерной койке на коленях перед уже висящим на стене портретом, карандашным, увеличенным мною с присланной мне ее фотографии. Я стояла лицом к нему, к ней, спиной к комнате, к женщинам, моим спутницам по беде. Заливалась слезами.

Разве не чудо было читать его впервые теперь, в 49 лет, не чудо ли, что Марина не порвала его — разве оно не попадалось ей в руки? И не чудо, что оно пришло теперь, после ее самоубийства — узнать, что она не забыла меня, в ответ на мое горе оставленности.

В 1960 году, когда я смогла поехать искать ее могилу в Елабугу, я узнала от А. Ив. Бродельниковой, ее елабужской хозяйки, что узнав ее имя и отчество, Марина повторила его и — «У меня есть сестра Анастасия Ивановна. » Так она за несколько дней до смерти произнесла мое имя.

В 1943 году, на Дальнем Востоке, в сталинском лагере, когда я узнала о смерти Марины (от меня два года скрывали), я все свободное время сидела за увеличением Марининых фотографий, портретов. И с лучшим из этих портретов произошло следующее: техника увеличения: крошечные клетки, легко начертанные на фотографии, автоматически повторялись в масштабе увеличения и ни йоты фантазии в этой работе не могло быть. Я начинала всегда — с глаз. Правый, затем — левый. Фотография, мне присланная, была, увы, неудачная по выражению лица: будничное, никакое. Я автоматически воспроизводила линии и тень между них, то есть автоматически повторяла, увеличивала глаз с неудачной фотографии. Но на меня глядел неуловимо себя утверждая, живой маринин глаз. Удивясь, я, туша радость, сказала себе — Идиотка! — ты сфантазировала тут что-то — и теперь между глазами будет несходство, психологическая косина! Но и со вторым глазом произошло то же и оба — правый и левый переглянулись единством на пустом листе.

И еще о Марине: с 1907 по 1910 год. Она жила на антресолях отцовского дома в крошечной комнатке — письменный стол, диван и портреты любимых героев — на стенах. А в 1910 году Марина сошла вниз, поселилась в бывшей кладовой, а позднее — в комнате экономки, двухоконной, окнами во двор. И подоконники она уставила горшками комнатных растений. Любимый ее цветок был «серолист» из семейства бегоний, листья которого усыпаны серебряным узором.

Итак, в 1943 году, на Дальнем Востоке, погруженная в свое горе, я увидела у одной вскоре освобождающейся женщины, у койки ее в большой кадке как бы увеличенный в лупу, как с ее подоконника, цветок, любимый Мариной, разросшийся в комнатное дерево — серолист. Я сказала о Марине владелице дерева и она подарила его мне, заповедав ежевесенне его пересаживать в новую землю. Дерево стало моим.

В тихий осенний вечер мы сидели, человек пять, пришедших с работ, кто за письмом, кто за вязанием, кто за чаем, в полной тишине — многие еще не пришли, и дерево с нами, как член горестной нашей семьи. Я — рисую Марину.

Было совсем тихо, никто не шел по мосткам, ведшим в маленький наш барак, и не было за окном ветра.

Внезапно, как бы в порыве сильного ветра, все ветки серолиста всплеснулись шумно. Все мы пораженные смотрели друг на друга, молча, я — оторвавшись от марининого портрета. Дерево медленно успокаивалось.

Марина дала знать о себе.

Моего заключения прошло 6 лет, оставалось еще четыре. Эти годы прошли без переездов, на станции Известковой. Каждую весну я пересаживала маринин серолист в новую землю. Переносили мне мою кадку из барака в барак — кто-нибудь из мужского барака — за полпайки. И рассталась я с ним в день освобождения 1 сентября 1947 года. У кого этот серолист дожил свой век.

И последнее: с 1941 года жизни я впервые начала писать стихи. Сперва — английские, затем — русские. Поток стихов залил мои тюремные дни (стихи, рожденные в воздух, утвержденные памятью, ибо даже карандаш в советских тюрьмах был запрещен). Стихи продолжались и в лагере. Но с дня, когда я узнала о гибели Марины, стихи иссякли. И только через 31 год, в 1974 году я написала «Мне 80 лет», мое последнее стихотворение.

(источник — А. Цветаева «О чудесах и чудесном»,
М., «Буто-пресс» 1991 г.)

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ

«О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ»


Мальчик к губам приложил осторожно свирель,
Девочка, плача, головку на грудь уронила,
Грустно и мило,
Скорбно склоняется к детям столетняя ель.

Старая ель в этой жизни видала так много
Слишком красивых, с большими глазами, детей,
Нету путей
Им в этой жизни. Их радость, их счастье — у Бога.

Море синеет вдали как огромный сапфир,
Детские крики доносятся с дальней лужайки,
В воздухе — чайки,
Мальчик играет, а девочке в друге — весь мир.

Словно читая в грядущем, их старая ель осенила,
Мощная, старая, много видавшая ель,
Плачет свирель.
Девочка, плача, головку на гридь уронила.

Легко ли поверить, что эти стихи написала девушка, еле перешагнувшая порог отрочества. Такова была Марина. Она все знала — заранее. Ее грусть, в ней зажженная еще в детстве, чуя все, что потом придет, делала ее в 15, в 16 лет — тою столетнею елью над теми детьми.

Отец наш писал о Марине: «Какие способности дала природа этой 13-летней девочке! Как она будет жить с ними? Ей будет очень трудно жить. »

Да, в 12 лет, приехав во Фрайбург (Южная Германия), где лечилась наша мать, поступила в интернат немецкой школы, она после экзаменов, ею пройденных, была определена: по предметам, ей чуждым — математике, химии, естествознанию в класс своего возраста, а по гуманитарным — истории, литературе и по языкам — в старший класс, к 17-ти — 18-тилетним.

В ответ на просьбу написать о Марине что хочу — захотелось об удивительном, с нею связанном.

В моей книге «Дым, Дым и Дым» (1916) есть страница, начинающаяся словами: «Маринина смерть будет самым глубоким, жгучим — слов нет — горем моей жизни». Нам было 24 и 22 года. Марина всегда, с детства, была здоровее меня. Как смогло перо мое написать о смерти ее слово «будет» — ? Ничто не предвещало ее. Откуда было это душевное предвестие? Без всякого «если»! Как я смогла окунуться в силу, в ощущение этого горя — вдруг? С птичьего полета заглянуть из 1916 года в 1943, когда, два года бережа меня от вести о ее гибели, все же не смогли уберечь — весть дошла до Дальнего Востока, где я была на 10 лет в заключении. ОДНОГО не предугадала — что буду далеко от нее, не смогу даже мертвую ее увидеть, проститься.

На похоронах одного из братьев Гонкуров другой поседел. Но он на этих похоронах был. У меня было отнято даже это. Только силу удара я в 1916-ом вдруг ощутила.

Было еще и другое: был сон в конце августа 1941 — или в первые дни сентября — нет, первого сентября был, помнится, ликвидком (ликвидационная комиссия) проектно-сметной группы, где мы работали, а значит сон был в августе, когда решалась судьба Марины — сон о ее смерти. Я проснулась в таком испуге, что не дала себе осознать, кто умер, но и лгать не могла и определила, что сон был о смерти самой близкой мне женщины — имени не назвав?

Этот сон! Поданный мне, ее, по ее названию — «неразлучной» — и как он мог не быть подан? Узнала я, что он был правдой — только через два года. Но он был.

А что Марина умрет раньше меня, я написала и в пропавшем при аресте двухтомном романе «Нюренбергская хроника». Там семья наша была переселена в Германию. Мама звалась фрау Мария, мы — Беата и Эрика, и старшая из нас была невестой англичанина, когда разразилась мировая война 1914 года — и разлучила их. Тогда Беата поступает на курсы сестер милосердия, перебарывая нелюбовь к медицине и идет на фронт в фантастической надежде где-то в боях встретить своего жениха. И погибает. Младшая, Эрика, остается жить.

Откуда я знала, что Марину — переживу?

Идем дальше, узнав о Марининой гибели и об оставленных ею письмах, — сыну, мужу, дочери и Асееву (поручая ему сына) я спросила себя — и весь воздух, который только и могла спросить: как могла Марина уйти, не упомянув меня? Молчание в ответ было моим живым страданием. Но на этот вопрос я получила ответ и именно в эти дни. Вторая жена моего мужа Бориса, самый близкий мне человек после Марины, прислала письмо, где сообщила, что в бумагах своего погибшего в тюрьме второго мужа, Б-на, она нашла подобранное им в марининой квартире в Борисоглебском переулке (после ее отъезда из России) — письмо ко мне 1910 года, прощальное, написанное перед ее неудавшимся самоубийством и не уничтоженное ею с 1910 до 1922 года. «Я передам его при встрече, — писала Мария Ивановна, — а пока шлю его копию». Это было как удар грома в мои тоскующие и вопрошающие дни.

Увы, когда я пишу все это, у меня опять нет его со мной в мои 94 года, — но его содержание: Марина прощалась со мной, просила меня не бояться ее, знать твердо, что она никогда ко мне не придет даже призраком, помнить ее и в весенние вечера, петь те песни, детские, девические, которые мы пели вместе после нашей двойной любви к В. О. Нилендеру, — просила меня никогда ничего не бояться, ничего не жалеть. И была в конце фраза: «Только бы не оборвалась веревка! А то не довеситься — гадость, правда?»

Я держала листок копии этого письма, руки мои дрожали, я стояла на моей лагерной койке на коленях перед уже висящим на стене портретом, карандашным, увеличенным мною с присланной мне ее фотографии. Я стояла лицом к нему, к ней, спиной к комнате, к женщинам, моим спутницам по беде. Заливалась слезами.

Разве не чудо было читать его впервые теперь, в 49 лет, не чудо ли, что Марина не порвала его — разве оно не попадалось ей в руки? И не чудо, что оно пришло теперь, после ее самоубийства — узнать, что она не забыла меня, в ответ на мое горе оставленности.

В 1960 году, когда я смогла поехать искать ее могилу в Елабугу, я узнала от А. Ив. Бродельниковой, ее елабужской хозяйки, что узнав ее имя и отчество, Марина повторила его и — «У меня есть сестра Анастасия Ивановна. » Так она за несколько дней до смерти произнесла мое имя.

В 1943 году, на Дальнем Востоке, в сталинском лагере, когда я узнала о смерти Марины (от меня два года скрывали), я все свободное время сидела за увеличением Марининых фотографий, портретов. И с лучшим из этих портретов произошло следующее: техника увеличения: крошечные клетки, легко начертанные на фотографии, автоматически повторялись в масштабе увеличения и ни йоты фантазии в этой работе не могло быть. Я начинала всегда — с глаз. Правый, затем — левый. Фотография, мне присланная, была, увы, неудачная по выражению лица: будничное, никакое. Я автоматически воспроизводила линии и тень между них, то есть автоматически повторяла, увеличивала глаз с неудачной фотографии. Но на меня глядел неуловимо себя утверждая, живой маринин глаз. Удивясь, я, туша радость, сказала себе — Идиотка! — ты сфантазировала тут что-то — и теперь между глазами будет несходство, психологическая косина! Но и со вторым глазом произошло то же и оба — правый и левый переглянулись единством на пустом листе.

И еще о Марине: с 1907 по 1910 год. Она жила на антресолях отцовского дома в крошечной комнатке — письменный стол, диван и портреты любимых героев — на стенах. А в 1910 году Марина сошла вниз, поселилась в бывшей кладовой, а позднее — в комнате экономки, двухоконной, окнами во двор. И подоконники она уставила горшками комнатных растений. Любимый ее цветок был «серолист» из семейства бегоний, листья которого усыпаны серебряным узором.

Итак, в 1943 году, на Дальнем Востоке, погруженная в свое горе, я увидела у одной вскоре освобождающейся женщины, у койки ее в большой кадке как бы увеличенный в лупу, как с ее подоконника, цветок, любимый Мариной, разросшийся в комнатное дерево — серолист. Я сказала о Марине владелице дерева и она подарила его мне, заповедав ежевесенне его пересаживать в новую землю. Дерево стало моим.

В тихий осенний вечер мы сидели, человек пять, пришедших с работ, кто за письмом, кто за вязанием, кто за чаем, в полной тишине — многие еще не пришли, и дерево с нами, как член горестной нашей семьи. Я — рисую Марину.

Было совсем тихо, никто не шел по мосткам, ведшим в маленький наш барак, и не было за окном ветра.

Внезапно, как бы в порыве сильного ветра, все ветки серолиста всплеснулись шумно. Все мы пораженные смотрели друг на друга, молча, я — оторвавшись от марининого портрета. Дерево медленно успокаивалось.

Марина дала знать о себе.

Моего заключения прошло 6 лет, оставалось еще четыре. Эти годы прошли без переездов, на станции Известковой. Каждую весну я пересаживала маринин серолист в новую землю. Переносили мне мою кадку из барака в барак — кто-нибудь из мужского барака — за полпайки. И рассталась я с ним в день освобождения 1 сентября 1947 года. У кого этот серолист дожил свой век.

И последнее: с 1941 года жизни я впервые начала писать стихи. Сперва — английские, затем — русские. Поток стихов залил мои тюремные дни (стихи, рожденные в воздух, утвержденные памятью, ибо даже карандаш в советских тюрьмах был запрещен). Стихи продолжались и в лагере. Но с дня, когда я узнала о гибели Марины, стихи иссякли. И только через 31 год, в 1974 году я написала «Мне 80 лет», мое последнее стихотворение.

(источник — А. Цветаева «О чудесах и чудесном»,
М., «Буто-пресс» 1991 г.)

Вечер памяти Марины Цветаевой (ЦДРИ)

Мари́на Ива́новна Цвета́ева (дореф. Цвѣтаева; 26 сентября (8 октября) 1892, Москва, Российская империя — 31 августа 1941, Елабуга, СССР) — русская поэтесса, прозаик, переводчик, один из крупнейших русских поэтов XX века.

Детство и юность
Марина Цветаева родилась 26 сентября (8 октября) 1892 года в Москве. Её отец, Иван Владимирович, — профессор Московского университета, известный филолог и искусствовед; стал в дальнейшем директором Румянцевского музея и основателем Музея изящных искусств. Мать, Мария Мейн (по происхождению — из обрусевшей польско-немецкой семьи), была пианисткой, ученицей Антона Рубинштейна. Бабушка М. И. Цветаевой по материнской линии — полька Мария Лукинична Бернацкая.
Марина начала писать стихи — не только на русском, но и на французском и немецком языках — ещё в шестилетнем возрасте. Огромное влияние на Марину, на формирование её характера оказывала мать. Она мечтала видеть дочь музыкантом.
После смерти матери от чахотки в 1906 году Марина с сестрой Анастасией остались на попечении отца.
Детские годы Цветаевой прошли в Москве и в Тарусе. Из-за болезни матери подолгу жила в Италии, Швейцарии и Германии. Начальное образование получила в Москве, в частной женской гимназии М. Т. Брюхоненко[1]; продолжила его в пансионах Лозанны (Швейцария) и Фрайбурга (Германия). В шестнадцать лет предприняла поездку в Париж, чтобы прослушать в Сорбонне краткий курс лекций о старофранцузской литературе.
[править]Начало творческой деятельности

Паспарту Марина Цветаева с автографом. Фото ок. 1917 года
В 1910 году Марина опубликовала (в типографии А. А. Левенсона) на свои собственные деньги первый сборник стихов — «Вечерний альбом». (Сборник посвящён памяти Марии Башкирцевой, что подчёркивает его «дневниковую» направленность). Её творчество привлекло к себе внимание знаменитых поэтов — Валерия Брюсова, Максимилиана Волошина и Николая Гумилёва. В этот же год Цветаева написала свою первую критическую статью «Волшебство в стихах Брюсова». За «Вечерним альбомом» двумя годами позже последовал второй сборник — «Волшебный фонарь».
Начало творческой деятельности Цветаевой связано с кругом московских символистов. После знакомства с Брюсовым и поэтом Эллисом (настоящее имя Лев Кобылинский) Цветаева участвует в деятельности кружков и студий при издательстве «Мусагет».
На раннее творчество Цветаевой значительное влияние оказали Николай Некрасов, Валерий Брюсов и Максимилиан Волошин (поэтесса гостила в доме Волошина в Коктебеле в 1911, 1913, 1915 и 1917 годах).

Марина Цветаева жила здесь в 1911—1912 годах. Москва, Сивцев Вражек, 19
В 1911 году Цветаева познакомилась со своим будущим мужем Сергеем Эфроном; в январе 1912 — вышла за него замуж. В этом же году у Марины и Сергея родилась дочь Ариадна (Аля).
В 1913 году выходит третий сборник — «Из двух книг».
Летом 1916 года Цветаева приехала в город Александров, где жила ее сестра Анастасия Цветаева с гражданским мужем Маврикием Минцем и сыном Андреем. В Александрове Цветаевой был написан цикл стихотворений («К Ахматовой», «Стихи о Москве» и др. стихотворения), а ее пребывание в городе литературоведы позднее назвали «Александровским летом Марины Цветаевой».
[править]Отношения с Софией Парнок
В 1914 г. Марина познакомилась с поэтессой и переводчицей Софией Парнок; их отношения продолжались до 1916 года. Цветаева посвятила Парнок цикл стихов «Подруга». Цветаева и Парнок расстались в 1916 году; Марина вернулась к мужу Сергею Эфрону. Отношения с Парнок Цветаева охарактеризовала как «первую катастрофу в своей жизни». В 1921 году Цветаева, подводя итог, пишет:
Любить только женщин (женщине) или только мужчин (мужчине), заведомо исключая обычное обратное — какая жуть! А только женщин (мужчине) или только мужчин (женщине), заведомо исключая необычное родное — какая скука!

Гражданская война (1917—1922)

Марина Цветаева «Царь-Девица». Обложка Д. Митрохина. 1922
В 1917 году Цветаева родила дочь Ирину, которая умерла от голода в приюте в возрасте 3-х лет.
Годы Гражданской войны оказались для Цветаевой очень тяжелыми. Сергей Эфрон служил в рядах Белой армии. Марина жила в Москве, в Борисоглебском переулке. В эти годы появился цикл стихов «Лебединый стан», проникнутый сочувствием к белому движению.
В 1918—1919 годах Цветаева пишет романтические пьесы; созданы поэмы «Егорушка», «Царь-девица», «На красном коне».
В апреле 1920 года Цветаева познакомилась с князем Сергеем Волконским.

Эмиграция (1922—1939)
В мае 1922 года Цветаевой с дочерью Ариадной разрешили уехать за границу — к мужу, который, пережив разгром Деникина, будучи белым офицером, теперь стал студентом Пражского университета. Сначала Цветаева с дочерью недолго жила в Берлине, затем три года в предместьях Праги. В Чехии написаны знаменитые «Поэма Горы» и «Поэма Конца», посвященные Константину Родзевичу. В 1925 году после рождения сына Георгия семья перебралась в Париж. В Париже на Цветаеву сильно воздействовала атмосфера, сложившаяся вокруг неё из-за деятельности мужа. Эфрона обвиняли в том, что он был завербован НКВД и участвовал в заговоре против Льва Седова, сына Троцкого.
В мае 1926 года с подачи Бориса Пастернака Цветаева начала переписываться с австрийским поэтом Райнером Мария Рильке, жившим тогда в Швейцарии. Эта переписка обрывается в конце того же года со смертью Рильке.

Марина Цветаева в 1924-м году
В течение всего времени, проведённого в эмиграции, не прекращалась переписка Цветаевой с Борисом Пастернаком.
Большинство из созданного Цветаевой в эмиграции осталось неопубликованным. В 1928 в Париже выходит последний прижизненный сборник поэтессы — «После России», включивший в себя стихотворения 1922—1925 годов. Позднее Цветаева пишет об этом так: «Моя неудача в эмиграции — в том, что я не эмигрант, что я по духу, то есть по воздуху и по размаху — там, туда, оттуда…»[2]
В 1930 году написан поэтический цикл «Маяковскому» (на смерть Владимира Маяковского), чьё самоубийство потрясло Цветаеву.
В отличие от стихов, не получивших в эмигрантской среде признания, успехом пользовалась её проза, занявшая основное место в её творчестве 1930-х годов («Эмиграция делает меня прозаиком…»). В это время изданы «Мой Пушкин» (1937), «Мать и музыка» (1935), «Дом у Старого Пимена» (1934), «Повесть о Сонечке» (1938), воспоминания о Максимилиане Волошине («Живое о живом», 1933), Михаиле Кузмине («Нездешний вечер», 1936), Андрее Белом («Пленный дух», 1934) и др.
С 1930-х годов Цветаева с семьёй жила практически в нищете. Финансово ей немного помогала Саломея Андроникова.
Никто не может вообразить бедности, в которой мы живём. Мой единственный доход — от того, что я пишу. Мой муж болен и не может работать. Моя дочь зарабатывает гроши, вышивая шляпки. У меня есть сын, ему восемь лет. Мы вчетвером живём на эти деньги. Другими словами, мы медленно умираем от голода.
— Из воспоминаний Марины Цветаевой
15 марта 1937 г. выехала в Москву Ариадна, первой из семьи получив возможность вернуться на родину.[3] 10 октября того же года из Франции бежал Эфрон, оказавшись замешанным в заказном политическом убийстве[4].
[править]Возвращение в СССР (1939—1941)
В 1939 году Цветаева вернулась в СССР вслед за мужем и дочерью. По приезде жила на даче НКВД в Болшево (ныне Музей-квартира М. И. Цветаевой в Болшево), соседями были чета Клепининых. 27 августа была арестована дочь Ариадна, 10 октября — Эфрон. В августе 1941 года Сергей Яковлевич был расстрелян; Ариадна после пятнадцати лет репрессий реабилитирована в 1955 году.
В этот период Цветаева практически не писала стихов, занимаясь переводами.
Война застала Цветаеву за переводами Федерико Гарсиа Лорки. Работа была прервана. Восьмого августа Цветаева с сыном уехала на пароходе в эвакуацию; восемнадцатого прибыла вместе с несколькими писателями в городок Елабугу на Каме. В Чистополе, где в основном находились эвакуированные литераторы, Цветаева получила согласие на прописку и оставила заявление: «В совет Литфонда. Прошу принять меня на работу в качестве посудомойки в открывающуюся столовую Литфонда. 26 августа 1941 года». 28 августа она вернулась в Елабугу с намерением перебраться в Чистополь.
Самоубийство и тайна могилы
31 августа 1941 года покончила жизнь самоубийством (повесилась) в доме, куда вместе с сыном была определена на постой. Оставила три предсмертные записки: тем, кто будет её хоронить («эвакуированным», Асеевым и сыну)[5]. Оригинал записки «эвакуированным» не сохранился (был изъят в качестве вещественного доказательства милицией и утерян), её текст известен по списку, который разрешили сделать Георгию Эфрону.
Записка сыну:
Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик.
Записка Асеевым:
Дорогой Николай Николаевич! Дорогие сестры Синяковы! Умоляю вас взять Мура к себе в Чистополь — просто взять его в сыновья — и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю. У меня в сумке 450 р. и если постараться распродать все мои вещи. В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. Поручаю их Вам. Берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына — заслуживает. А меня — простите. Не вынесла. МЦ. Не оставляйте его никогда. Была бы безумно счастлива, если бы жил у вас. Уедете — увезите с собой. Не бросайте!
Записка «эвакуированным»:
Дорогие товарищи! Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто сможет, отвезти его в Чистополь к Н. Н. Асееву. Пароходы — страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему с багажом — сложить и довезти. В Чистополе надеюсь на распродажу моих вещей. Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мной он пропадет. Адр. Асеева на конверте. Не похороните живой! Хорошенько проверьте.
Марина Цветаева похоронена 2 сентября 1941 года на Петропавловском кладбище в г. Елабуге. Точное расположение её могилы неизвестно. На южной стороне кладбища, у каменной стены, где находится её затерявшееся последнее пристанище, в 1960 году сестра поэтессы, Анастасия Цветаева, «между четырёх безвестных могил 1941 года» установила крест с надписью «В этой стороне кладбища похоронена Марина Ивановна Цветаева» [6]. В 1970 году на этом месте было сооружено гранитное надгробие.[7] Позднее, будучи уже в возрасте за 90, Анастасия Цветаева стала утверждать, что могила находится на точном месте захоронения сестры и все сомнения являются всего лишь домыслами.[8] С начала 2000-х годов место расположения гранитного надгробия, обрамлённое плиткой и висячими цепями, по решению Союза писателей Татарстана именуется «официальной могилой М. И. Цветаевой». В экспозиции Мемориального комплекса М.И.Цветаевой в Елабуге демонстрируется также карта мемориального участка Петропавловского кладбища с указанием двух «версионных» могил Цветаевой — по так называемым «чурбановской» версии и «матвеевской» версии. Среди литературоведов и краеведов единой доказательной точки зрения по этому вопросу до сих пор нет.[9]

[править]Кенотаф Цветаевой в Тарусе

Кенотаф Марины Цветаевой
В эмиграции она написала в рассказе «Хлыстовки»: «Я бы хотела лежать на тарусском хлыстовском кладбище, под кустом бузины, в одной из тех могил с серебряным голубем, где растет самая красная и крупная в наших местах земляника. Но если это несбыточно, если не только мне там не лежать, но и кладбища того уж нет, я бы хотела, чтобы на одном из тех холмов, которыми Кирилловны шли к нам в Песочное, а мы к ним в Тарусу, поставили, с тарусской каменоломни, камень: „Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева“». Также она говорила: «Здесь, во Франции, и тени моей не останется. Таруса, Коктебель, да чешские деревни — вот места души моей».
На высоком берегу Оки, в её любимом городе Таруса согласно воле Цветаевой установлен камень (тарусский доломит) с надписью «Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева». В первый раз камень был поставлен усилиями Семена Островского в 1962, но затем памятник был убран «во избежание»[10], и позже в более спокойные времена восстановлен.
[править]Отпевание Цветаевой

Дом М. Цветаевой. Борисоглебский пер., Москва.
Хотя отпевание самоубийц в русском православии запрещено, в 1990 году патриарх Алексий II дал благословение на отпевание Цветаевой. Основанием послужило прошение к патриарху группы верующих, включая сестру Анастасию Цветаеву и диакона Андрея Кураева.
Отпевание состоялась в день пятидесятилетия кончины Марины Цветаевой в московском храме Вознесения Господня у Никитских ворот.[11]
[править]Документальные фильмы
Существуют документальные фильмы:
Марины Голдовской 1989 года «Мне девяносто лет, ещё легка походка…» об Анастасии Цветаевой и её воспоминаниях о Марине Цветаевой.
Андрея Осипова «Страсти по Марине» 2004 года, получивший приз «Золотой Витязь», премию «Ника» за лучший документальный фильм 2004 года.
Александры Свининой «Парижская элегия: Марина Цветаева» 2009 года.
Исторические хроники 1972. Цветаева

Художественные фильмы
«Очарование зла» (2005 год). Режиссер М.Козаков. Фильм повествует о жизни русской эмиграции в Париже в начале 30-х годов ХХ века. В киноленте затронута жизнь Марины Цветаевой в Париже, показано сотрудничество Сергея Эфрона с органами ОГПУ и его бегство в СССР.

Музеи Марины Цветаевой

В Борисоглебском пер. Москвы 26 декабря 2007 года открыт бронзовый памятник Марине Цветаевой. Авторы — скульптор Нина Матвеева, архитекторы С. Бурицкий и А. Дубовский

Борис Мессерер: Памятник Марине Цветаевой в Тарусе
Музей Цветаевых в Тарусе, на берегу Оки установлен памятник Марине Цветаевой, автор которого Борис Мессерер
Музей Марины Цветаевой в Москве
Музей-квартира М. И. Цветаевой в Болшеве в Королёве
Тарусский музей семьи Цветаевых
Дом-музей семьи Цветаевых в Иванове, с. Ново-Талицы
Александровский литературно-художественный музей Марины и Анастасии Цветаевых в г. Александров Владимирской области.
Литературно-художественный музей М. Цветаевой в Башкортостане, с. Усень-Ивановское
Мемориальный комплекс Марины Цветаевой в Елабуге.
Музей Марины и Анастасии Цветаевых г. Феодосия (АР Крым, Украина)

Марина цветаева в конце жизни фото

————-
Моя встреча с Анастасией Ивановной Цветаевой была краткой, но незабываемой. Ничего особенного в этой встрече не было. Но потому, что это – Цветаева, вся неособенность мне кажется особой.

Я тогда училась в Москве в Литературном институте, примерно, на втором курсе. В те времена про Марину Цветаеву мало знали. В провинциях России она была в основном неизвестна, но очень популярна среди студентов Литинститута и московской интеллигенции того времени.

Был занудный осенний день. Я приехала в издательство «Художественная литература» за гонораром за стихи. Окошечко кассы было наглухо закрыто, что ввело меня в уныние. Присела на диванчик. Рядом сидела, в таком же унылом ожидании, пожилая хрупкая женщина.

Молчание было невыносимо, и мы разговорились. О том, о сем. Главное – не помню теперь сути разговора, лишь запомнилось, что разговор тёк легко, и мы смеялись. Окошечко всё не открывалось, кассирши не было. Видимо, все знали, что касса будет закрыта, кроме нас двоих. И мы, беседуя о литературе, дружно пришли к выводу, что мы, веря в расписание работы кассирши, приперлись сюда, как две дуры, вместо того, чтобы позвонить и узнать. И тут женщина добавила к этому выводу, её изречение помню дословно:
— И не просто две дуры, а две голодные дуры!

И мы опять смеялись, потому что она определила суть весьма точно. И обе мы ели – вчера, и обе утром – пили только чай. И она тоже – без сахара. Хотя я всегда пью без сахара.

Вдруг заявилась кассирша, увидела нас, гневно дернула головой и стала ругаться. Затем сжалилась и решила выдать нам честно заработанные нами деньги.
Когда расписывались в ведомости, гаркнула сквозь деревянное окошечко:
— Вы что, Цветаева, не видите, в какой строке надо ставить подпись? Я же ткнула пальцем, смотреть надо!
Я удивилась услышанной фамилии и потом, когда получили свои суммы, весьма недовольно высказала женщине:
— Господи! Зачем вы пишете под этой фамилией? Жить под этой фамилией можно, а писать – нет! Цветаева – одна. Это бездарно и кощунственно – создавать нечто под её фамилией, или писать в её стиле.
Женщина улыбнулась:
— Какая горячая заступница! А ведь я – родная сестра Марины. Мне можно.
Тут я окаменела. Неужели два часа сидела возле кассы вместе с Цветаевой?
Да, это было так.

Потом мы еще беседовали, пока шли от издательства, но я уже всё воспринимала иначе, и меня одолело смущение. И образ ее – хрупкий, и взгляд – очень доброжелательный, и речь ее – непринужденная, до сих пор кажутся мне очень значимыми мгновениями в моей жизни.
И если нити судьбы кто-то ведет, и если Он их неожиданно и играя (Анастасии Ивановны и мою) переплел на два часа в той одинокой комнате, то я, абсолютно не придавая себе какой-то весомости, очень благодарна Ему.

Октябрь, 2010
© Татьяна Смертина — Анастасия Цветаева, сестра Марины — Tatiana Smertina.
Заимствовать рассказ без согласования с автором запрещено.

Анастасия Ивановна Цветаева (сестра Марины, писатель, публицист) родилась 14 (27) сентября 1894, скончалась в возрасте 99 лет – 5 сентября 1993.
С 1902 по 1906 жила вместе с сестрой Мариной в Западной Европе – девочки учились в частных пансионах Германии и Швейцарии.
В возрасте 17 лет вышла замуж за Бориса Сергеевича Трухачева (1893 – 1919), с которым вскоре разошлась. Потом он скончался от тифа в 26 лет. От Трухачева у Анастасии родился сын Андрей.

В 1915 у Анастасии вышла первая книга, философский текст проникнутый ницшеанским духом, — «Королевские размышления».

Второй супруг Анастасии – Маврикий Александрович Минц (1886 – 1917) скончался от перитонита. Сын от него – Алеша, прожил один год (1916-1917).

В 1921 году Анастасию приняли в Союз писателей.
В 28 лет Анастасия Ивановна приняла обет нестяжания, неедения мяса, целомудрия и запрещения лжи. И соблюдала это до конца жизни.

В 1926 году она завершила книгу «Голодная эпопея», а затем «SOS, или Созвездие Скорпиона» — обе книги не удалось опубликовать. В 1927 она отправилась в Европу и во Франции последний раз в жизни увиделась с сестрой Мариной.

В апреле 1933 в Москве Анастасию Цветаеву арестовали, затем, после хлопот М.Горького, освободили через 64 дня.
В сентябре 1937 Анастасию снова арестовали и отправили в лагерь на Дальний Восток. Во время этого ареста у писательницы изъяли все её сочинения. Сотрудники НКВД уничтожили написанные ею сказки и новеллы. После этого она провела несколько лет в лагере и ещё несколько в ссылке. О трагической гибели сестры Марины она узнала в 1941, находясь в ссылке на Дальнем Востоке.

Освободившись из лагеря в 1947 г., в 1948 Анастасия Цветаева снова была арестована и сослана на вечное поселение в деревню Пихтовка Новосибирской области.

Анастасия Ивановна была освобождена после кончины Сталина, в 1959 – реабилитирована, стала проживать в Москве.
Создала мемуарные книги «Старость и молодость» (опубликована в 1988) и известную книгу «Воспоминания».

Анастасия Ивановна очень заботилась о могиле сестры, которая похоронена на Петропавловском кладбище в Елабуге, в 1960 году она возвела на могиле крест.
Затем, благодаря прошению Анастасии Ивановны и группы верующих, в 1990 году патриарх Алексий 11 дал благословение на отпевание Марины Цветаевой, которое состоялось в день пятидесятилетия её кончины в Московском храме Вознесения Господня у Никитских ворот.

Андрей Борисович Трухачев (1912–1993) — сын Анастасии Ивановны Цветаевой от первого мужа. В 1937 г. окончил архитектурный институт, а 2 сентября того же года вместе с матерью был арестован в Тарусе. Получил 5-летний срок. Отбывал его на севере, в Карельской АССР, работая прорабом участков на Белбалт комбинате.
В 1942 г. был призван в армию и направлен в Архангельский окружной военстрой, где работал как инженер-диспетчер, проектировщик и начальник участков. А затем до 1948 г. — в поселке Печаткино, близ Вологды, также начальником участков на строительстве аэродромных и причальных сооружений.

Королевские размышления — 1915
Дым, дым и дым — повесть — 1916
Голодная эпопея, 1927 — уничтожена НКВД
SOS, или Созвездие Скорпиона — уничтожена НКВД
Старость и молодость
Воспоминания
Сказ о звонаре московском
Мой единственный сборник — стихи
Моя Сибирь, 1988
Amor
Непостижимые — опубликовано 1992
Неисчерпаемое — опубликовано 1992

Марина Ивановна Цветаева — краткая биография и обзор творчества

Марина Цветаева, краткая биография которой насыщена событиями, на сегодня считается одним из лучших российских поэтов. Её жизнь и творчество у всех на слуху не только в России, но и в целом мире. Сегодня мы поговорим об этой удивительной женщине с поистине «поэтической» судьбой.

Детство и юность

Один из ключевых поэтов Серебряного века, Марина Цветаева родилась 8 октября (26 сентября по старому стилю) 1892 года в Москве. Семья Цветаевых несколько поколений имела прямое или косвенное отношение к искусству. Например, папа Марины, Иван Владимирович, основал Московский музей изобразительных искусств. Мать, Мария Мейн, училась у известного пианиста Антона Рубинштейна и сама была известной пианисткой.

Из-за болезни матери семья часто переезжала. Лето Марина с сестрой Анастасией и родителями обычно проводила в Тарусе. Потом семья подолгу жила за границей. Марина училась в Москве в частной женской гимназии М.Т. Брюхоненко, в связи с переездами получала образование также в пансионах в Лозанне (Швейцария) и Фрайбурге (Германия), французском интернате. В возрасте 16 лет прослушала краткий курс о старофранцузской литературе в Сорбонне (Париж).

После смерти матери в 1906 году семья возвратилась в Россию. Иван Владимирович тщательно следил за тем, чтобы дочери получили лучшее образование и не ленились изучать языки.

Начало творческого пути и знакомство с Сергеем Эфроном

Первые стихотворения Марина написала ещё в шестилетнем возрасте. Мать поощряла увлечение дочери языками и искусством, правда, Мария видела свою старшую дочь музыкантом. Стихи Марина писала на 3 языках: кроме родного русского, ещё на французском и немецком.

В 1910 году на собственные деньги Марина издала первый сборник стихотворений – «Вечерний альбом». Хотя в него вошли её школьные, совсем ещё детские произведения, они сразу привлекли к себе внимание поэтических кругов, в том числе таких известных поэтов, как Максимилиан Волошин, Николай Гумилёв и Валерий Брюсов. Следом за первым сборником выходит и первая критическая статья Марины «Волшебство в стихах Брюсова».

В 1911 году Марина поехала в Крым погостить у М. Волошина. Там она и познакомилась с Сергеем Эфроном, за которого через несколько месяцев вышла замуж. Первый год замужества был очень насыщенным: в 1912 году у четы родилась дочь Ариадна (Аля), кроме того, вышел второй сборник стихов Марины – «Волшебный фонарь», в который вошли разноплановые юношеские сочинения.

Как бы ни были загружены дни, Цветаева стихи писала исправно – по несколько часов в день. Кроме стихов, Марина также писала статьи, прозу и делала переводы, которые приносили основную часть денег в семью. Следом за первыми двумя выходит сборник «Из двух книг» (1913). В нём чувствуется влияние круга общения поэта (Цветаева подчёркивала, что она именно поэт, а не поэтесса), а именно М. Волошина, В. Брюсова и Н. Некрасова. На этом сборнике творчество Цветаевой ранних лет считают завершенным.

Знакомство с Софией Парнок

Марина Цветаева, краткая биография которой вместила в себя многое, была очень любвеобильной натурой. Она постоянно влюблялась, как в мужчин, так и в женщин. Лучшие её стихи, которые у всех на слуху, написаны именно в состоянии влюбленности или сильного эмоционального потрясения – без этого поэт творить не могла.

В 1914 году Марина познакомилась с поэтессой и переводчицей Софией Парнок и сильно увлеклась ею. Она фактически ушла из семьи, оставив маленькую Алю на Сергея, который очень страдал от её измены. Бурный, скандальный роман, о котором знали все, длился до 1916 года. После двухлетнего отсутствия и долгих извинений Марина возвратилась к мужу, а муки расставания с Софией вылились в цикл стихов «Подруга».

Период Гражданской войны

После возвращения к мужу в 1917 году в семье появилась ещё одна дочь – Ирина. В тот период началась революция. Сергей воевал на стороне Белой армии, а Марина жила с детьми в Москве, в Борисоглебском переулке. Денег не было, она продавала личные вещи, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Младшую дочь из-за стесненных обстоятельств отдала в приют под Москвой, где она умерла в возрасте 3 лет, чего Марина себе не простила до конца жизни.

В тот же период поэт познакомилась с известным русским театральным деятелем, режиссёром и литератором князем Сергеем Волконским, дружба с которым была плодовитой и вдохновляла её до конца его жизни в 1937 г. Именно в этот период Цветаева, стихи коей так и не получили в эмигрантской среде признания на тот момент, написала несколько романтических пьес. К этому периоду также принадлежат поэмы «Царь-Девица», «Егорушка» и на «Красном коне», а также цикл стихов «Лебединый стан». Последний написан под влиянием революции и проникнут сочувствием к «белоармейцам».

Скитания в эмиграции

Сергей Эфрон после разгрома армии Деникина бежал за границу и стал студентом Пражского университета. В его отсутствие Марина пережила ещё несколько страстных романов, но все же приняла решение также переехать за границу после того, как мужу удалось с ней связаться.

В мае 1922 г. Марина Цветаева вместе с дочерью Ариадной наконец получила разрешение на выезд. Сначала они ненадолго остановились в Берлине, а после этого 3 года жили в предместье Праги. Сергей учился, Марина писала и переводила. Переводы и дальше были главным источником дохода, к ним добавились авторские вечера.

Хотя Марина очень старалась наладить отношения с мужем, у неё завязывается новый роман – с Константином Родзевичем, скульптором и плюс ко всему — близким другом Сергея. Именно он – лирический герой её поэм «Поэма Горы» и «Поэма Конца», ему они и посвящены. В 1925 г. Марина родила долгожданного сына – Георгия (она звала его Муром), надеясь заглушить чувство вины за погибшую от голода дочь. Хотя многие считали иначе, Марина подчёркивала, что этот ребёнок рожден от Сергея.

После рождения сына чета перебралась в Париж, где Марину подавляла атмосфера преследования и недомолвок. С. Эфрона подозревали в участии в заговоре против сына Троцкого – Льва Седова. В этот период Цветаева переписывается с Борисом Пастернаком, с его подачи начинает общение с Райнером Марией Рильке, которое оборвалось со смертью поэта, не продлившись и года. Когда до Марины дошла весть о самоубийстве В. Маяковского, она отреагировала очень болезненно. В 1930 г. появился цикл «Маяковскому».

В эмиграции творчество Цветаевой все ещё не оценили по достоинству. Но именно в этот период она выросла и получила известность как прозаик. Именно её проза того периода («Мой Пушкин», «Дом у Старого Пимена», «Мать и Музыка», «Повесть о Сонечке», «Живое о живом» и прочее) кормила семью. Практически все стихи, написанные в тот период, опубликованы уже после смерти поэта. Единственный и последний прижизненный сборник стихов того времени – «После России», изданный в 1928 г.

Возвращение в СССР

Марина Цветаева, краткая биография которой пестрит несчастьями, сталкивается с ещё одной трагедией. Первой возвратиться в СССР позволили Ариадне, она поехала в 1937 г. и была арестована первой – 27 августа 1939 г. Следом за ней из Парижа в Москву бежал С. Эфрон, оказавшись впутанным в политическое убийство – его арестовали через несколько месяцев после дочери, 10 октября. Не прошло и недели, как С. Эфрон был расстрелян на Лубянке. Аля выжила – после 15 лет заключения и ссылок её реабилитировали. Марина возвратилась на родину последней. По возвращении она жила в Подмосковье на даче НКВД, расположенной в Болшеве.

Конец жизненного пути и тайна могилы

Период после возврашения в СССР наименее заполненный стихами – Марина активно занималась переводами. Перед эвакуацией в Елабугу она как раз переводила Федерико Гарсиа Лорку. Причиной для эвакуации стала война. 18 августа 1941 г. Марина с сыном прибыли в Елабугу с намерением перебраться в Чистополь, где уже было много эвакуированных литераторов. Но до этого не дошло: 31 августа 1941 года Марину Цветаеву нашли повешенной в сенях дома Бродельщиковых. Она оставила 3 предсмертных записки: для сына, семьи Асеевых и тех, кто будет заниматься её похоронами. Жизнь Цветаевой была короткой и очень скандальной — всего 49 лет.

Интересно то, что расположение могилы Марины Цветаевой точно не известно. Её похоронили 2 сентября, очень тихо, не привлекая лишнего внимания, в одной из безымянных могил Елабужского кладбища. Позже был установлен надгробный памятник, который теперь считается официальным местом захоронения.

Музей Марины Цветаевой

Марина Цветаева, краткая биография которой полна событий, оставила после себя очень большое поэтическое наследие, которое было по заслугам оценено уже после её кончины. Ей поставили несколько памятников, а многие стихи превратились в красивые романсы. На сегодня издано много посмертных сборников произведений Марины Цветаевой, которые не увидели свет при её жизни — в основном это стихи, написанные в эмиграции и по возвращении в Россию.

Сегодня действует не один музей Цветаевой Марины, а целых 8. Некоторые из них официально являются также музеями всей семьи Цветаевых или только сестёр Марины и Анастасии Цветаевых. На фото — Музей Марины Цветаевой в Москве, в Борисоглебском переулке.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ

«Я жила на Бульварной…» :: к началу интервью
Последнее феодосийское интервью Анастасии Цветаевой

— В нашем городе вы организовывали в те годы народные читальни – так вы пишете в «Воспоминаниях».

— Да, это была моя служба в Наробразе.

— А что в ваши функции входило?

-Надо было отбирать книги для повышения образованности простого народа. Я руководила чтением, подбирала подходящие книги из классики и современных писателей – таких, которые давали бы им понятия об эпохе и тогдашнем обществе. Когда большевики заняли Крым, Марина меня вызвала официальной бумагой к себе, чтобы при Управлении военных сообщений я учредила ликбез для безграмотных красноармейцев. Меня по этой бумаге выпустили из Феодосии, где придерживали интеллигентных людей большевики, чтобы мы им служили. Так я оказалась в столице. И потекла московская жизнь.

— Анастасия Ивановна, и все же чем вас пленит Коктебель, ведь вы приезжали сюда и после Отечественной войны?

— Последний раз я была в ваших местах года три назад – зимой. Я ездила туда с телевидением и Спутником – врачом. Мне шел тогда уже девяносто пятый год, как сейчас — девяносто восьмой. Пленил Коктебель всегда Максом, его Домом. После него сохраняла все обычаи Дома его вдова Мария Степановна Волошина. Она соблюдала все порядки, которые были здесь при ее муже.

М. С. Волошина и А. И. Цветаева в мастерской Дома Поэта. Коктебель, 1967 г. Собрание Дома-музея М. А. Волошина

Наша беседа закончилась. Несколько раз за это время Анастасия Ивановна на мгновения засыпала, но, проснувшись, продолжала с того, чем завершала предыдущую фразу. На прощание я попросил Цветаеву поставить автограф на томике произведений ее сестры Марины. В последнее время у Анастасии Ивановны стало портиться зрение и почерк стал более острым, немного стали набегать строчки на строчку. Но написанное старческой рукой можно разобрать все же без особого труда.

Уходя из палаты, я пожелал Цветаевой здравия, а она, перекрестив меня, произнесла: «Да хранит вас Бог!».

В прошлом году, уже после нашей беседы, летом, Анастасия Ивановна по приглашению Международного женского конгресса побывала в Голландии. Ее приглашали туда на Международный женский конгресс. Сопровождал Цветаеву ее лечащий врач. На трибуне конгресса свою речь она завершила чтением собственной поэмы «Конрад» на английском языке. Зал был потрясен – все приветствовали Анастасию Ивановну стоя.

В конце же года Цветаеву ждало большое горе. Девяностовосьмилетняя старушка лишилась восьмидесятилетнего сына – Андрея. Доброслава Анатольевна рассказывала:

— После смерти сына у Анастасии Ивановны наступило состояние тоски и пустоты, она сделалась словно каменной от горя, начала забывать людей. В этом году она продолжала болеть, была очень немощна. В последние дни она повторяла много раз: «Мне надо войти в ту дверь, где написано «Анастасия». Но там занято, там Марина и Андрей». Она ушла из жизни с просветленными мыслями 5 сентября, в воскресенье, в 13 часов 50 минут. Это был церковный праздник иконы Владимирской Божией Матери, иконы «Умиление» и день рождения племянницы Ариадны (дочери Марины).

Хоронили Анастасию Ивановну на Ваганьковском кладбище. Было много людей.

В Коктебель? В Вашем возрасте, в эту осеннюю пору? С телевидением? – сказал мне мой 76-летний сын, — Вы им скажите, меня сын не пускает: «Только если они Вам достанут 2-местное купе, и с Вами согласится поехать наш друг, врач, — чтобы Вы могли дорогою отдыхать, а не в 4-местном купе, вот так! Фильм о Марине Цветаевой, сестре моей, — после командировки съемочной группы в Париж, по ее следам, и в Чехословакию, — шел к концу. Нам дали купе, и мы поехали – с телевидением, в осеннюю пору (я – на 95-м)… Удивляло еще то, что, выехав с севера – осенью, мы, близясь к югу, въезжали в густой снег!

Из очерка Анастасии Цветаевой. «Зимний старческий Коктебель» (дневниковые записи 10-15 ноября 1988 года»).

И Феодосия становится — сном. Автобусом приближаемся к Коктебелю. Поворот дороги и сразу, точно так, как ждала, и как уже описала, о 1911-м, впервые, так сегодня, быть может, в последний раз – три горы на закатном небе, три горы, ожиданные и обещанные. Правая, продолжением холмов, из них готическими остриями восставшая, странно имя ее — «Сюрью-кайя»; перешеек и — серединная, горбом полукругом поднявшаяся, Святая гора, в себе татарского праведника сокрывшая. Перешеек, и, всех сложнее, лесом и скалами восстав, и в море рушащаяся, профилем Максовым, абрисом рта, бороды – в море легшая, Карадаг-гора, гора Карадаг .

Из очерка Анастасии Цветаевой. «Зимний старческий Коктебель» (дневниковые записи 10-15 ноября 1988 года»).

Я так рада, что получила, наконец, от тебя весточку и сейчас же тебе отвечаю. М.б. приедешь в Коктебель? Хотя бы недельки на две для начала. Правда, Ася? Летом я очень осаждена людьми, а сейчас одна. Один конец дороги я тебе оплачу, а у меня будешь гостить сколько сможешь.

Из письма М. С. Волошиной А. И. Цветаевой от 8 января 1962 года.

Открытку о получении воспоминаний и фотографий я тебе послала. С глазами все хуже и хуже. Гомеопатия, казалось мне, в начале помогала. А за последний месяц все резко изменилось к худшему. Волнует выставка в Киеве, с февраля не могут открыть, а у меня из-за этого нарушаются все планы моей жизни. Я так хотела проехать (была возможность) в Пушкинские места. Но ожидая, что меня могут вызвать в Киев, не смогла уехать. Пожалуйста, присылай мне воспоминания и побольше о Максе.

Из письма М. С. Волошиной А. И. Цветаевой от 19 сентября 1963 года.

Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома
—Феодосия Цветаевых
—Коктебельские вечера
—Гостиная Цветаевых
—Марина Цветаева
—Анастасия Цветаева
— «Я жила на Бульварной» (АЦ)
—Дом-музей М. и А. Цветаевых
—Феодосия Марины Цветаевой
—Крым в судьбе М. Цветаевой
—Максимилиан Волошин
—Василий Дембовецкий
— —Константин Богаевский
Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей
—Хронология М. Цветаевой
—Хронология А. Цветаевой
—Биография М. Цветаевой
—Биография А. Цветаевой
—Исследования и публикации
—Воспоминания А. Цветаевой
—Документальные фильмы
—Адрес музея и контакты
—Лента новостей музея
—Открытые фонды музея
—Цветаевские фестивали
—Литературная гостиная
—Музейная педагогика
—Ссылки на другие музеи

© 2011-2017 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым «Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник «Киммерия М. А. Волошина»

О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ

Марина Цветаева (1) Marina Tsvetaeva. 1924г.
Photo, portrait

Марина Цветаева в детстве. Marina Tsvetaeva. 1893г
Марина Цветаева — фото, портреты.
Marina Tsvetaeva — photo, portrait

Далее родители Марины Цветаевой:

Иван Владимирович Цветаев. 1903. Отец Марины и Анастасии Цветаевых.
Ivan Tsvetaev

Мария Александровна Цветаева, урожденная Мейн. 1903.
Мать Марины и Анастасии Цветаевых.
Maria Tsvetaeva

Слева направо:
Анастасия Цветаева, Александра Ивановна Доброхотова, Марина Цветаева. 1903.
Marina Tsvetaeva

Слева направо:
Анастасия Цветаева, Марина Цветаева, Владислав Александрович Кобылянский. 1903.
Marina Tsvetaeva

Марина и Анастасия Цветаева в детские годы с друзьями. Нерви, 1903.
Marina Tsvetaeva

Анастасия (слева) и Марина Цветаевы. Ялта, 1905.
Anastasia Tsvetaeva, Marina Tsvetaeva.

Я только девочка. Мой долг
До брачного венца
Не забывать, что всюду — волк
И помнить — я овца.

Мечтать о замке золотом,
Качать, кружить, трясти
Сначала куклу, а потом
Не куклу, а почти.

В моей руке не быть мечу,
Не зазвенеть струне.
Я только девочка, — молчу.
Ах, если бы и мне

Взглянув на звёзды знать, что там
И мне звезда зажглась
И улыбаться всем глазам,
Не опуская глаз!
(М.Ц., стихи о детстве)

Марина Цветаева
Marina Tsvetaeva. 1910-е

Анастасия (слева) и Марина Цветаевы.
Anastasia Tsvetaeva, Marina Tsvetaeva. Москва, 1911г.

Марина Цветаева. Marina Tsvetaeva. Коктебель, 1911г.

Марина Цветаева (4). Marina Tsvetaeva. Коктебель, 1911г

Слева направо: (сидит) И.О. Волошина, Анастасия Цветаева,
Марина Цветаева (стоит). Коктебель, 1911г.

Марина Цветаева и Сергей Эфрон. Коктебель, 1911
Sergey Efron Marina Tsvetaeva.

Сергей Эфрон и Марина Цветаева. Москва, 1911
Sergey Efron Marina Tsvetaeva.

Сергей Яковлевич Эфрон
родился 26 сентября 1893 в Москве;
репрессирован, расстрелян 16 августа 1941 в Москве.
Русский публицист, литератор, офицер Белой армии,
марковец, первопоходник, агент НКВД.

Сергей Эфрон (муж Марины) и Марина Цветаева.
Sergey Efron Marina Tsvetaeva. 1912г.

Анастасия Цветаева (слева), Николай Миронов, Марина Цветаева. 1912.
Николай Миронов — безумная и неугасимая любовь Анастасии Цветаевой
Anastasia Tsvetaeva, Nikolay Mironov, Marina Tsvetaeva, 1912г.

Марина Цветаева 1912. Marina Tsvetaeva.

На переднем плане слева направо: Сергей Эфрон, Марина Цветаева, Владимир Соколов.
Коктебель, 1913.

Слева направо: Елена Оттобальдовна Волошина,
Вера Эфрон, Сергей Эфрон, Марина Цветаева,
Елизавета Эфрон, Владимир Соколов, Мария Кудашева,
Михаил Фельдштейн, Леонид Фейнберг.

Коктебель, 1913.

Марина Цветаева (слева) и М.П. Кювилье (Кудашева).
Коктебель, 1913

Марина Цветаева (6)
Marina Tsvetaeva. 1913.

Солнцем жилки нАлиты — не кровью —
На руке, коричневой уже.
Я одна с моей большой любовью
К собственной моей душе.

Жду кузнечика, считаю до ста,
Стебелек срываю и жую.
— Странно чувствовать так сильно и так просто
Мимолетность жизни — и свою.

Слева направо: Анастасия Цветаева, Сергей Эфрон, Марина Цветаева.
Москва, Трехпрудный переулок, 8.
1913.

Марина Цветаева .
Marina Tsvetaeva. 1914.

Цветок к груди приколот,
Кто приколол — не помню.
Ненасытим мой голод
На грусть, на страсть, на смерть.

Виолончелью, скрипом
Дверей, и звоном рюмок,
И лязгом шпор, и криком
Вечерних поездов.

Выстрелом на охоте
И бубенцами троек —
Зовете вы, зовете,
Нелюбленные мной!

Но есть еще услада:
Я жду того, кто первый
Поймет меня, как надо —
И выстрелит в упор.

Марина Цветаева (2) 1914.
Marina Tsvetaeva.

Марина Цветаева (3) 1914.
Marina Tsvetaeva.

Марина (слева) и Анастасия Цветаевы. Феодосия, 1914.
Marina Tsvetaeva. Anastasia Tsvetaeva.

Марина Цветаева Феодосия, 1914.
Marina Tsvetaeva.

Доблесть и девственность! — Сей союз
Древен и дивен как смерть и слава.
Красною кровью своей клянусь
И головою своей кудрявой —

Ноши не будет у этих плеч,
Кроме божественной ноши — Мира!
Нежную руку кладу на меч:
На лебединую шею Лиры.

Марина Цветаева (9) Marina Tsvetaeva.

Так, высоко запрокинув лоб,
— Русь молодая! — Слушай! —
Опровергаю лихой поклеп
На Красоту и Душу.

Над кабаком, где грехи, гроши,
Кровь, вероломство, дыры —
Встань, Триединство моей души:
Лилия — Лебедь — Лира!

Марина Цветаева (10) Marina Tsvetaeva.

Марина Цветаева. Marina Tsvetaeva. 23 августа 1922.

Слева крайняя — Марина Цветаева.
Сзади стоит слева — Сергей Эфрон. Справа — Константин Родзевич.
Прага, 1923.

Марина Цветаева. Marina Tsvetaeva.
Чехия, 1924.

Марина Цветаева. Marina Tsvetaeva.
Чехия, 1925.

Марина Цветаева. Marina Tsvetaeva. 1930-е годы.

Марина Цветаева. Marina Tsvetaeva. Савойя, 1930.

Марина Ивановна Цветаева (11)
Marina Tsvetaeva.

Марина Цветаева (слева).
Marina Tsvetaeva. 1935.

Марина Ивановна Цветаева.
Marina Tsvetaeva. 1939.

Марина Цветаева (12)
Marina Tsvetaeva.

Марина Цветаева. Marina Tsvetaeva.
Зима, Голицыно, 1940.

Сестра Марины — Анастасия Цветаева. 1905.

Сестра Марины — Анастасия Цветаева.
Коктебель, 1911.

Первый муж Анастасии — Борис Сергеевич Трухачев (1893 — 1919).
1911.

МАРИНА ЦВЕТАЕВА

КОНЬКОБЕЖЦЫ
Асе и Борису

Башлык откинула на плечи:
Смешно кататься в башлыке!
Смеётся, — разве на катке
Бывают роковые встречи?

Смеясь над «встречей роковой»,
Светло сверкают два алмаза,
Два широко раскрытых глаза
Из-под опушки меховой.

Всё удаётся, все фигуры!
Ах, эта музыка и лёд!
И как легко её ведёт
Её товарищ белокурый.

Уж двадцать пять кругов подряд
Они летят по синей глади.
Ах, из-под шапки эти пряди!
Ах, исподлобья этот взгляд!

Поникли узенькие плечи
Её, что мчалась налегке.
Ошиблась, Ася: на катке
Бывают роковые встречи!

Сестра Марины — Анастасия Цветаева.
1911.

АНАСТАСИЯ ЦВЕТАЕВА — СТИХИ

Моей сестре Марине

Гармоники неистовые звуки
Опять уже кого-то вводят в грех.
Каких свиданий и какой разлуки
Протянутые без надежды руки,
Печаль лихая, жалобящийся смех?

Как будто снова вечер, вечерницы,
Иль русского селенья хоровод.
Девчата, парубки! Плясать и веселиться
Опять кому-то уж пришел черед!

О ритм младого, чуждого веселья,
Как ты давно мне надрываешь грудь,
На миг свою приоткрываю «келью»
Пытаюсь человеком стать, вдохнуть
Вот этот ритм, как там его вдыхают,
«по за бараками», в душевной простоте.

Но уже что-то вздох мой прерывает —
Не веселит мой дух и не смиряет —
Неутешимо, в полной немоте
Стою, терзаема своей судьбою,

Встречая лбом девятый вал тоски, —
А там гармоника как с перепою.
Марина! Свидимся ли мы с тобою
Иль будем врозь — до гробовой доски?

1939 г.
©Анастасия Цветаева, стихи. Anastasia Tsvetaeva

Анастасия Цветаева (слева) и Ариадна Эфрон (дочь Марины Цветаевой).
1960-е годы.

Анастасия Цветаева в доме Марины. Печаль.

Анастасия Ивановна Цветаева

Анастасия Ивановна Цветаева. Anastasia Tsvetaeva.

Анастасия Ивановна Цветаева (2) Anastasia Tsvetaeva.

Обложка книги Анастасии Цветаевой «Воспоминания»,
изданной в 2005: Марина и Анастасия Цветаевы

Скан сделан с иллюстраций книг:
Анна Саакянц «Марина Цветаева» («Советский писатель», 1986);
Марина Цветаева — стихотворения и поэмы («Советский писатель — Ленинградское отделение, 1990);
Анастасия Цветаева «Воспоминания» («Изографъ» — Журналист, 2005)

«О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ»


Мальчик к губам приложил осторожно свирель,
Девочка, плача, головку на грудь уронила,
Грустно и мило,
Скорбно склоняется к детям столетняя ель.

Старая ель в этой жизни видала так много
Слишком красивых, с большими глазами, детей,
Нету путей
Им в этой жизни. Их радость, их счастье — у Бога.

Море синеет вдали как огромный сапфир,
Детские крики доносятся с дальней лужайки,
В воздухе — чайки,
Мальчик играет, а девочке в друге — весь мир.

Словно читая в грядущем, их старая ель осенила,
Мощная, старая, много видавшая ель,
Плачет свирель.
Девочка, плача, головку на гридь уронила.

Легко ли поверить, что эти стихи написала девушка, еле перешагнувшая порог отрочества. Такова была Марина. Она все знала — заранее. Ее грусть, в ней зажженная еще в детстве, чуя все, что потом придет, делала ее в 15, в 16 лет — тою столетнею елью над теми детьми.

Отец наш писал о Марине: «Какие способности дала природа этой 13-летней девочке! Как она будет жить с ними? Ей будет очень трудно жить. »

Да, в 12 лет, приехав во Фрайбург (Южная Германия), где лечилась наша мать, поступила в интернат немецкой школы, она после экзаменов, ею пройденных, была определена: по предметам, ей чуждым — математике, химии, естествознанию в класс своего возраста, а по гуманитарным — истории, литературе и по языкам — в старший класс, к 17-ти — 18-тилетним.

В ответ на просьбу написать о Марине что хочу — захотелось об удивительном, с нею связанном.

В моей книге «Дым, Дым и Дым» (1916) есть страница, начинающаяся словами: «Маринина смерть будет самым глубоким, жгучим — слов нет — горем моей жизни». Нам было 24 и 22 года. Марина всегда, с детства, была здоровее меня. Как смогло перо мое написать о смерти ее слово «будет» — ? Ничто не предвещало ее. Откуда было это душевное предвестие? Без всякого «если»! Как я смогла окунуться в силу, в ощущение этого горя — вдруг? С птичьего полета заглянуть из 1916 года в 1943, когда, два года бережа меня от вести о ее гибели, все же не смогли уберечь — весть дошла до Дальнего Востока, где я была на 10 лет в заключении. ОДНОГО не предугадала — что буду далеко от нее, не смогу даже мертвую ее увидеть, проститься.

На похоронах одного из братьев Гонкуров другой поседел. Но он на этих похоронах был. У меня было отнято даже это. Только силу удара я в 1916-ом вдруг ощутила.

Было еще и другое: был сон в конце августа 1941 — или в первые дни сентября — нет, первого сентября был, помнится, ликвидком (ликвидационная комиссия) проектно-сметной группы, где мы работали, а значит сон был в августе, когда решалась судьба Марины — сон о ее смерти. Я проснулась в таком испуге, что не дала себе осознать, кто умер, но и лгать не могла и определила, что сон был о смерти самой близкой мне женщины — имени не назвав?

Этот сон! Поданный мне, ее, по ее названию — «неразлучной» — и как он мог не быть подан? Узнала я, что он был правдой — только через два года. Но он был.

А что Марина умрет раньше меня, я написала и в пропавшем при аресте двухтомном романе «Нюренбергская хроника». Там семья наша была переселена в Германию. Мама звалась фрау Мария, мы — Беата и Эрика, и старшая из нас была невестой англичанина, когда разразилась мировая война 1914 года — и разлучила их. Тогда Беата поступает на курсы сестер милосердия, перебарывая нелюбовь к медицине и идет на фронт в фантастической надежде где-то в боях встретить своего жениха. И погибает. Младшая, Эрика, остается жить.

Откуда я знала, что Марину — переживу?

Идем дальше, узнав о Марининой гибели и об оставленных ею письмах, — сыну, мужу, дочери и Асееву (поручая ему сына) я спросила себя — и весь воздух, который только и могла спросить: как могла Марина уйти, не упомянув меня? Молчание в ответ было моим живым страданием. Но на этот вопрос я получила ответ и именно в эти дни. Вторая жена моего мужа Бориса, самый близкий мне человек после Марины, прислала письмо, где сообщила, что в бумагах своего погибшего в тюрьме второго мужа, Б-на, она нашла подобранное им в марининой квартире в Борисоглебском переулке (после ее отъезда из России) — письмо ко мне 1910 года, прощальное, написанное перед ее неудавшимся самоубийством и не уничтоженное ею с 1910 до 1922 года. «Я передам его при встрече, — писала Мария Ивановна, — а пока шлю его копию». Это было как удар грома в мои тоскующие и вопрошающие дни.

Увы, когда я пишу все это, у меня опять нет его со мной в мои 94 года, — но его содержание: Марина прощалась со мной, просила меня не бояться ее, знать твердо, что она никогда ко мне не придет даже призраком, помнить ее и в весенние вечера, петь те песни, детские, девические, которые мы пели вместе после нашей двойной любви к В. О. Нилендеру, — просила меня никогда ничего не бояться, ничего не жалеть. И была в конце фраза: «Только бы не оборвалась веревка! А то не довеситься — гадость, правда?»

Я держала листок копии этого письма, руки мои дрожали, я стояла на моей лагерной койке на коленях перед уже висящим на стене портретом, карандашным, увеличенным мною с присланной мне ее фотографии. Я стояла лицом к нему, к ней, спиной к комнате, к женщинам, моим спутницам по беде. Заливалась слезами.

Разве не чудо было читать его впервые теперь, в 49 лет, не чудо ли, что Марина не порвала его — разве оно не попадалось ей в руки? И не чудо, что оно пришло теперь, после ее самоубийства — узнать, что она не забыла меня, в ответ на мое горе оставленности.

В 1960 году, когда я смогла поехать искать ее могилу в Елабугу, я узнала от А. Ив. Бродельниковой, ее елабужской хозяйки, что узнав ее имя и отчество, Марина повторила его и — «У меня есть сестра Анастасия Ивановна. » Так она за несколько дней до смерти произнесла мое имя.

В 1943 году, на Дальнем Востоке, в сталинском лагере, когда я узнала о смерти Марины (от меня два года скрывали), я все свободное время сидела за увеличением Марининых фотографий, портретов. И с лучшим из этих портретов произошло следующее: техника увеличения: крошечные клетки, легко начертанные на фотографии, автоматически повторялись в масштабе увеличения и ни йоты фантазии в этой работе не могло быть. Я начинала всегда — с глаз. Правый, затем — левый. Фотография, мне присланная, была, увы, неудачная по выражению лица: будничное, никакое. Я автоматически воспроизводила линии и тень между них, то есть автоматически повторяла, увеличивала глаз с неудачной фотографии. Но на меня глядел неуловимо себя утверждая, живой маринин глаз. Удивясь, я, туша радость, сказала себе — Идиотка! — ты сфантазировала тут что-то — и теперь между глазами будет несходство, психологическая косина! Но и со вторым глазом произошло то же и оба — правый и левый переглянулись единством на пустом листе.

И еще о Марине: с 1907 по 1910 год. Она жила на антресолях отцовского дома в крошечной комнатке — письменный стол, диван и портреты любимых героев — на стенах. А в 1910 году Марина сошла вниз, поселилась в бывшей кладовой, а позднее — в комнате экономки, двухоконной, окнами во двор. И подоконники она уставила горшками комнатных растений. Любимый ее цветок был «серолист» из семейства бегоний, листья которого усыпаны серебряным узором.

Итак, в 1943 году, на Дальнем Востоке, погруженная в свое горе, я увидела у одной вскоре освобождающейся женщины, у койки ее в большой кадке как бы увеличенный в лупу, как с ее подоконника, цветок, любимый Мариной, разросшийся в комнатное дерево — серолист. Я сказала о Марине владелице дерева и она подарила его мне, заповедав ежевесенне его пересаживать в новую землю. Дерево стало моим.

В тихий осенний вечер мы сидели, человек пять, пришедших с работ, кто за письмом, кто за вязанием, кто за чаем, в полной тишине — многие еще не пришли, и дерево с нами, как член горестной нашей семьи. Я — рисую Марину.

Было совсем тихо, никто не шел по мосткам, ведшим в маленький наш барак, и не было за окном ветра.

Внезапно, как бы в порыве сильного ветра, все ветки серолиста всплеснулись шумно. Все мы пораженные смотрели друг на друга, молча, я — оторвавшись от марининого портрета. Дерево медленно успокаивалось.

Марина дала знать о себе.

Моего заключения прошло 6 лет, оставалось еще четыре. Эти годы прошли без переездов, на станции Известковой. Каждую весну я пересаживала маринин серолист в новую землю. Переносили мне мою кадку из барака в барак — кто-нибудь из мужского барака — за полпайки. И рассталась я с ним в день освобождения 1 сентября 1947 года. У кого этот серолист дожил свой век.

И последнее: с 1941 года жизни я впервые начала писать стихи. Сперва — английские, затем — русские. Поток стихов залил мои тюремные дни (стихи, рожденные в воздух, утвержденные памятью, ибо даже карандаш в советских тюрьмах был запрещен). Стихи продолжались и в лагере. Но с дня, когда я узнала о гибели Марины, стихи иссякли. И только через 31 год, в 1974 году я написала «Мне 80 лет», мое последнее стихотворение.

(источник — А. Цветаева «О чудесах и чудесном»,
М., «Буто-пресс» 1991 г.)

«О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ»


Мальчик к губам приложил осторожно свирель,
Девочка, плача, головку на грудь уронила,
Грустно и мило,
Скорбно склоняется к детям столетняя ель.

Старая ель в этой жизни видала так много
Слишком красивых, с большими глазами, детей,
Нету путей
Им в этой жизни. Их радость, их счастье — у Бога.

Море синеет вдали как огромный сапфир,
Детские крики доносятся с дальней лужайки,
В воздухе — чайки,
Мальчик играет, а девочке в друге — весь мир.

Словно читая в грядущем, их старая ель осенила,
Мощная, старая, много видавшая ель,
Плачет свирель.
Девочка, плача, головку на гридь уронила.

Легко ли поверить, что эти стихи написала девушка, еле перешагнувшая порог отрочества. Такова была Марина. Она все знала — заранее. Ее грусть, в ней зажженная еще в детстве, чуя все, что потом придет, делала ее в 15, в 16 лет — тою столетнею елью над теми детьми.

Отец наш писал о Марине: «Какие способности дала природа этой 13-летней девочке! Как она будет жить с ними? Ей будет очень трудно жить. »

Да, в 12 лет, приехав во Фрайбург (Южная Германия), где лечилась наша мать, поступила в интернат немецкой школы, она после экзаменов, ею пройденных, была определена: по предметам, ей чуждым — математике, химии, естествознанию в класс своего возраста, а по гуманитарным — истории, литературе и по языкам — в старший класс, к 17-ти — 18-тилетним.

В ответ на просьбу написать о Марине что хочу — захотелось об удивительном, с нею связанном.

В моей книге «Дым, Дым и Дым» (1916) есть страница, начинающаяся словами: «Маринина смерть будет самым глубоким, жгучим — слов нет — горем моей жизни». Нам было 24 и 22 года. Марина всегда, с детства, была здоровее меня. Как смогло перо мое написать о смерти ее слово «будет» — ? Ничто не предвещало ее. Откуда было это душевное предвестие? Без всякого «если»! Как я смогла окунуться в силу, в ощущение этого горя — вдруг? С птичьего полета заглянуть из 1916 года в 1943, когда, два года бережа меня от вести о ее гибели, все же не смогли уберечь — весть дошла до Дальнего Востока, где я была на 10 лет в заключении. ОДНОГО не предугадала — что буду далеко от нее, не смогу даже мертвую ее увидеть, проститься.

На похоронах одного из братьев Гонкуров другой поседел. Но он на этих похоронах был. У меня было отнято даже это. Только силу удара я в 1916-ом вдруг ощутила.

Было еще и другое: был сон в конце августа 1941 — или в первые дни сентября — нет, первого сентября был, помнится, ликвидком (ликвидационная комиссия) проектно-сметной группы, где мы работали, а значит сон был в августе, когда решалась судьба Марины — сон о ее смерти. Я проснулась в таком испуге, что не дала себе осознать, кто умер, но и лгать не могла и определила, что сон был о смерти самой близкой мне женщины — имени не назвав?

Этот сон! Поданный мне, ее, по ее названию — «неразлучной» — и как он мог не быть подан? Узнала я, что он был правдой — только через два года. Но он был.

А что Марина умрет раньше меня, я написала и в пропавшем при аресте двухтомном романе «Нюренбергская хроника». Там семья наша была переселена в Германию. Мама звалась фрау Мария, мы — Беата и Эрика, и старшая из нас была невестой англичанина, когда разразилась мировая война 1914 года — и разлучила их. Тогда Беата поступает на курсы сестер милосердия, перебарывая нелюбовь к медицине и идет на фронт в фантастической надежде где-то в боях встретить своего жениха. И погибает. Младшая, Эрика, остается жить.

Откуда я знала, что Марину — переживу?

Идем дальше, узнав о Марининой гибели и об оставленных ею письмах, — сыну, мужу, дочери и Асееву (поручая ему сына) я спросила себя — и весь воздух, который только и могла спросить: как могла Марина уйти, не упомянув меня? Молчание в ответ было моим живым страданием. Но на этот вопрос я получила ответ и именно в эти дни. Вторая жена моего мужа Бориса, самый близкий мне человек после Марины, прислала письмо, где сообщила, что в бумагах своего погибшего в тюрьме второго мужа, Б-на, она нашла подобранное им в марининой квартире в Борисоглебском переулке (после ее отъезда из России) — письмо ко мне 1910 года, прощальное, написанное перед ее неудавшимся самоубийством и не уничтоженное ею с 1910 до 1922 года. «Я передам его при встрече, — писала Мария Ивановна, — а пока шлю его копию». Это было как удар грома в мои тоскующие и вопрошающие дни.

Увы, когда я пишу все это, у меня опять нет его со мной в мои 94 года, — но его содержание: Марина прощалась со мной, просила меня не бояться ее, знать твердо, что она никогда ко мне не придет даже призраком, помнить ее и в весенние вечера, петь те песни, детские, девические, которые мы пели вместе после нашей двойной любви к В. О. Нилендеру, — просила меня никогда ничего не бояться, ничего не жалеть. И была в конце фраза: «Только бы не оборвалась веревка! А то не довеситься — гадость, правда?»

Я держала листок копии этого письма, руки мои дрожали, я стояла на моей лагерной койке на коленях перед уже висящим на стене портретом, карандашным, увеличенным мною с присланной мне ее фотографии. Я стояла лицом к нему, к ней, спиной к комнате, к женщинам, моим спутницам по беде. Заливалась слезами.

Разве не чудо было читать его впервые теперь, в 49 лет, не чудо ли, что Марина не порвала его — разве оно не попадалось ей в руки? И не чудо, что оно пришло теперь, после ее самоубийства — узнать, что она не забыла меня, в ответ на мое горе оставленности.

В 1960 году, когда я смогла поехать искать ее могилу в Елабугу, я узнала от А. Ив. Бродельниковой, ее елабужской хозяйки, что узнав ее имя и отчество, Марина повторила его и — «У меня есть сестра Анастасия Ивановна. » Так она за несколько дней до смерти произнесла мое имя.

В 1943 году, на Дальнем Востоке, в сталинском лагере, когда я узнала о смерти Марины (от меня два года скрывали), я все свободное время сидела за увеличением Марининых фотографий, портретов. И с лучшим из этих портретов произошло следующее: техника увеличения: крошечные клетки, легко начертанные на фотографии, автоматически повторялись в масштабе увеличения и ни йоты фантазии в этой работе не могло быть. Я начинала всегда — с глаз. Правый, затем — левый. Фотография, мне присланная, была, увы, неудачная по выражению лица: будничное, никакое. Я автоматически воспроизводила линии и тень между них, то есть автоматически повторяла, увеличивала глаз с неудачной фотографии. Но на меня глядел неуловимо себя утверждая, живой маринин глаз. Удивясь, я, туша радость, сказала себе — Идиотка! — ты сфантазировала тут что-то — и теперь между глазами будет несходство, психологическая косина! Но и со вторым глазом произошло то же и оба — правый и левый переглянулись единством на пустом листе.

И еще о Марине: с 1907 по 1910 год. Она жила на антресолях отцовского дома в крошечной комнатке — письменный стол, диван и портреты любимых героев — на стенах. А в 1910 году Марина сошла вниз, поселилась в бывшей кладовой, а позднее — в комнате экономки, двухоконной, окнами во двор. И подоконники она уставила горшками комнатных растений. Любимый ее цветок был «серолист» из семейства бегоний, листья которого усыпаны серебряным узором.

Итак, в 1943 году, на Дальнем Востоке, погруженная в свое горе, я увидела у одной вскоре освобождающейся женщины, у койки ее в большой кадке как бы увеличенный в лупу, как с ее подоконника, цветок, любимый Мариной, разросшийся в комнатное дерево — серолист. Я сказала о Марине владелице дерева и она подарила его мне, заповедав ежевесенне его пересаживать в новую землю. Дерево стало моим.

В тихий осенний вечер мы сидели, человек пять, пришедших с работ, кто за письмом, кто за вязанием, кто за чаем, в полной тишине — многие еще не пришли, и дерево с нами, как член горестной нашей семьи. Я — рисую Марину.

Было совсем тихо, никто не шел по мосткам, ведшим в маленький наш барак, и не было за окном ветра.

Внезапно, как бы в порыве сильного ветра, все ветки серолиста всплеснулись шумно. Все мы пораженные смотрели друг на друга, молча, я — оторвавшись от марининого портрета. Дерево медленно успокаивалось.

Марина дала знать о себе.

Моего заключения прошло 6 лет, оставалось еще четыре. Эти годы прошли без переездов, на станции Известковой. Каждую весну я пересаживала маринин серолист в новую землю. Переносили мне мою кадку из барака в барак — кто-нибудь из мужского барака — за полпайки. И рассталась я с ним в день освобождения 1 сентября 1947 года. У кого этот серолист дожил свой век.

И последнее: с 1941 года жизни я впервые начала писать стихи. Сперва — английские, затем — русские. Поток стихов залил мои тюремные дни (стихи, рожденные в воздух, утвержденные памятью, ибо даже карандаш в советских тюрьмах был запрещен). Стихи продолжались и в лагере. Но с дня, когда я узнала о гибели Марины, стихи иссякли. И только через 31 год, в 1974 году я написала «Мне 80 лет», мое последнее стихотворение.

(источник — А. Цветаева «О чудесах и чудесном»,
М., «Буто-пресс» 1991 г.)

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ

«О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ»


Мальчик к губам приложил осторожно свирель,
Девочка, плача, головку на грудь уронила,
Грустно и мило,
Скорбно склоняется к детям столетняя ель.

Старая ель в этой жизни видала так много
Слишком красивых, с большими глазами, детей,
Нету путей
Им в этой жизни. Их радость, их счастье — у Бога.

Море синеет вдали как огромный сапфир,
Детские крики доносятся с дальней лужайки,
В воздухе — чайки,
Мальчик играет, а девочке в друге — весь мир.

Словно читая в грядущем, их старая ель осенила,
Мощная, старая, много видавшая ель,
Плачет свирель.
Девочка, плача, головку на гридь уронила.

Легко ли поверить, что эти стихи написала девушка, еле перешагнувшая порог отрочества. Такова была Марина. Она все знала — заранее. Ее грусть, в ней зажженная еще в детстве, чуя все, что потом придет, делала ее в 15, в 16 лет — тою столетнею елью над теми детьми.

Отец наш писал о Марине: «Какие способности дала природа этой 13-летней девочке! Как она будет жить с ними? Ей будет очень трудно жить. »

Да, в 12 лет, приехав во Фрайбург (Южная Германия), где лечилась наша мать, поступила в интернат немецкой школы, она после экзаменов, ею пройденных, была определена: по предметам, ей чуждым — математике, химии, естествознанию в класс своего возраста, а по гуманитарным — истории, литературе и по языкам — в старший класс, к 17-ти — 18-тилетним.

В ответ на просьбу написать о Марине что хочу — захотелось об удивительном, с нею связанном.

В моей книге «Дым, Дым и Дым» (1916) есть страница, начинающаяся словами: «Маринина смерть будет самым глубоким, жгучим — слов нет — горем моей жизни». Нам было 24 и 22 года. Марина всегда, с детства, была здоровее меня. Как смогло перо мое написать о смерти ее слово «будет» — ? Ничто не предвещало ее. Откуда было это душевное предвестие? Без всякого «если»! Как я смогла окунуться в силу, в ощущение этого горя — вдруг? С птичьего полета заглянуть из 1916 года в 1943, когда, два года бережа меня от вести о ее гибели, все же не смогли уберечь — весть дошла до Дальнего Востока, где я была на 10 лет в заключении. ОДНОГО не предугадала — что буду далеко от нее, не смогу даже мертвую ее увидеть, проститься.

На похоронах одного из братьев Гонкуров другой поседел. Но он на этих похоронах был. У меня было отнято даже это. Только силу удара я в 1916-ом вдруг ощутила.

Было еще и другое: был сон в конце августа 1941 — или в первые дни сентября — нет, первого сентября был, помнится, ликвидком (ликвидационная комиссия) проектно-сметной группы, где мы работали, а значит сон был в августе, когда решалась судьба Марины — сон о ее смерти. Я проснулась в таком испуге, что не дала себе осознать, кто умер, но и лгать не могла и определила, что сон был о смерти самой близкой мне женщины — имени не назвав?

Этот сон! Поданный мне, ее, по ее названию — «неразлучной» — и как он мог не быть подан? Узнала я, что он был правдой — только через два года. Но он был.

А что Марина умрет раньше меня, я написала и в пропавшем при аресте двухтомном романе «Нюренбергская хроника». Там семья наша была переселена в Германию. Мама звалась фрау Мария, мы — Беата и Эрика, и старшая из нас была невестой англичанина, когда разразилась мировая война 1914 года — и разлучила их. Тогда Беата поступает на курсы сестер милосердия, перебарывая нелюбовь к медицине и идет на фронт в фантастической надежде где-то в боях встретить своего жениха. И погибает. Младшая, Эрика, остается жить.

Откуда я знала, что Марину — переживу?

Идем дальше, узнав о Марининой гибели и об оставленных ею письмах, — сыну, мужу, дочери и Асееву (поручая ему сына) я спросила себя — и весь воздух, который только и могла спросить: как могла Марина уйти, не упомянув меня? Молчание в ответ было моим живым страданием. Но на этот вопрос я получила ответ и именно в эти дни. Вторая жена моего мужа Бориса, самый близкий мне человек после Марины, прислала письмо, где сообщила, что в бумагах своего погибшего в тюрьме второго мужа, Б-на, она нашла подобранное им в марининой квартире в Борисоглебском переулке (после ее отъезда из России) — письмо ко мне 1910 года, прощальное, написанное перед ее неудавшимся самоубийством и не уничтоженное ею с 1910 до 1922 года. «Я передам его при встрече, — писала Мария Ивановна, — а пока шлю его копию». Это было как удар грома в мои тоскующие и вопрошающие дни.

Увы, когда я пишу все это, у меня опять нет его со мной в мои 94 года, — но его содержание: Марина прощалась со мной, просила меня не бояться ее, знать твердо, что она никогда ко мне не придет даже призраком, помнить ее и в весенние вечера, петь те песни, детские, девические, которые мы пели вместе после нашей двойной любви к В. О. Нилендеру, — просила меня никогда ничего не бояться, ничего не жалеть. И была в конце фраза: «Только бы не оборвалась веревка! А то не довеситься — гадость, правда?»

Я держала листок копии этого письма, руки мои дрожали, я стояла на моей лагерной койке на коленях перед уже висящим на стене портретом, карандашным, увеличенным мною с присланной мне ее фотографии. Я стояла лицом к нему, к ней, спиной к комнате, к женщинам, моим спутницам по беде. Заливалась слезами.

Разве не чудо было читать его впервые теперь, в 49 лет, не чудо ли, что Марина не порвала его — разве оно не попадалось ей в руки? И не чудо, что оно пришло теперь, после ее самоубийства — узнать, что она не забыла меня, в ответ на мое горе оставленности.

В 1960 году, когда я смогла поехать искать ее могилу в Елабугу, я узнала от А. Ив. Бродельниковой, ее елабужской хозяйки, что узнав ее имя и отчество, Марина повторила его и — «У меня есть сестра Анастасия Ивановна. » Так она за несколько дней до смерти произнесла мое имя.

В 1943 году, на Дальнем Востоке, в сталинском лагере, когда я узнала о смерти Марины (от меня два года скрывали), я все свободное время сидела за увеличением Марининых фотографий, портретов. И с лучшим из этих портретов произошло следующее: техника увеличения: крошечные клетки, легко начертанные на фотографии, автоматически повторялись в масштабе увеличения и ни йоты фантазии в этой работе не могло быть. Я начинала всегда — с глаз. Правый, затем — левый. Фотография, мне присланная, была, увы, неудачная по выражению лица: будничное, никакое. Я автоматически воспроизводила линии и тень между них, то есть автоматически повторяла, увеличивала глаз с неудачной фотографии. Но на меня глядел неуловимо себя утверждая, живой маринин глаз. Удивясь, я, туша радость, сказала себе — Идиотка! — ты сфантазировала тут что-то — и теперь между глазами будет несходство, психологическая косина! Но и со вторым глазом произошло то же и оба — правый и левый переглянулись единством на пустом листе.

И еще о Марине: с 1907 по 1910 год. Она жила на антресолях отцовского дома в крошечной комнатке — письменный стол, диван и портреты любимых героев — на стенах. А в 1910 году Марина сошла вниз, поселилась в бывшей кладовой, а позднее — в комнате экономки, двухоконной, окнами во двор. И подоконники она уставила горшками комнатных растений. Любимый ее цветок был «серолист» из семейства бегоний, листья которого усыпаны серебряным узором.

Итак, в 1943 году, на Дальнем Востоке, погруженная в свое горе, я увидела у одной вскоре освобождающейся женщины, у койки ее в большой кадке как бы увеличенный в лупу, как с ее подоконника, цветок, любимый Мариной, разросшийся в комнатное дерево — серолист. Я сказала о Марине владелице дерева и она подарила его мне, заповедав ежевесенне его пересаживать в новую землю. Дерево стало моим.

В тихий осенний вечер мы сидели, человек пять, пришедших с работ, кто за письмом, кто за вязанием, кто за чаем, в полной тишине — многие еще не пришли, и дерево с нами, как член горестной нашей семьи. Я — рисую Марину.

Было совсем тихо, никто не шел по мосткам, ведшим в маленький наш барак, и не было за окном ветра.

Внезапно, как бы в порыве сильного ветра, все ветки серолиста всплеснулись шумно. Все мы пораженные смотрели друг на друга, молча, я — оторвавшись от марининого портрета. Дерево медленно успокаивалось.

Марина дала знать о себе.

Моего заключения прошло 6 лет, оставалось еще четыре. Эти годы прошли без переездов, на станции Известковой. Каждую весну я пересаживала маринин серолист в новую землю. Переносили мне мою кадку из барака в барак — кто-нибудь из мужского барака — за полпайки. И рассталась я с ним в день освобождения 1 сентября 1947 года. У кого этот серолист дожил свой век.

И последнее: с 1941 года жизни я впервые начала писать стихи. Сперва — английские, затем — русские. Поток стихов залил мои тюремные дни (стихи, рожденные в воздух, утвержденные памятью, ибо даже карандаш в советских тюрьмах был запрещен). Стихи продолжались и в лагере. Но с дня, когда я узнала о гибели Марины, стихи иссякли. И только через 31 год, в 1974 году я написала «Мне 80 лет», мое последнее стихотворение.

(источник — А. Цветаева «О чудесах и чудесном»,
М., «Буто-пресс» 1991 г.)

Вечер памяти Марины Цветаевой (ЦДРИ)

Мари́на Ива́новна Цвета́ева (дореф. Цвѣтаева; 26 сентября (8 октября) 1892, Москва, Российская империя — 31 августа 1941, Елабуга, СССР) — русская поэтесса, прозаик, переводчик, один из крупнейших русских поэтов XX века.

Детство и юность
Марина Цветаева родилась 26 сентября (8 октября) 1892 года в Москве. Её отец, Иван Владимирович, — профессор Московского университета, известный филолог и искусствовед; стал в дальнейшем директором Румянцевского музея и основателем Музея изящных искусств. Мать, Мария Мейн (по происхождению — из обрусевшей польско-немецкой семьи), была пианисткой, ученицей Антона Рубинштейна. Бабушка М. И. Цветаевой по материнской линии — полька Мария Лукинична Бернацкая.
Марина начала писать стихи — не только на русском, но и на французском и немецком языках — ещё в шестилетнем возрасте. Огромное влияние на Марину, на формирование её характера оказывала мать. Она мечтала видеть дочь музыкантом.
После смерти матери от чахотки в 1906 году Марина с сестрой Анастасией остались на попечении отца.
Детские годы Цветаевой прошли в Москве и в Тарусе. Из-за болезни матери подолгу жила в Италии, Швейцарии и Германии. Начальное образование получила в Москве, в частной женской гимназии М. Т. Брюхоненко[1]; продолжила его в пансионах Лозанны (Швейцария) и Фрайбурга (Германия). В шестнадцать лет предприняла поездку в Париж, чтобы прослушать в Сорбонне краткий курс лекций о старофранцузской литературе.
[править]Начало творческой деятельности

Паспарту Марина Цветаева с автографом. Фото ок. 1917 года
В 1910 году Марина опубликовала (в типографии А. А. Левенсона) на свои собственные деньги первый сборник стихов — «Вечерний альбом». (Сборник посвящён памяти Марии Башкирцевой, что подчёркивает его «дневниковую» направленность). Её творчество привлекло к себе внимание знаменитых поэтов — Валерия Брюсова, Максимилиана Волошина и Николая Гумилёва. В этот же год Цветаева написала свою первую критическую статью «Волшебство в стихах Брюсова». За «Вечерним альбомом» двумя годами позже последовал второй сборник — «Волшебный фонарь».
Начало творческой деятельности Цветаевой связано с кругом московских символистов. После знакомства с Брюсовым и поэтом Эллисом (настоящее имя Лев Кобылинский) Цветаева участвует в деятельности кружков и студий при издательстве «Мусагет».
На раннее творчество Цветаевой значительное влияние оказали Николай Некрасов, Валерий Брюсов и Максимилиан Волошин (поэтесса гостила в доме Волошина в Коктебеле в 1911, 1913, 1915 и 1917 годах).

Марина Цветаева жила здесь в 1911—1912 годах. Москва, Сивцев Вражек, 19
В 1911 году Цветаева познакомилась со своим будущим мужем Сергеем Эфроном; в январе 1912 — вышла за него замуж. В этом же году у Марины и Сергея родилась дочь Ариадна (Аля).
В 1913 году выходит третий сборник — «Из двух книг».
Летом 1916 года Цветаева приехала в город Александров, где жила ее сестра Анастасия Цветаева с гражданским мужем Маврикием Минцем и сыном Андреем. В Александрове Цветаевой был написан цикл стихотворений («К Ахматовой», «Стихи о Москве» и др. стихотворения), а ее пребывание в городе литературоведы позднее назвали «Александровским летом Марины Цветаевой».
[править]Отношения с Софией Парнок
В 1914 г. Марина познакомилась с поэтессой и переводчицей Софией Парнок; их отношения продолжались до 1916 года. Цветаева посвятила Парнок цикл стихов «Подруга». Цветаева и Парнок расстались в 1916 году; Марина вернулась к мужу Сергею Эфрону. Отношения с Парнок Цветаева охарактеризовала как «первую катастрофу в своей жизни». В 1921 году Цветаева, подводя итог, пишет:
Любить только женщин (женщине) или только мужчин (мужчине), заведомо исключая обычное обратное — какая жуть! А только женщин (мужчине) или только мужчин (женщине), заведомо исключая необычное родное — какая скука!

Гражданская война (1917—1922)

Марина Цветаева «Царь-Девица». Обложка Д. Митрохина. 1922
В 1917 году Цветаева родила дочь Ирину, которая умерла от голода в приюте в возрасте 3-х лет.
Годы Гражданской войны оказались для Цветаевой очень тяжелыми. Сергей Эфрон служил в рядах Белой армии. Марина жила в Москве, в Борисоглебском переулке. В эти годы появился цикл стихов «Лебединый стан», проникнутый сочувствием к белому движению.
В 1918—1919 годах Цветаева пишет романтические пьесы; созданы поэмы «Егорушка», «Царь-девица», «На красном коне».
В апреле 1920 года Цветаева познакомилась с князем Сергеем Волконским.

Эмиграция (1922—1939)
В мае 1922 года Цветаевой с дочерью Ариадной разрешили уехать за границу — к мужу, который, пережив разгром Деникина, будучи белым офицером, теперь стал студентом Пражского университета. Сначала Цветаева с дочерью недолго жила в Берлине, затем три года в предместьях Праги. В Чехии написаны знаменитые «Поэма Горы» и «Поэма Конца», посвященные Константину Родзевичу. В 1925 году после рождения сына Георгия семья перебралась в Париж. В Париже на Цветаеву сильно воздействовала атмосфера, сложившаяся вокруг неё из-за деятельности мужа. Эфрона обвиняли в том, что он был завербован НКВД и участвовал в заговоре против Льва Седова, сына Троцкого.
В мае 1926 года с подачи Бориса Пастернака Цветаева начала переписываться с австрийским поэтом Райнером Мария Рильке, жившим тогда в Швейцарии. Эта переписка обрывается в конце того же года со смертью Рильке.

Марина Цветаева в 1924-м году
В течение всего времени, проведённого в эмиграции, не прекращалась переписка Цветаевой с Борисом Пастернаком.
Большинство из созданного Цветаевой в эмиграции осталось неопубликованным. В 1928 в Париже выходит последний прижизненный сборник поэтессы — «После России», включивший в себя стихотворения 1922—1925 годов. Позднее Цветаева пишет об этом так: «Моя неудача в эмиграции — в том, что я не эмигрант, что я по духу, то есть по воздуху и по размаху — там, туда, оттуда…»[2]
В 1930 году написан поэтический цикл «Маяковскому» (на смерть Владимира Маяковского), чьё самоубийство потрясло Цветаеву.
В отличие от стихов, не получивших в эмигрантской среде признания, успехом пользовалась её проза, занявшая основное место в её творчестве 1930-х годов («Эмиграция делает меня прозаиком…»). В это время изданы «Мой Пушкин» (1937), «Мать и музыка» (1935), «Дом у Старого Пимена» (1934), «Повесть о Сонечке» (1938), воспоминания о Максимилиане Волошине («Живое о живом», 1933), Михаиле Кузмине («Нездешний вечер», 1936), Андрее Белом («Пленный дух», 1934) и др.
С 1930-х годов Цветаева с семьёй жила практически в нищете. Финансово ей немного помогала Саломея Андроникова.
Никто не может вообразить бедности, в которой мы живём. Мой единственный доход — от того, что я пишу. Мой муж болен и не может работать. Моя дочь зарабатывает гроши, вышивая шляпки. У меня есть сын, ему восемь лет. Мы вчетвером живём на эти деньги. Другими словами, мы медленно умираем от голода.
— Из воспоминаний Марины Цветаевой
15 марта 1937 г. выехала в Москву Ариадна, первой из семьи получив возможность вернуться на родину.[3] 10 октября того же года из Франции бежал Эфрон, оказавшись замешанным в заказном политическом убийстве[4].
[править]Возвращение в СССР (1939—1941)
В 1939 году Цветаева вернулась в СССР вслед за мужем и дочерью. По приезде жила на даче НКВД в Болшево (ныне Музей-квартира М. И. Цветаевой в Болшево), соседями были чета Клепининых. 27 августа была арестована дочь Ариадна, 10 октября — Эфрон. В августе 1941 года Сергей Яковлевич был расстрелян; Ариадна после пятнадцати лет репрессий реабилитирована в 1955 году.
В этот период Цветаева практически не писала стихов, занимаясь переводами.
Война застала Цветаеву за переводами Федерико Гарсиа Лорки. Работа была прервана. Восьмого августа Цветаева с сыном уехала на пароходе в эвакуацию; восемнадцатого прибыла вместе с несколькими писателями в городок Елабугу на Каме. В Чистополе, где в основном находились эвакуированные литераторы, Цветаева получила согласие на прописку и оставила заявление: «В совет Литфонда. Прошу принять меня на работу в качестве посудомойки в открывающуюся столовую Литфонда. 26 августа 1941 года». 28 августа она вернулась в Елабугу с намерением перебраться в Чистополь.
Самоубийство и тайна могилы
31 августа 1941 года покончила жизнь самоубийством (повесилась) в доме, куда вместе с сыном была определена на постой. Оставила три предсмертные записки: тем, кто будет её хоронить («эвакуированным», Асеевым и сыну)[5]. Оригинал записки «эвакуированным» не сохранился (был изъят в качестве вещественного доказательства милицией и утерян), её текст известен по списку, который разрешили сделать Георгию Эфрону.
Записка сыну:
Мурлыга! Прости меня, но дальше было бы хуже. Я тяжело больна, это уже не я. Люблю тебя безумно. Пойми, что я больше не могла жить. Передай папе и Але — если увидишь — что любила их до последней минуты и объясни, что попала в тупик.
Записка Асеевым:
Дорогой Николай Николаевич! Дорогие сестры Синяковы! Умоляю вас взять Мура к себе в Чистополь — просто взять его в сыновья — и чтобы он учился. Я для него больше ничего не могу и только его гублю. У меня в сумке 450 р. и если постараться распродать все мои вещи. В сундучке несколько рукописных книжек стихов и пачка с оттисками прозы. Поручаю их Вам. Берегите моего дорогого Мура, он очень хрупкого здоровья. Любите как сына — заслуживает. А меня — простите. Не вынесла. МЦ. Не оставляйте его никогда. Была бы безумно счастлива, если бы жил у вас. Уедете — увезите с собой. Не бросайте!
Записка «эвакуированным»:
Дорогие товарищи! Не оставьте Мура. Умоляю того из вас, кто сможет, отвезти его в Чистополь к Н. Н. Асееву. Пароходы — страшные, умоляю не отправлять его одного. Помогите ему с багажом — сложить и довезти. В Чистополе надеюсь на распродажу моих вещей. Я хочу, чтобы Мур жил и учился. Со мной он пропадет. Адр. Асеева на конверте. Не похороните живой! Хорошенько проверьте.
Марина Цветаева похоронена 2 сентября 1941 года на Петропавловском кладбище в г. Елабуге. Точное расположение её могилы неизвестно. На южной стороне кладбища, у каменной стены, где находится её затерявшееся последнее пристанище, в 1960 году сестра поэтессы, Анастасия Цветаева, «между четырёх безвестных могил 1941 года» установила крест с надписью «В этой стороне кладбища похоронена Марина Ивановна Цветаева» [6]. В 1970 году на этом месте было сооружено гранитное надгробие.[7] Позднее, будучи уже в возрасте за 90, Анастасия Цветаева стала утверждать, что могила находится на точном месте захоронения сестры и все сомнения являются всего лишь домыслами.[8] С начала 2000-х годов место расположения гранитного надгробия, обрамлённое плиткой и висячими цепями, по решению Союза писателей Татарстана именуется «официальной могилой М. И. Цветаевой». В экспозиции Мемориального комплекса М.И.Цветаевой в Елабуге демонстрируется также карта мемориального участка Петропавловского кладбища с указанием двух «версионных» могил Цветаевой — по так называемым «чурбановской» версии и «матвеевской» версии. Среди литературоведов и краеведов единой доказательной точки зрения по этому вопросу до сих пор нет.[9]

[править]Кенотаф Цветаевой в Тарусе

Кенотаф Марины Цветаевой
В эмиграции она написала в рассказе «Хлыстовки»: «Я бы хотела лежать на тарусском хлыстовском кладбище, под кустом бузины, в одной из тех могил с серебряным голубем, где растет самая красная и крупная в наших местах земляника. Но если это несбыточно, если не только мне там не лежать, но и кладбища того уж нет, я бы хотела, чтобы на одном из тех холмов, которыми Кирилловны шли к нам в Песочное, а мы к ним в Тарусу, поставили, с тарусской каменоломни, камень: „Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева“». Также она говорила: «Здесь, во Франции, и тени моей не останется. Таруса, Коктебель, да чешские деревни — вот места души моей».
На высоком берегу Оки, в её любимом городе Таруса согласно воле Цветаевой установлен камень (тарусский доломит) с надписью «Здесь хотела бы лежать Марина Цветаева». В первый раз камень был поставлен усилиями Семена Островского в 1962, но затем памятник был убран «во избежание»[10], и позже в более спокойные времена восстановлен.
[править]Отпевание Цветаевой

Дом М. Цветаевой. Борисоглебский пер., Москва.
Хотя отпевание самоубийц в русском православии запрещено, в 1990 году патриарх Алексий II дал благословение на отпевание Цветаевой. Основанием послужило прошение к патриарху группы верующих, включая сестру Анастасию Цветаеву и диакона Андрея Кураева.
Отпевание состоялась в день пятидесятилетия кончины Марины Цветаевой в московском храме Вознесения Господня у Никитских ворот.[11]
[править]Документальные фильмы
Существуют документальные фильмы:
Марины Голдовской 1989 года «Мне девяносто лет, ещё легка походка…» об Анастасии Цветаевой и её воспоминаниях о Марине Цветаевой.
Андрея Осипова «Страсти по Марине» 2004 года, получивший приз «Золотой Витязь», премию «Ника» за лучший документальный фильм 2004 года.
Александры Свининой «Парижская элегия: Марина Цветаева» 2009 года.
Исторические хроники 1972. Цветаева

Художественные фильмы
«Очарование зла» (2005 год). Режиссер М.Козаков. Фильм повествует о жизни русской эмиграции в Париже в начале 30-х годов ХХ века. В киноленте затронута жизнь Марины Цветаевой в Париже, показано сотрудничество Сергея Эфрона с органами ОГПУ и его бегство в СССР.

Музеи Марины Цветаевой

В Борисоглебском пер. Москвы 26 декабря 2007 года открыт бронзовый памятник Марине Цветаевой. Авторы — скульптор Нина Матвеева, архитекторы С. Бурицкий и А. Дубовский

Борис Мессерер: Памятник Марине Цветаевой в Тарусе
Музей Цветаевых в Тарусе, на берегу Оки установлен памятник Марине Цветаевой, автор которого Борис Мессерер
Музей Марины Цветаевой в Москве
Музей-квартира М. И. Цветаевой в Болшеве в Королёве
Тарусский музей семьи Цветаевых
Дом-музей семьи Цветаевых в Иванове, с. Ново-Талицы
Александровский литературно-художественный музей Марины и Анастасии Цветаевых в г. Александров Владимирской области.
Литературно-художественный музей М. Цветаевой в Башкортостане, с. Усень-Ивановское
Мемориальный комплекс Марины Цветаевой в Елабуге.
Музей Марины и Анастасии Цветаевых г. Феодосия (АР Крым, Украина)

Марина Ивановна Цветаева — краткая биография и обзор творчества

Марина Цветаева, краткая биография которой насыщена событиями, на сегодня считается одним из лучших российских поэтов. Её жизнь и творчество у всех на слуху не только в России, но и в целом мире. Сегодня мы поговорим об этой удивительной женщине с поистине «поэтической» судьбой.

Детство и юность

Один из ключевых поэтов Серебряного века, Марина Цветаева родилась 8 октября (26 сентября по старому стилю) 1892 года в Москве. Семья Цветаевых несколько поколений имела прямое или косвенное отношение к искусству. Например, папа Марины, Иван Владимирович, основал Московский музей изобразительных искусств. Мать, Мария Мейн, училась у известного пианиста Антона Рубинштейна и сама была известной пианисткой.

Из-за болезни матери семья часто переезжала. Лето Марина с сестрой Анастасией и родителями обычно проводила в Тарусе. Потом семья подолгу жила за границей. Марина училась в Москве в частной женской гимназии М.Т. Брюхоненко, в связи с переездами получала образование также в пансионах в Лозанне (Швейцария) и Фрайбурге (Германия), французском интернате. В возрасте 16 лет прослушала краткий курс о старофранцузской литературе в Сорбонне (Париж).

После смерти матери в 1906 году семья возвратилась в Россию. Иван Владимирович тщательно следил за тем, чтобы дочери получили лучшее образование и не ленились изучать языки.

Начало творческого пути и знакомство с Сергеем Эфроном

Первые стихотворения Марина написала ещё в шестилетнем возрасте. Мать поощряла увлечение дочери языками и искусством, правда, Мария видела свою старшую дочь музыкантом. Стихи Марина писала на 3 языках: кроме родного русского, ещё на французском и немецком.

В 1910 году на собственные деньги Марина издала первый сборник стихотворений – «Вечерний альбом». Хотя в него вошли её школьные, совсем ещё детские произведения, они сразу привлекли к себе внимание поэтических кругов, в том числе таких известных поэтов, как Максимилиан Волошин, Николай Гумилёв и Валерий Брюсов. Следом за первым сборником выходит и первая критическая статья Марины «Волшебство в стихах Брюсова».

В 1911 году Марина поехала в Крым погостить у М. Волошина. Там она и познакомилась с Сергеем Эфроном, за которого через несколько месяцев вышла замуж. Первый год замужества был очень насыщенным: в 1912 году у четы родилась дочь Ариадна (Аля), кроме того, вышел второй сборник стихов Марины – «Волшебный фонарь», в который вошли разноплановые юношеские сочинения.

Как бы ни были загружены дни, Цветаева стихи писала исправно – по несколько часов в день. Кроме стихов, Марина также писала статьи, прозу и делала переводы, которые приносили основную часть денег в семью. Следом за первыми двумя выходит сборник «Из двух книг» (1913). В нём чувствуется влияние круга общения поэта (Цветаева подчёркивала, что она именно поэт, а не поэтесса), а именно М. Волошина, В. Брюсова и Н. Некрасова. На этом сборнике творчество Цветаевой ранних лет считают завершенным.

Знакомство с Софией Парнок

Марина Цветаева, краткая биография которой вместила в себя многое, была очень любвеобильной натурой. Она постоянно влюблялась, как в мужчин, так и в женщин. Лучшие её стихи, которые у всех на слуху, написаны именно в состоянии влюбленности или сильного эмоционального потрясения – без этого поэт творить не могла.

В 1914 году Марина познакомилась с поэтессой и переводчицей Софией Парнок и сильно увлеклась ею. Она фактически ушла из семьи, оставив маленькую Алю на Сергея, который очень страдал от её измены. Бурный, скандальный роман, о котором знали все, длился до 1916 года. После двухлетнего отсутствия и долгих извинений Марина возвратилась к мужу, а муки расставания с Софией вылились в цикл стихов «Подруга».

Период Гражданской войны

После возвращения к мужу в 1917 году в семье появилась ещё одна дочь – Ирина. В тот период началась революция. Сергей воевал на стороне Белой армии, а Марина жила с детьми в Москве, в Борисоглебском переулке. Денег не было, она продавала личные вещи, чтобы хоть как-то свести концы с концами. Младшую дочь из-за стесненных обстоятельств отдала в приют под Москвой, где она умерла в возрасте 3 лет, чего Марина себе не простила до конца жизни.

В тот же период поэт познакомилась с известным русским театральным деятелем, режиссёром и литератором князем Сергеем Волконским, дружба с которым была плодовитой и вдохновляла её до конца его жизни в 1937 г. Именно в этот период Цветаева, стихи коей так и не получили в эмигрантской среде признания на тот момент, написала несколько романтических пьес. К этому периоду также принадлежат поэмы «Царь-Девица», «Егорушка» и на «Красном коне», а также цикл стихов «Лебединый стан». Последний написан под влиянием революции и проникнут сочувствием к «белоармейцам».

Скитания в эмиграции

Сергей Эфрон после разгрома армии Деникина бежал за границу и стал студентом Пражского университета. В его отсутствие Марина пережила ещё несколько страстных романов, но все же приняла решение также переехать за границу после того, как мужу удалось с ней связаться.

В мае 1922 г. Марина Цветаева вместе с дочерью Ариадной наконец получила разрешение на выезд. Сначала они ненадолго остановились в Берлине, а после этого 3 года жили в предместье Праги. Сергей учился, Марина писала и переводила. Переводы и дальше были главным источником дохода, к ним добавились авторские вечера.

Хотя Марина очень старалась наладить отношения с мужем, у неё завязывается новый роман – с Константином Родзевичем, скульптором и плюс ко всему — близким другом Сергея. Именно он – лирический герой её поэм «Поэма Горы» и «Поэма Конца», ему они и посвящены. В 1925 г. Марина родила долгожданного сына – Георгия (она звала его Муром), надеясь заглушить чувство вины за погибшую от голода дочь. Хотя многие считали иначе, Марина подчёркивала, что этот ребёнок рожден от Сергея.

После рождения сына чета перебралась в Париж, где Марину подавляла атмосфера преследования и недомолвок. С. Эфрона подозревали в участии в заговоре против сына Троцкого – Льва Седова. В этот период Цветаева переписывается с Борисом Пастернаком, с его подачи начинает общение с Райнером Марией Рильке, которое оборвалось со смертью поэта, не продлившись и года. Когда до Марины дошла весть о самоубийстве В. Маяковского, она отреагировала очень болезненно. В 1930 г. появился цикл «Маяковскому».

В эмиграции творчество Цветаевой все ещё не оценили по достоинству. Но именно в этот период она выросла и получила известность как прозаик. Именно её проза того периода («Мой Пушкин», «Дом у Старого Пимена», «Мать и Музыка», «Повесть о Сонечке», «Живое о живом» и прочее) кормила семью. Практически все стихи, написанные в тот период, опубликованы уже после смерти поэта. Единственный и последний прижизненный сборник стихов того времени – «После России», изданный в 1928 г.

Возвращение в СССР

Марина Цветаева, краткая биография которой пестрит несчастьями, сталкивается с ещё одной трагедией. Первой возвратиться в СССР позволили Ариадне, она поехала в 1937 г. и была арестована первой – 27 августа 1939 г. Следом за ней из Парижа в Москву бежал С. Эфрон, оказавшись впутанным в политическое убийство – его арестовали через несколько месяцев после дочери, 10 октября. Не прошло и недели, как С. Эфрон был расстрелян на Лубянке. Аля выжила – после 15 лет заключения и ссылок её реабилитировали. Марина возвратилась на родину последней. По возвращении она жила в Подмосковье на даче НКВД, расположенной в Болшеве.

Конец жизненного пути и тайна могилы

Период после возврашения в СССР наименее заполненный стихами – Марина активно занималась переводами. Перед эвакуацией в Елабугу она как раз переводила Федерико Гарсиа Лорку. Причиной для эвакуации стала война. 18 августа 1941 г. Марина с сыном прибыли в Елабугу с намерением перебраться в Чистополь, где уже было много эвакуированных литераторов. Но до этого не дошло: 31 августа 1941 года Марину Цветаеву нашли повешенной в сенях дома Бродельщиковых. Она оставила 3 предсмертных записки: для сына, семьи Асеевых и тех, кто будет заниматься её похоронами. Жизнь Цветаевой была короткой и очень скандальной — всего 49 лет.

Интересно то, что расположение могилы Марины Цветаевой точно не известно. Её похоронили 2 сентября, очень тихо, не привлекая лишнего внимания, в одной из безымянных могил Елабужского кладбища. Позже был установлен надгробный памятник, который теперь считается официальным местом захоронения.

Музей Марины Цветаевой

Марина Цветаева, краткая биография которой полна событий, оставила после себя очень большое поэтическое наследие, которое было по заслугам оценено уже после её кончины. Ей поставили несколько памятников, а многие стихи превратились в красивые романсы. На сегодня издано много посмертных сборников произведений Марины Цветаевой, которые не увидели свет при её жизни — в основном это стихи, написанные в эмиграции и по возвращении в Россию.

Сегодня действует не один музей Цветаевой Марины, а целых 8. Некоторые из них официально являются также музеями всей семьи Цветаевых или только сестёр Марины и Анастасии Цветаевых. На фото — Музей Марины Цветаевой в Москве, в Борисоглебском переулке.

Фото марины цветаевой и ее семьи

Музей Ивана Цветаева, отца Марины Цветаевой в городе Иваново стал для меня открытием. Когда я ехала туда, ожидала увидеть нечто простое, с малым количеством экспонатов, но как же я ошиблась. Встретив там как доброжелательное отношение, так и увидив множество личных вещей семьи Цветаевых. Это и предметы обихода, фотографии, книги, мебель.

Дом музей Ивана Цветаева находится в районе Новоталицы города Иваново. Добраться туда не составляет никакой проблемы. Отец Марины Цветаевой родился в семье священника. И дом этот ранее был предоставлен его отцу священнику и находился рядом с церковью.

На сегодня дом полностью реставрирован. И выглядит вот так:

Иван Цветаев родился и воспитывался в достаточно сложных условиях, с братьями в детстве имели одну пару обуви на всех, одевали их по очереди. И не смотря на такое скромное житье, на воспитание отцом без матери, он сумел стать выдающимся русским профессором, ученым и за счет своего упорства и энергии смог подарить России музей изящных искусств в Москве.

Фото Ивана Цветаева

В доме музея есть балкон, с которого открывается вид на широкие поля российской глубинки. Непередаваемые ощущения смотреть с него на ширь Руси.

Фото вида с Балкона Дома-музея Ивана Цветаева в Иваново

Но есть еще удивительное в этом доме, спуск к реке. В окружении всего цветущего весной и летом, и белоснежного окружения зимой.

Фото спуск к реке в Доме-музее И. Цветаева

Почему я рассказываю об этом, потому что мне кажется удивительным и красивым как вид широких полей, так и речка рядом и раздолье русской провинции. Марина Цветаева никогда не побывала в этом доме ее предков. Об этом она пишет, о том, что род упорство, сила, выносливость трудолюбие ее рода, все пошло села Талиц Владимирской Губернии (ныне район Талицы города Иваново Ивановской области).

Вот что пишет Марина Цветаева:

«Город Александров Владимирской губернии, моей губернии, — Ильи Муромца губернии. Оттуда из села Талицы, близ города Шуи, наш цветаевский род. Священнический. Оттуда — Музей Александра III на Волхонке (деньги Мальцева, замысел и четырнадцатилетний безвозмездный труд отца), оттуда мои поэмы по две тысячи строк и черновики к ним — в двадцать тысяч, оттуда у моего сына голова, не вмещающаяся ни в один головной убор. Большеголовые все. Наша примета.

Оттуда — лучше, больше чем стихи (стихи от матери, как и остальные мои беды) — воля к ним, к ним и ко всему другому — от четверостишия до четырехпудового мешка, который нужно — поднять — что! — донесть.

Оттуда — сердце, не аллегория, а анатомия, орган, сплошной мускул, сердце, несущее меня вскачь в гору две версты подряд — и больше, если нужно, оно же падающее и опрокидывающее меня при первом вираже автомобиля. Сердце не поэта, а пешехода.

Пешее сердце только потому не мрущее на катящихся лестницах и лифтах, что их обскакивающее. Пешее сердце всех моих лесных предков от деда — о. Владимира до прапращура Ильи.

Оттуда — ноги, но здесь свидетельство очевидца. Вандея, рыбный рынок, я с рыбного рынка, две рыбачки. — Comme elle court, mais comme elle court, cette dame? — Laisse-la donc courir, elle finira bien par s’arrêter!

Оттуда (село Талицы, Владимирской губ, где я никогда не была), — оттуда — всё.»

Если бы Марина Цветаева побывала в этом чудном доме, она бы смогла описать его лучше меня. Но что я почувствовала там, тепло, доброту, старину и силу, силу России.

Идя по дому погружаешься в атмосферу старины, хотя прошло не так уж и много лет, чуть более 100, с тех пор как Иван Цветаев уехал из отцовского дома в Москву. Но с тех пор поменялось слишком много, не раз меняли власти. И страна, в которой мы живем сейчас — уже другая. Наверное, поэтому и ощущается старина в этом дома.

Вот некоторые вещи и предметы из окружения дома.

То, что часто использовалось на кухне.

Маленькое и приятное окошко в доме. Все в нем такие. Ныне с решетками. Раньше решеток, конечно же, не было.

Еще кухонные предметы.

Разные горшки. Тоже интересно, сейчас, наверное, редко кто-то их использует в своем хозяйстве, а раньше они использовались для приготовления пищи постоянно.

А это деревянные скамеечки на кухне. Именно сидя на них обедал священник со своими детьми или с друзьями семьи. Угол предназначался для хозяина дома, либо для человека к кому хозяин относился лучше других. Потому как издревле, угол делали красным, вещили туда иконы. Соответственно, сидеть в данном угле — особая привилегия.

И, конечно, старый русский самовар. Я бы и сейчас пила чай из самовара, и почему мы все начали использовать электро чайники.

Очень интересные столовые приборы. Совсем узенькие вилки. Сейчас таких мы тоже нигде не найдем.

А далее предметы мебели. Меня восхитили комоды с огромным количеством ящичком. И легким движением руки комод превращается в столик.

Надо сказать, что такая шикарная мебель в доме священника не стояла. Но эта мебель семьи Цветаевых, большинство экспонатов музею подарила Валерия Цветаева, которая бережно сохранила и многие вещи семьи. Валерия обликом поразительно напоминала красавицу мать, умершую почти с

разу после родов, и портрет которой после ее смерти Иван Цветаев заказал, и который висел в его доме в Трехпрудном переулке в Москве, не раз высывая горечь у его второй жены. Хотя та сама себя останавливала в этой ревности, что как можно ревновать к уже умершей. Этот известный портрет висит тоже в Доме-музее Ивана Цветаева в Иваново, я думаю, он сам бы одобрил это, если портрет висел в его доме в Москве, а того дома более нет, то как логично повесить его в музее, ведь это портрет женщины которую он очень любил.

Вот этот портрет:

Фото портрета Варвары Иловайской

Посоветовала бы всем, побывать в этом музее. Потому как не понравится там не может.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ

«О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ»


Мальчик к губам приложил осторожно свирель,
Девочка, плача, головку на грудь уронила,
Грустно и мило,
Скорбно склоняется к детям столетняя ель.

Старая ель в этой жизни видала так много
Слишком красивых, с большими глазами, детей,
Нету путей
Им в этой жизни. Их радость, их счастье — у Бога.

Море синеет вдали как огромный сапфир,
Детские крики доносятся с дальней лужайки,
В воздухе — чайки,
Мальчик играет, а девочке в друге — весь мир.

Словно читая в грядущем, их старая ель осенила,
Мощная, старая, много видавшая ель,
Плачет свирель.
Девочка, плача, головку на гридь уронила.

Легко ли поверить, что эти стихи написала девушка, еле перешагнувшая порог отрочества. Такова была Марина. Она все знала — заранее. Ее грусть, в ней зажженная еще в детстве, чуя все, что потом придет, делала ее в 15, в 16 лет — тою столетнею елью над теми детьми.

Отец наш писал о Марине: «Какие способности дала природа этой 13-летней девочке! Как она будет жить с ними? Ей будет очень трудно жить. »

Да, в 12 лет, приехав во Фрайбург (Южная Германия), где лечилась наша мать, поступила в интернат немецкой школы, она после экзаменов, ею пройденных, была определена: по предметам, ей чуждым — математике, химии, естествознанию в класс своего возраста, а по гуманитарным — истории, литературе и по языкам — в старший класс, к 17-ти — 18-тилетним.

В ответ на просьбу написать о Марине что хочу — захотелось об удивительном, с нею связанном.

В моей книге «Дым, Дым и Дым» (1916) есть страница, начинающаяся словами: «Маринина смерть будет самым глубоким, жгучим — слов нет — горем моей жизни». Нам было 24 и 22 года. Марина всегда, с детства, была здоровее меня. Как смогло перо мое написать о смерти ее слово «будет» — ? Ничто не предвещало ее. Откуда было это душевное предвестие? Без всякого «если»! Как я смогла окунуться в силу, в ощущение этого горя — вдруг? С птичьего полета заглянуть из 1916 года в 1943, когда, два года бережа меня от вести о ее гибели, все же не смогли уберечь — весть дошла до Дальнего Востока, где я была на 10 лет в заключении. ОДНОГО не предугадала — что буду далеко от нее, не смогу даже мертвую ее увидеть, проститься.

На похоронах одного из братьев Гонкуров другой поседел. Но он на этих похоронах был. У меня было отнято даже это. Только силу удара я в 1916-ом вдруг ощутила.

Было еще и другое: был сон в конце августа 1941 — или в первые дни сентября — нет, первого сентября был, помнится, ликвидком (ликвидационная комиссия) проектно-сметной группы, где мы работали, а значит сон был в августе, когда решалась судьба Марины — сон о ее смерти. Я проснулась в таком испуге, что не дала себе осознать, кто умер, но и лгать не могла и определила, что сон был о смерти самой близкой мне женщины — имени не назвав?

Этот сон! Поданный мне, ее, по ее названию — «неразлучной» — и как он мог не быть подан? Узнала я, что он был правдой — только через два года. Но он был.

А что Марина умрет раньше меня, я написала и в пропавшем при аресте двухтомном романе «Нюренбергская хроника». Там семья наша была переселена в Германию. Мама звалась фрау Мария, мы — Беата и Эрика, и старшая из нас была невестой англичанина, когда разразилась мировая война 1914 года — и разлучила их. Тогда Беата поступает на курсы сестер милосердия, перебарывая нелюбовь к медицине и идет на фронт в фантастической надежде где-то в боях встретить своего жениха. И погибает. Младшая, Эрика, остается жить.

Откуда я знала, что Марину — переживу?

Идем дальше, узнав о Марининой гибели и об оставленных ею письмах, — сыну, мужу, дочери и Асееву (поручая ему сына) я спросила себя — и весь воздух, который только и могла спросить: как могла Марина уйти, не упомянув меня? Молчание в ответ было моим живым страданием. Но на этот вопрос я получила ответ и именно в эти дни. Вторая жена моего мужа Бориса, самый близкий мне человек после Марины, прислала письмо, где сообщила, что в бумагах своего погибшего в тюрьме второго мужа, Б-на, она нашла подобранное им в марининой квартире в Борисоглебском переулке (после ее отъезда из России) — письмо ко мне 1910 года, прощальное, написанное перед ее неудавшимся самоубийством и не уничтоженное ею с 1910 до 1922 года. «Я передам его при встрече, — писала Мария Ивановна, — а пока шлю его копию». Это было как удар грома в мои тоскующие и вопрошающие дни.

Увы, когда я пишу все это, у меня опять нет его со мной в мои 94 года, — но его содержание: Марина прощалась со мной, просила меня не бояться ее, знать твердо, что она никогда ко мне не придет даже призраком, помнить ее и в весенние вечера, петь те песни, детские, девические, которые мы пели вместе после нашей двойной любви к В. О. Нилендеру, — просила меня никогда ничего не бояться, ничего не жалеть. И была в конце фраза: «Только бы не оборвалась веревка! А то не довеситься — гадость, правда?»

Я держала листок копии этого письма, руки мои дрожали, я стояла на моей лагерной койке на коленях перед уже висящим на стене портретом, карандашным, увеличенным мною с присланной мне ее фотографии. Я стояла лицом к нему, к ней, спиной к комнате, к женщинам, моим спутницам по беде. Заливалась слезами.

Разве не чудо было читать его впервые теперь, в 49 лет, не чудо ли, что Марина не порвала его — разве оно не попадалось ей в руки? И не чудо, что оно пришло теперь, после ее самоубийства — узнать, что она не забыла меня, в ответ на мое горе оставленности.

В 1960 году, когда я смогла поехать искать ее могилу в Елабугу, я узнала от А. Ив. Бродельниковой, ее елабужской хозяйки, что узнав ее имя и отчество, Марина повторила его и — «У меня есть сестра Анастасия Ивановна. » Так она за несколько дней до смерти произнесла мое имя.

В 1943 году, на Дальнем Востоке, в сталинском лагере, когда я узнала о смерти Марины (от меня два года скрывали), я все свободное время сидела за увеличением Марининых фотографий, портретов. И с лучшим из этих портретов произошло следующее: техника увеличения: крошечные клетки, легко начертанные на фотографии, автоматически повторялись в масштабе увеличения и ни йоты фантазии в этой работе не могло быть. Я начинала всегда — с глаз. Правый, затем — левый. Фотография, мне присланная, была, увы, неудачная по выражению лица: будничное, никакое. Я автоматически воспроизводила линии и тень между них, то есть автоматически повторяла, увеличивала глаз с неудачной фотографии. Но на меня глядел неуловимо себя утверждая, живой маринин глаз. Удивясь, я, туша радость, сказала себе — Идиотка! — ты сфантазировала тут что-то — и теперь между глазами будет несходство, психологическая косина! Но и со вторым глазом произошло то же и оба — правый и левый переглянулись единством на пустом листе.

И еще о Марине: с 1907 по 1910 год. Она жила на антресолях отцовского дома в крошечной комнатке — письменный стол, диван и портреты любимых героев — на стенах. А в 1910 году Марина сошла вниз, поселилась в бывшей кладовой, а позднее — в комнате экономки, двухоконной, окнами во двор. И подоконники она уставила горшками комнатных растений. Любимый ее цветок был «серолист» из семейства бегоний, листья которого усыпаны серебряным узором.

Итак, в 1943 году, на Дальнем Востоке, погруженная в свое горе, я увидела у одной вскоре освобождающейся женщины, у койки ее в большой кадке как бы увеличенный в лупу, как с ее подоконника, цветок, любимый Мариной, разросшийся в комнатное дерево — серолист. Я сказала о Марине владелице дерева и она подарила его мне, заповедав ежевесенне его пересаживать в новую землю. Дерево стало моим.

В тихий осенний вечер мы сидели, человек пять, пришедших с работ, кто за письмом, кто за вязанием, кто за чаем, в полной тишине — многие еще не пришли, и дерево с нами, как член горестной нашей семьи. Я — рисую Марину.

Было совсем тихо, никто не шел по мосткам, ведшим в маленький наш барак, и не было за окном ветра.

Внезапно, как бы в порыве сильного ветра, все ветки серолиста всплеснулись шумно. Все мы пораженные смотрели друг на друга, молча, я — оторвавшись от марининого портрета. Дерево медленно успокаивалось.

Марина дала знать о себе.

Моего заключения прошло 6 лет, оставалось еще четыре. Эти годы прошли без переездов, на станции Известковой. Каждую весну я пересаживала маринин серолист в новую землю. Переносили мне мою кадку из барака в барак — кто-нибудь из мужского барака — за полпайки. И рассталась я с ним в день освобождения 1 сентября 1947 года. У кого этот серолист дожил свой век.

И последнее: с 1941 года жизни я впервые начала писать стихи. Сперва — английские, затем — русские. Поток стихов залил мои тюремные дни (стихи, рожденные в воздух, утвержденные памятью, ибо даже карандаш в советских тюрьмах был запрещен). Стихи продолжались и в лагере. Но с дня, когда я узнала о гибели Марины, стихи иссякли. И только через 31 год, в 1974 году я написала «Мне 80 лет», мое последнее стихотворение.

(источник — А. Цветаева «О чудесах и чудесном»,
М., «Буто-пресс» 1991 г.)

Марина Ивановна Цветаева — биография

Если я человека люблю, я хочу, чтобы ему от меня стало лучше — хотя бы пришитая пуговица. От пришитой пуговицы — до всей моей души

Марина Ивановна Цветаева (1892-1941) — русская [en] поэтесса Поэт — писатель, автор стихотворных, поэтических произведений. , прозаик, переводчица, один из крупнейших поэтов XX века. Дочь ученого Ивана Владимировича Цветаева. Знак зодиака — Весы.

Романтический максимализм, мотивы одиночества, трагическая обреченность любви, неприятие повседневного бытия (сборники «Версты», 1921, «Ремесло», 1923, «После России», 1928; сатирическая поэма «Крысолов», 1925, «Поэма Конца», обе — 1926). Трагедии («Федра», 1928). Интонационно-ритмическая экспрессивность, парадоксальная метафоричность. Эссеистская проза («Мой Пушкин», 1937; воспоминания об Андрее Белом, Валерии Яковлевиче Брюсове, Максимилиане Александровиче Волошине, Борисе Пастернакае и др.). В 1922-1939 в эмиграции. Покончила жизнь самоубийством.

«Московское детство»

Марина Ивановна Цветаева родилась 8 октября (26 сентября по старому стилю) 1892 года в Москве, в профессорской семье: отец — Иван Владимирович Цветаев (1847-1913) был ученым, специалистом в области античной истории, эпиграфики и искусства, членом-корреспондентом Петербургской АН (1904). Создатель и первый директор (1911-13) Музея изящных искусств в Москве (современный Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина). Мама — Мария Александровна Мейн (умерла в 1906), пианистка Пианино (итальянское pianino, букв. — маленькое фортепиано) — клавишный музыкальный инструмент. Разновидность фортепьяно. Дека и механика расположены вертикально. , ученица Антона Григорьевича Рубинштейна, дед сводных сестры и брата — историк История (от греческого historia — рассказ о прошедшем, об узнанном):

1) Процесс развития природы и общества.

2) Комплекс общественных наук (историческая наука), изучающих прошлое человечества во всей его конкретности и многообразии. Исследуются факты, события и процессы на базе исторических источников, которыми занимаются источниковедение и ряд вспомогательных исторических дисциплин.

Становление Цветаевой, как поэта

Начало литературной деятельности Марины Ивановны связано с кругом московских символистов; она познакомилась с В. Я. Брюсовым, оказавшим значительное влияние на ее раннюю поэзию Поэзия (греческое poiesis):

1) До середины 19 века вся художественная литература в отличие от нехудожественной.

2) Стихотворные произведения в отличие от художественной прозы (например, лирика, драма или роман в стихах, поэма, народный эпос древности и средневековья). Поэзия и проза — два основных типа искусства слова, различающиеся способами организации речи художественной и прежде всего ритмостроением. Ритм поэтической речи создается отчетливым делением на стихи.

В поэзии взаимодействие стиховой формы со словами (сопоставление слов в условиях ритма и рифм, отчетливое выявление звуковой стороны речи, взаимоотношение ритмических и синтаксических строений) создает тончайшие оттенки и сдвиги художественного смысла, не воплотимые иным способом.

Поэзия преимущественно монологична: слово персонажа однотипно с авторским. Граница поэзии и прозы относительна; существуют промежуточные формы: ритмическая проза и свободный стих. , с поэтом Эллисом (Львом Львовичем Кобылинским), участвовала в деятельности кружков и студий при издательстве «Мусагет». Не менее существенное воздействие оказали поэтический и художественный мир дома поэта и художественного критика Максимилиана Александровича Волошина в Крыму (Цветаева гостила в Коктебеле в 1911, 1913, 1915, 1917).

Поэтический мир и миф

1) Человек как субъект отношений и сознательной деятельности.

«После России»

Особенности поэтического языка Марины Цветаевой

Цветаевская проза

1) Изданные письма частного характера.

23 июня 1922 года Марина Ивановна написала строки:

Когда же, Господи,
на жизнь [en] мою сойдет
спокойствие седин,
спокойствие высот.

Конец жизненного пути

«Той, где на монетах —
Молодость моя,
Той России — нету,
Как и той меня».

М. Цветаева. Страна. (1931 г.)

«Гений — тот поезд, на который все опаздывают», — написала Марина Цветаева. 31 августа 1941 года повесилась на гвозде в сенях дома, куда была эвакуирована — от отчаяния и голода.

Марина Ивановна написала заявление с просьбой о том, чтобы ее устроили судомойкой в столовую для писателей в Чистополе (сама она не была членом Союза писателей). Работы в Елабуге она найти не могла. В архиве Архив (латинское archivum, от греческого archeion — присутственное место) — совокупность документов, образовавшихся в результате деятельности учреждений, предприятий и отдельных лиц. Союза писателей Татарии Татары — народ в Российской Федерации, основное население Татарии (2 млн. чел., 2002), живут также в Башкирии (990,7 тыс. чел.), Удмуртии (109,2 тыс. чел.), Оренбургской (165,9 тыс. чел.), Пермской (136,5 тыс. чел.), Самарской (127,9 тыс. чел.), Ульяновской (168,7 тыс. чел.), Свердловской (168,1 тыс. чел.), Тюменской (242,3 тыс. чел.), Челябинской (205 тыс. чел.) областях, в городе Москве (166 тыс. чел.), в Южном (173,5 тыс. чел.), Сибирском (252,5 тыс. чел.) федеральных округах. сохранилось ее отчаянное письмо, где она предлагала свои услуги по переводу с татарского в обмен на мыло и махорку. Ей тогда не ответили, потому что Союз писателей Татарии был почти весь арестован, и его возглавлял какой-то хозяйственник. По свидетельству хозяев дома, где Цветаева остановилась с сыном, ее подкармливала местная милиционерша, которой Марина помогала на постирушках. Цветаева, потеряв всякую надежду, не вынесла «бездны унижений» и повесилась в сенях».

Моим стихам, написанным так рано,

Что и не знала я, что я поэт…”

«Мария Александровна Цветаева, мать Марины, записывала в дневнике: “Четырехлетняя моя Муся ходит вокруг меня и все складывает слова в рифмы, — может быть, будет поэт?” Впрочем, это мимолетное признание вскоре забылось, а Мариночку мать с ранних лет учила музыке и, как видно, весьма успешно. Девочка проявляла незаурядное дарование, радуя своих родственников виртуозной игрой на пианино.

Типы музеев: научно-просветительские, исследовательские, учебные. Профили музеев: исторические, технические, сельскохозяйственные, естественнонаучные, искусствоведческие, литературные, а также мемориальные, комплексные, краеведческие.

Возникли в 15-16 веках. Примеры музеев: Политехнический музей, Лувр, Эрмитаж. изящных искусств, идеей почти безумной, невозможной, а потому и такой привлекательной. Ему было сорок шесть лет, когда родилась Марина, и он запомнился ей и ее младшей сестре Асе добродушным Добродушный — добрый и мягкий по характеру, незлобивый. , всегда жизнерадостным, не позволявшим себе распущенности быть дома усталым или раздраженным от работы, вечно погруженным в дела будущего музея.

Жена, Мария Александровна, стала верной его помощницей. Она прекрасно рисовала, музицировала, знала четыре языка, а потому не раз ездила вместе с Иваном Владимировичем в художественные центры Европы Европа — часть света площадью около 10 млн. км 2 , образующая вместе с Азией материк Евразия. Европа омывается Атлантическим и Северным Ледовитым океанами и их морями. Площадь островов около 730 тыс. км 2 .

1) Сильная любовь, сильное чувственное влечение.

2) Сильно выраженное чувство, воодушевленность.

3) Крайнее увлечение, пристрастие к чему-либо. юношескую любовь, от которой в дневнике Марии Александровны остались только инициалы “С.Э.”. 100 великих женщин. Автор-составитель Ирина Ильинична Семашко. — М.: Вече, 2000, с. 402.

Марина Ивановна Цветаева покончила с собой 31 августа 1941 года в Елабуге, ныне Татарстан.

Понравилась статья? Лайкните, комментируйте, поделитесь с друзьями! Получите +1 к Карме :)

И чуть ниже оставьте комментарий.

Вступайте в группы, чтобы не пропустить новости:

Найти ещё что-нибудь интересное:

Есть что сказать, дополнить или заметили ошибку? Поделитесь!
Когда-нибудь Ваши дети [en] -внуки зайдут сюда и увидят знакомое имя.

Спам, оскорбления, сквернословие, SEO-ссылки, реклама, неуважительное обращение, и т.п. запрещены. Нарушители банятся.

«О МАРИНЕ, СЕСТРЕ МОЕЙ»


Мальчик к губам приложил осторожно свирель,
Девочка, плача, головку на грудь уронила,
Грустно и мило,
Скорбно склоняется к детям столетняя ель.

Старая ель в этой жизни видала так много
Слишком красивых, с большими глазами, детей,
Нету путей
Им в этой жизни. Их радость, их счастье — у Бога.

Море синеет вдали как огромный сапфир,
Детские крики доносятся с дальней лужайки,
В воздухе — чайки,
Мальчик играет, а девочке в друге — весь мир.

Словно читая в грядущем, их старая ель осенила,
Мощная, старая, много видавшая ель,
Плачет свирель.
Девочка, плача, головку на гридь уронила.

Легко ли поверить, что эти стихи написала девушка, еле перешагнувшая порог отрочества. Такова была Марина. Она все знала — заранее. Ее грусть, в ней зажженная еще в детстве, чуя все, что потом придет, делала ее в 15, в 16 лет — тою столетнею елью над теми детьми.

Отец наш писал о Марине: «Какие способности дала природа этой 13-летней девочке! Как она будет жить с ними? Ей будет очень трудно жить. »

Да, в 12 лет, приехав во Фрайбург (Южная Германия), где лечилась наша мать, поступила в интернат немецкой школы, она после экзаменов, ею пройденных, была определена: по предметам, ей чуждым — математике, химии, естествознанию в класс своего возраста, а по гуманитарным — истории, литературе и по языкам — в старший класс, к 17-ти — 18-тилетним.

В ответ на просьбу написать о Марине что хочу — захотелось об удивительном, с нею связанном.

В моей книге «Дым, Дым и Дым» (1916) есть страница, начинающаяся словами: «Маринина смерть будет самым глубоким, жгучим — слов нет — горем моей жизни». Нам было 24 и 22 года. Марина всегда, с детства, была здоровее меня. Как смогло перо мое написать о смерти ее слово «будет» — ? Ничто не предвещало ее. Откуда было это душевное предвестие? Без всякого «если»! Как я смогла окунуться в силу, в ощущение этого горя — вдруг? С птичьего полета заглянуть из 1916 года в 1943, когда, два года бережа меня от вести о ее гибели, все же не смогли уберечь — весть дошла до Дальнего Востока, где я была на 10 лет в заключении. ОДНОГО не предугадала — что буду далеко от нее, не смогу даже мертвую ее увидеть, проститься.

На похоронах одного из братьев Гонкуров другой поседел. Но он на этих похоронах был. У меня было отнято даже это. Только силу удара я в 1916-ом вдруг ощутила.

Было еще и другое: был сон в конце августа 1941 — или в первые дни сентября — нет, первого сентября был, помнится, ликвидком (ликвидационная комиссия) проектно-сметной группы, где мы работали, а значит сон был в августе, когда решалась судьба Марины — сон о ее смерти. Я проснулась в таком испуге, что не дала себе осознать, кто умер, но и лгать не могла и определила, что сон был о смерти самой близкой мне женщины — имени не назвав?

Этот сон! Поданный мне, ее, по ее названию — «неразлучной» — и как он мог не быть подан? Узнала я, что он был правдой — только через два года. Но он был.

А что Марина умрет раньше меня, я написала и в пропавшем при аресте двухтомном романе «Нюренбергская хроника». Там семья наша была переселена в Германию. Мама звалась фрау Мария, мы — Беата и Эрика, и старшая из нас была невестой англичанина, когда разразилась мировая война 1914 года — и разлучила их. Тогда Беата поступает на курсы сестер милосердия, перебарывая нелюбовь к медицине и идет на фронт в фантастической надежде где-то в боях встретить своего жениха. И погибает. Младшая, Эрика, остается жить.

Откуда я знала, что Марину — переживу?

Идем дальше, узнав о Марининой гибели и об оставленных ею письмах, — сыну, мужу, дочери и Асееву (поручая ему сына) я спросила себя — и весь воздух, который только и могла спросить: как могла Марина уйти, не упомянув меня? Молчание в ответ было моим живым страданием. Но на этот вопрос я получила ответ и именно в эти дни. Вторая жена моего мужа Бориса, самый близкий мне человек после Марины, прислала письмо, где сообщила, что в бумагах своего погибшего в тюрьме второго мужа, Б-на, она нашла подобранное им в марининой квартире в Борисоглебском переулке (после ее отъезда из России) — письмо ко мне 1910 года, прощальное, написанное перед ее неудавшимся самоубийством и не уничтоженное ею с 1910 до 1922 года. «Я передам его при встрече, — писала Мария Ивановна, — а пока шлю его копию». Это было как удар грома в мои тоскующие и вопрошающие дни.

Увы, когда я пишу все это, у меня опять нет его со мной в мои 94 года, — но его содержание: Марина прощалась со мной, просила меня не бояться ее, знать твердо, что она никогда ко мне не придет даже призраком, помнить ее и в весенние вечера, петь те песни, детские, девические, которые мы пели вместе после нашей двойной любви к В. О. Нилендеру, — просила меня никогда ничего не бояться, ничего не жалеть. И была в конце фраза: «Только бы не оборвалась веревка! А то не довеситься — гадость, правда?»

Я держала листок копии этого письма, руки мои дрожали, я стояла на моей лагерной койке на коленях перед уже висящим на стене портретом, карандашным, увеличенным мною с присланной мне ее фотографии. Я стояла лицом к нему, к ней, спиной к комнате, к женщинам, моим спутницам по беде. Заливалась слезами.

Разве не чудо было читать его впервые теперь, в 49 лет, не чудо ли, что Марина не порвала его — разве оно не попадалось ей в руки? И не чудо, что оно пришло теперь, после ее самоубийства — узнать, что она не забыла меня, в ответ на мое горе оставленности.

В 1960 году, когда я смогла поехать искать ее могилу в Елабугу, я узнала от А. Ив. Бродельниковой, ее елабужской хозяйки, что узнав ее имя и отчество, Марина повторила его и — «У меня есть сестра Анастасия Ивановна. » Так она за несколько дней до смерти произнесла мое имя.

В 1943 году, на Дальнем Востоке, в сталинском лагере, когда я узнала о смерти Марины (от меня два года скрывали), я все свободное время сидела за увеличением Марининых фотографий, портретов. И с лучшим из этих портретов произошло следующее: техника увеличения: крошечные клетки, легко начертанные на фотографии, автоматически повторялись в масштабе увеличения и ни йоты фантазии в этой работе не могло быть. Я начинала всегда — с глаз. Правый, затем — левый. Фотография, мне присланная, была, увы, неудачная по выражению лица: будничное, никакое. Я автоматически воспроизводила линии и тень между них, то есть автоматически повторяла, увеличивала глаз с неудачной фотографии. Но на меня глядел неуловимо себя утверждая, живой маринин глаз. Удивясь, я, туша радость, сказала себе — Идиотка! — ты сфантазировала тут что-то — и теперь между глазами будет несходство, психологическая косина! Но и со вторым глазом произошло то же и оба — правый и левый переглянулись единством на пустом листе.

И еще о Марине: с 1907 по 1910 год. Она жила на антресолях отцовского дома в крошечной комнатке — письменный стол, диван и портреты любимых героев — на стенах. А в 1910 году Марина сошла вниз, поселилась в бывшей кладовой, а позднее — в комнате экономки, двухоконной, окнами во двор. И подоконники она уставила горшками комнатных растений. Любимый ее цветок был «серолист» из семейства бегоний, листья которого усыпаны серебряным узором.

Итак, в 1943 году, на Дальнем Востоке, погруженная в свое горе, я увидела у одной вскоре освобождающейся женщины, у койки ее в большой кадке как бы увеличенный в лупу, как с ее подоконника, цветок, любимый Мариной, разросшийся в комнатное дерево — серолист. Я сказала о Марине владелице дерева и она подарила его мне, заповедав ежевесенне его пересаживать в новую землю. Дерево стало моим.

В тихий осенний вечер мы сидели, человек пять, пришедших с работ, кто за письмом, кто за вязанием, кто за чаем, в полной тишине — многие еще не пришли, и дерево с нами, как член горестной нашей семьи. Я — рисую Марину.

Было совсем тихо, никто не шел по мосткам, ведшим в маленький наш барак, и не было за окном ветра.

Внезапно, как бы в порыве сильного ветра, все ветки серолиста всплеснулись шумно. Все мы пораженные смотрели друг на друга, молча, я — оторвавшись от марининого портрета. Дерево медленно успокаивалось.

Марина дала знать о себе.

Моего заключения прошло 6 лет, оставалось еще четыре. Эти годы прошли без переездов, на станции Известковой. Каждую весну я пересаживала маринин серолист в новую землю. Переносили мне мою кадку из барака в барак — кто-нибудь из мужского барака — за полпайки. И рассталась я с ним в день освобождения 1 сентября 1947 года. У кого этот серолист дожил свой век.

И последнее: с 1941 года жизни я впервые начала писать стихи. Сперва — английские, затем — русские. Поток стихов залил мои тюремные дни (стихи, рожденные в воздух, утвержденные памятью, ибо даже карандаш в советских тюрьмах был запрещен). Стихи продолжались и в лагере. Но с дня, когда я узнала о гибели Марины, стихи иссякли. И только через 31 год, в 1974 году я написала «Мне 80 лет», мое последнее стихотворение.

(источник — А. Цветаева «О чудесах и чудесном»,
М., «Буто-пресс» 1991 г.)

Презентация на тему М.И. Цветаева (Разинькова)

Скачать презентацию бесплатно в формате PowerPoint [ppt(x)]:

До начала ХХ столетия русской литература не знала гениальных женщин. Серебряный век подарил ей двух равных по величию поэтесс: А.А. Ахматову и М.И. Цветаеву. Их противопоставляют, как Луну и Солнце, смерть и жизнь. Яркое, дикое Солнце здесь– Цветаева.

Она прожила на свете 48 лет. Родилась в Москве и всегда была настоящей москвичкой. С раннего детства будущая поэтесса пробовала творить. Свою первую книгу составила и напечатала в 18 лет. Ее «Вечерний альбом» пришелся по душе прославленным мастерам: Николаю Гумилеву, Валерию Брюсову.

Цветаева окружала себя легендами. Особое значение придавалось имени. Марина значит «морская», и поэтесса считала себя навеки связанной с морем. В некоторых стихах она выступала в роли Афродиты, рожденной из пены.

Отчество «Ивановна» также было знаковым. Рожденная в день Иоанна Богослова, она имела все основания называть себя Мариной Иоанновной.

Произведения Цветаевой интересны тем, что в них стерта грань между автором и лирической героиней. Она всегда пишет о реальных переживаниях, не примеряя на себя масок. Противоположность – ахматовская лирика, в которой не счесть вымышленных судеб и героинь.

С первого взгляда можно узнать цветаевские стихи по обилию тире. В них нередки эксперименты с ритмом, звуковая игра. Эта яркая, живая поэзия сразу приковывает внимание читателя.

В эпоху Серебряного века было много литературных групп, но Цветаева не примкнула ни к одной из них. Она всегда была слишком самобытной, чтобы вписаться в рамки какого-либо течения. Ее творчество находится вне всякой классификации.

Великий поэтический дар нередко дается взамен благополучия. Гениальная женщина наслаждалась семейным счастьем недолго, судьба ее была полна катастроф.

В 20-летнем возрасте она встретила свою любовь – Сергея Эфрона. Вскоре у молодоженов появилась дочь с громким именем Ариадна. Но произошла Революция, началась Гражданская война, и покоя в жизни семьи не стало.

Вторая девочка Эфронов – Ира – не пережила голода и умерла, едва дожив до 3 лет. В 1922 году Марина Ивановна покинула СССР вслед за мужем, белым офицером. Эмиграция продолжалась 17 голодных лет. Семья стала больше: родился сын. Только к 1939 году удалось вернуться на Родину.

Выживать в Советском Союзе оказалась еще труднее. 1941 год стал роковым для семейства. Доведенная до отчаяния, поэтесса решила оборвать свою жизнь. Вскоре был расстрелян ее муж. Ариадна Сергеевна попала в концлагерь. Сын Георгий погиб на фронте.

Поистине страшными были последние годы великого поэта Марины Цветаевой. Связанная с Белой Армией, она терпела гонения от советской власти. Но стихи ее – сама воплощенная жизнь, они наполнены пульсирующей энергией, хоть так часто говорят о смерти.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: