Николай гумилев православие

«Откуда я пришел, не знаю…

Не знаю я, куда уйду,

Когда победно отблистаю

В моем сверкающем саду…»

За свои тридцать пять лет Николай Гумилев прожил насыщенную жизнь. Поэт, без чьего имени немыслима история поэзии Серебряного века, один из основоположников акмеизма в России, русский офицер, верный престолу монархист, путешественник, бесстрашный охотник, истинный джентльмен, поэт один из немногих своих современников, сумевший претворить мечты в реальность.

15 апреля 2011 года исполнилось сто двадцать пять лет русскому поэту-акмеисту Николаю Степановичу Гумилеву (1886–1921). За свои тридцать пять лет Николай Гумилев прожил насыщенную жизнь. Интересный поэт, без чьего имени немыслима история поэзии Серебряного века, один из основоположников акмеизма в России, русский офицер, верный престолу монархист, путешественник, бесстрашный охотник, истинный джентльмен, поэт один из немногих своих современников, сумевший претворить мечты в реальность.

Родился будущий поэт в Кронштадте в семье морского врача. В Царском Селе, где все напоминало о Пушкине, прошло детство. Директором гимназии в Царском Селе был убеленный сединами и славой, поэт Иннокентий Анненский, первый и, наверно, последний учитель, чье наставничество амбициозный и гордый Гумилев мог признать, вспоминая, уже будучи знаменитым поэтом, отрочество и юность. Путешествуя с семьей в Санкт-Петербург, Тифлис, отрок Гумилев вбирал в себя впечатления «имперской мощи и воинской доблести» (Л. Анненский) конца царствования Александра III и начала царствования Николая II. Первый сборник «Путь конквистадора» вышел на средства автора в 1905 году. После чего автор на два года уехал в Сорбонну, затем в Париж. Уже в 1908 году Н. Гумилев вернулся вполне сформировавшимся поэтом и критиком. В период с 1908 по 1915 годы автор плодотворно работает и издает сборники «Романтические цветы» (1908), «Жемчуга» (1910), «Чужое небо» (1912), «Колчан» (1915), также разрабатывает теоретические основы акмеизма, создает вместе с С. Городецким, А. Ахматовой, О. Мандельштамом «Цех поэтов», много путешествует (две экспедиции в Абиссинию 1909 и 1913 гг.). Итогом путешествий стала богатейшая коллекция из стран восточной и северо-восточной Африки, которую поэт передал в Музей антропологии и этнографии им. Петра Великого (Санкт-Петербург). В 1910 году 25 апреля в Николаевской церкви села Никольская Слободка Гумилев обвенчался с Анной Андреевной Ахматовой (Горенко). Сразу после вступления Российской Империи в войну с Австро-Венгрией Николай Гумилев не только слагал героические гимны про воинскую славу и доблесть, но и записался добровольцем в царскую армию. За время военных действий русскому поэту пришлось побывать во многих местах Западного фронта, получить звание ефрейтора, затем унтер-офицера. За подвиг, когда противник совершил молниеносную атаку на укрепления русских, но оборонявшиеся выполнили задачу командования — стоять насмерть, сумели спасти несколько пулеметов, один из которых нес поэт, Гумилев был награжден 13 января 1915 года приказом по Гвардейскому кавалерийскому корпусу Георгиевским крестом 4-й степени. После окончания войны вернувшись в Россию, в 1918 году Н. С. Гумилев официально развелся с А.А. Ахматовой. Номинально став советским поэтом, Н. Гумилев оставался монархистом, нисколько не боясь публиковать в советской печати такие строки:

Я бельгийский ему подарил пистолет

И портрет моего Государя.

О личности Н.С. Гумилева в богемных кругах Петербурга ходили легенды. Не обладая привлекательной внешностью (удлиненная форма черепа, несколько выпученные глаза, привычка брить голову, колченогость, излишняя худощавость), «конквистадор» и «капитан» был любимцем женщин. Своим личным примером и обхождением он завоевал славу одного из самых бесстрашных, безупречных людей своего времени. Даже завистники поэта отмечали его стойкость, принципиальность, верность данному слову. Про Гумилева часто говорили: «Кажется, его внешне обделила природа, он сам ее подправил благодаря тому, что она не поскупилась на его душевные качества».

Современники отмечали, что порой Николай Гумилев был похож на девятилетнего мальчика, начитавшегося романов Джеймса Фенимора Купера, сутками готового играть в индейцев, а иногда походил на старшего гимназиста, пытающего неукоснительно выполнять кодекс рыцаря. Но такой кажущийся инфантилизм был вынужденным, поэту мало было писать, ему хотелось соответствовать, чувствовать, жить тем, что написано — с одной стороны, с другой — его не пугало (русского офицера Георгиевского кавалера, охотника на африканских львов трудно чем-то испугать), а скорее угнетало бурное развитие капитализма в России в XX столетии. Поэтому Гумилев искал «отдушину», грезя героическим прошлым и далекими экзотическими странами.

Александр Блок в своем стихотворении «Два века» назовет XIX век веком «расшибанья лбов о стену, экономических доктрин, конгрессов, банков, федераций»… А в двадцатый век, по Блоку, «еще чернее и огромней тень Люциферова крыла». Для поэта Николая Гумилева «пестрая» жизнь в России с экономическими реформами Витте и Столыпина, с горьким поражением в русско-японской войне 1905 года, с тремя революциями была огорчительной. Кажется, особенно угнетала поэта пуританская капиталистическая этика, когда «длинный доллар», во второй половине 10 годов XX века начал свою экспансию в Европу и Россию, когда «мамаша Кураж» родом из США, не заботясь о своих детях, выколачивала царские золотые рубли из Российской Империи в период Первой Мировой. (Как известно, такая практика продолжится — Генри Форд будет торговать и с Третьим Рейхом и с Союзниками в период Второй Мировой). В стихотворении «Хокку», написанном Гумилевым, где автор стилизует по-русски свои строки под гениальный слог Басё, читаем:

Вот девушка с газельими глазами

Выходит замуж за американца.

Зачем Колумб Америку открыл?

Четыре образа в «Хокку» — девушка, американец, Колумб, Америка. Под образом девушки с газельими глазами поэт подразумевает нетронутую расчетливым ростовщиком-капиталистом, красивую в своей первозданности страну Востока или Африки (образ гибкой быстрой газели типичен, прежде всего, для ориентальной поэзии). Независимость девушка-загадка, девушка с «пламенным взором» газельих глаз, теряет, выходя замуж именно за американца. Герою автор кроме основной лексемы «американец» никаких характеристик не дает. Но риторический вопрос, которым поэт заканчивает свое хокку, из, так сказать, рождает мысль о дельце-янки, потребителя и разрушителя внутренних интересов Старого Света, ведь время великих географических открытий, время Колумба, прежде всего, характеризуется как период стремления Испании, Португалии и Англии к стремительному обогащению за счет экспансии захваченных стран.

В своей мемуарной прозе «Дневник моих встреч» знаменитый художник-графист Серебряного века Юрий Анненков вспоминал удивительный факт биографии Н. Гумилева, когда молодой поэт, обидевшись на свою родственницу за то, что она забыла в саду его строки, посвященные ей, дал слово никогда не посвящать в жизни ей стихов. И слово выполнил. Поэтому приговор суда и последующая казнь в конце августа 1921 года (почти в то же время умер А. Блок) более чем уместны. В приговоре видно, что вину Гумилева следствию доказать не удалось, но осужден он за недонесение о белогвардейском заговоре (курсив мой. — С.С.). Видимо, судьи плохо знали Николая Степановича Гумилева, монархиста, русского офицера, ибо русский офицер, присягнувший единожды, готов сам «встать к стенке», нежели даже допустить мысль о доносительстве на товарищей. В своей камере перед расстрелом поэт написал: «Господи, прости меня за все, иду к Тебе». Чекисты заметили, что такого бесстрашного и стойкого человека встречать приходилось нечасто и хотели бы видеть его в своих рядах — «и зачем он связался с контрой?» (Л. Анненский).

Годы имя поэта было под запретом. Но его стилистика, тематика, героический пафос все равно нашли продолжение в советской литературе в творчестве Николая Тихонова, Эдуарда Багрицкого, Владимира Луговского, Константина Симонова.

Николай гумилев православие

«Он был бы на своем месте в средние века. Он опоздал родиться лет на четыреста! Настоящий паладин, живший миражами великих подвигов», – так сказал о Гумилеве писатель и журналист Василий Иванович Немирович-Данченко, сам не раз бывавший на полях сражений и повидавший в жизни немало героев (Немирович-Данченко В.И. Рыцарь на час (из воспоминаний о Гумилеве). – цит. по кн.: Николай Гумилев в воспоминаниях современников. М. 1990. С. 229. – Далее ВГ). Действительно, казалось, не было в среде предреволюционной творческой интеллигенции человека, более чуждого своему веку.

«Он был совершенно не модный человек и несомненно чувствовал себя лучше где-нибудь в Эритрее на коне, чем в автомобиле в Париже или в трамвае в Петербурге», – писал о нем немецкий поэт, переводчик русских поэтов, вращавшийся в кругах акмеистов, Иоганнес фон Гюнтер. (Под восточным ветром. – ВГ, С. 134). Гумилев и сам это чувствовал:

Да, я знаю, я вам не пара,
Я пришел из иной страны,
И мне нравится не гитара,
А дикарский напев зурны.

Не по залам и по салонам
Темным платьям и пиджакам –
Я читаю стихи драконам,
Водопадам и облакам…

«В обществе товарищей республиканцев, демократов и социалистов он, без страха за свою репутацию, заявлял себя монархистом . В обществе товарищей атеистов и вольнодумцев, не смущаясь насмешливыми улыбками, крестился на церкви и носил на груди большой крест-тельник (Амфитеатров А. Н С. Гумилев. – ВГ. С. 243). И что сказать о человеке, который, живя в эпоху революций, умудрялся их «не замечать»?

Он всегда шел по линии наибольшего сопротивления, многих раздражая своей прямолинейностью, самоуверенностью, своей увлеченностью экзотикой, своим декларируемым православием – всем образом своего бытия. В нем хотели видеть позера и пустослова – потому что кругом было множество позеров и пустословов. Правда, внешнее его поведение давало некоторый повод к такому недоверию. В самом деле, всем ли с первого взгляда понравится человек, который разгуливает по Петербургу с вечной папиросой в зубах и в леопардовой шубе нараспашку – настолько нараспашку, что шуба греет только спину, – и ходит по середине мостовой – дескать, так его шуба никому не мешает. И про леопарда всем говорит, что собственноручно убил его в Африке. Ясное дело: оригинальничает, показать себя хочет. Да кто ж не хочет – в 1913 году?! Крестится на церкви? А сам, между прочим, поведения отнюдь не монашеского. Стрелялся на дуэли с поэтом Волошиным из-за поэтессы Черубины де Габриак. Собственную молодую жену-поэтессу бросает дома тосковать, а сам уезжает куда-то на край света, и как там проводит время, догадаться нетрудно: он и в Петербурге ни одной красивой женщины не пропустит.

…Я люблю – как араб в пустыне
Припадает к воде и пьет,
А не рыцарем на картине,
Что на звезды смотрит и ждет…

Все это правда. Но Гумилев и не пытался казаться в своих стихах лучше, чем был на самом деле. Он был удивительно правдив. «Не хочу выдавать читателю векселя, по которым расплачиваться буду не я», – говорил он. Тогда, в начале 10-х гг., осуждавшие его еще не знали, что он действительно расплатится по всем векселям. Но вскоре Гумилев был «реабилитирован»: сперва как герой, затем – как поэт и как христианин.

С началом войны 1914 г. он, единственный из своего окружения ушел на войну, участвовал в боевых действиях и дважды был награжден орденом мужества – Георгиевским крестом.

В поэзии он заявлял себя «мастером» – в нем хотели видеть ремесленника, «мастерившего» стихи. Но только после его трагической гибели стало постепенно открываться, что этот «мастер» на самом деле был пророком, смотревшим дальше, чем признанные «пророки» его времени. И оказалось, что все сказанное им в стихах о самом себе, все, что при жизни казалось претенциозным и надуманным, тоже было подлинной правдой.

И главной правдой было то, что он всегда помнил о Божием Суде. Далеко не во всем будучи образцом для подражания, он готов был держать ответ перед Богом по всей строгости, ставя себя в ряд с разбойником, мытарем и блудницей.

…И умру я не на постели,
При нотариусе и враче,
А в какой-нибудь дикой щели,
Утонувшей в густом плюще.

Чтоб войти не во всем открытый,
Протестантский, прибранный рай,
А туда, где разбойник, мытарь
И блудница крикнут: «Вставай». («Я и вы»)

Гибель в большевистских застенках обеспечила Гумилеву скорое признание русской эмиграции. Но в этом признании была значительная доля политики: это был удобный случай с пафосом говорить о злодействе «певцеубийц» большевиков. По той же причине в Советской России имя Гумилева было непроизносимо. Этот далекий от политики поэт был под полным, тотальным и строжайшим запретом вплоть до конца 80-х гг. Но удивительно, как, вернувшись в отечество через шестьдесят лет после смерти, он мгновенно нашел «своих» читателей – уже совершенно вне связи с «бранью дней своих». Удивительно, и – закономерно, потому что безотносительно ко всякой идеологии мужественная цельность этого сурового учителя поэзии, неисправимого романтика, рыцаря и героя, доброго, искреннего, верующего человека – чистейшей воды «пассионария», если пользоваться терминологией его сына, известного историка Льва Николаевича Гумилева, – как воздух необходима нашему задыхающемуся в «субпассионарности», потребительстве, или, говоря по-старому, в обывательщине и мещанстве, времени.

… Наше бремя – тяжелое бремя:
Труд зловещий дала нам судьба,
Чтоб прославить на краткое время,
Нет, не нас, только наши гроба…

…Но быть может, подумают внуки,
Как орлята, тоскуя в гнезде:
«Где теперь эти крепкие руки,
Эти души горящие где?» («Родос»)

По отцовской линии корни Николая Гумилева уходили в духовное сословие – о чем свидетельствует сама фамилия, типично семинарская: от латинского humilis – что в классической латыни значит «низкий», в средневековой – «смиренный». «Discite a Me, quia mitis sum et humilis corde, et invenietis requiem animabus vestris» – «Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем, и обрящете покой душам вашим» (Мф. 11, 29). В детстве и юности эти ассоциации будущего поэта раздражали. Когда в гимназии учителя, следуя логике латинских правил, ставили в его фамилии ударение на первый слог: Гýмилев, – возмущенный таким «принижением», мальчик не вставал и не откликался. Но в фамилии была своя правда: в конечном итоге оказалось, что этот болезненно самолюбивый и гордый перед людьми человек перед Богом действительно имел «сердце сокрушенно и смиренно».

Николай Степанович Гумилев родился 3 апреля 1886 г. в городе Кронштадте, в семье корабельного врача. Он был вторым сыном во втором браке отца. Рано овдовев в первом браке и оставшись один с дочерью Александрой, Степан Яковлевич Гумилев женился на Анне Ивановне Львовой, – дворянке Тверской губернии – женщине доброй, спокойной и твердой характером. Первым родился сын Дмитрий. Мать мечтала, чтобы второй была девочка, и все «приданое» пошила в розовых тонах. А появился на свет мальчик – будущий поэт.

Его детство окружено предзнаменованиями. В ночь его рождения на море была буря, и старая нянька сказала: «У Колечки будет бурная жизнь». Значимо было и место рождения. «Гумилев родился в Кронштадте , – писал близко знавший его поэт Николай Оцуп. – Раннее детство провел в Царском Селе. Родился в крепости, охраняющей дальнобойными пушками доступ с моря в город Петра. Для будущего мореплавателя и солдата нет ли здесь предзнаменования? А Царское Село, город муз, город Пушкина и Анненского, не это ли идеальное место для будущего поэта» (Оцуп Н. Николай Степанович Гумилев. – ВГ. С. 182). В Царском Селе Гумилев поступил в гимназию, но затем ему довелось попутешествовать. Ему было одиннадцать лет, когда в связи со службой отца семья переехала в Железноводск, потом – в Тифлис. Именно в Тифлисе шестнадцатилетний гимназист напечатал свое первое стихотворение: «Я в лес бежал из городов…» Только в 1903 г. семья вновь вернулась на родной север, в Царское Село.

Семья Гумилевых была патриархальной. «Дети воспитывались в строгих принципах православной религии, – вспоминала его невестка (жена старшего брата). – Мать часто заходила с ними в часовню поставить свечку, что нравилось Коле. С детства он был религиозным и таким же остался до конца своих дней, – глубоко верующим христианином. Коля любил зайти в церковь, поставить свечку и иногда долго молился перед иконой Спасителя. Но по характеру он был скрытный и не любил об этом говорить. По натуре своей Коля был добрый, щедрый, но застенчивый, не любил высказывать свои чувства и старался всегда скрывать свои хорошие поступки» (Гумилева А.А. Николай Степанович Гумилев – ВГ, С. 113). По ее словам, в раннем детстве Коля был вялый, тихий, задумчивый ребенок, любил слушать сказки. Это совпадает с автопортретом поэта, поведавшего о своей духовной эволюции в стихотворении «Память».

Только змеи сбрасывают кожи,
Чтоб душа старела и росла.
Мы, увы, со змеями не схожи,
Мы меняем души, не тела.

Память, ты рукою великанши,
Жизнь ведешь, как под уздцы коня,
Ты расскажешь мне о тех, что раньше
В этом теле жили до меня…

Несколько таких «я» сменилось в теле поэта за его недолгий век:

…Самый первый: некрасив и тонок,
Полюбивший только сумрак рощ,
Лист опавший, колдовской ребенок,
Словом останавливавший дождь.

Дерево, да рыжая собака –
Вот кого он взял себе в друзья.
Память, память, ты не сыщешь знака,
Не уверишь мир, что то был я…

Как заметил один из его приятелей, из стихотворения видно, что уже в детстве поэт был одинок. Внутренне одиноким он оставался до конца жизни. Но правда и то, что узнать в «колдовском ребенке» будущего Гумилева довольно трудно. Воспоминания чуть более поздних лет пестрят рассказами о его невероятном самолюбии. «…Семилетний Гумилев упал в обморок от того, что другой мальчик обогнал его, состязаясь в беге, – рассказывал друживший с ним поэт Георгий Иванов. – Одиннадцати лет он покушался на самоубийство: неловко сел на лошадь – домашние и гости видели это и смеялись» (Иванов Г. В. Петербургские зимы. – в кн.: Иванов Г.В. Собр. соч. в 4-х тт. М., 1994. Т. 3. С. 170). Еще один случай, который рассказывает невестка: «Когда старшему брату было десять лет, а младшему восемь, старший брат вырос из своего пальто, и мать решила перешить его Коле. Брат хотел подразнить Колю: пошел к нему в комнату и, бросив пальто, небрежно сказал: «На, возьми, носи мои обноски!» Возмущенный Коля сильно обиделся на брата, отбросил пальто, и никакие уговоры матери не могли заставить Колю его носить. Даже самых пустяшных обид Коля долго не мог и не хотел забывать. Прошло много лет. Мужу не понравился галстук, который я ему подарила, и он посоветовал мне предложить его Коле, который любит такой цвет: Я пошла к нему и чистосердечно рассказала, что галстук куплен был для мужа, но раз цвет ему не нравится, не хочет ли Коля его взять? Но Коля очень любезно, с улыбочкой, мне ответил: «Спасибо, Аня, но я не люблю носить обноски брата»». (ВГ. С. 114).

«Гумилев подростком, ложась спать, думал об одном: как бы прославиться, – пишет Георгий Иванов. – Мечтая о славе, он вставал утром, пил чай, шел в Царскосельскую гимназию. Часами блуждая по парку, он воображал тысячи способов осуществить свою мечту. Стать полководцем? Ученым? Изобрести перпетуум-мобиле? Безразлично что – только бы люди повторяли имя Гумилева, писали о нем книги, удивлялись, завидовали ему» (Иванов Г.В. Там же. С. 171).

…И второй… Любил он ветер с юга,
В каждом шуме слышал звоны лир.
Говорил, что жизнь – его подруга,
Коврик под его ногами – мир. («Память»)

Кажется, что могло получиться из этого подростка с гипертрофированным самолюбием? – Второй Брюсов, не иначе! Действительно, Гумилев считал Брюсова своим учителем, во многом подражал ему – и в стихах, и в том, что стал «мэтром» новой поэтической школы.

Но все же, когда разные люди говорят одно и то же – это не одно и то же. Случай Гумилева доказывает, что можно быть учеником Брюсова и при этом не быть, как Брюсов. Тот старался ради двух строчек в истории всемирной литературы, и эта цель оправдывала для него любые средства. Гумилев хотел «быть», а не «казаться», и средства должны были соответствовать величию его цели.

«Гумилев твердо считал, – продолжает Георгий Иванов, – что право называться поэтом принадлежит тому, кто не только в стихах, но и в жизни стремится быть лучшим, первым, идущим впереди остальных. Быть поэтом, по его понятиям, достоин только тот, кто, яснее других сознавая человеческие слабости, эгоизм, ничтожество, страх смерти, на личном примере, в главном или в мелочах, силой воли преодолевает «Ветхого Адама». И от природы робкий, застенчивый, болезненный человек, Гумилев «приказал» себе стать охотником на львов, уланом, добровольно пошедшим воевать и заработавшим два Георгия. То же, что с собственной жизнью, он проделал и над поэзией. Мечтательный грустный лирик, он стремился вернуть поэзии ее прежнее значение, рискнул сорвать свой чистый, подлинный, но негромкий голос, выбирал сложные формы, «грозовые» слова, брался за трудные эпические темы» (Там же).

Себя подростка и свои мечты о славе сам Гумилев в пору зрелости вспоминал холодно:

…Он совсем не нравится мне, это
Он хотел стать богом и царем,
Он повесил вывеску поэта
Над дверьми в мой молчаливый дом… («Память»)

Иной тропы к вершинам славы он тогда для себя не видел. Успехами в науках не блистал, особенно не давалась математика, – так что изобретение перпетуум-мобиле отпадало. В полководцы его тоже не звали – время Гайдаров еще не наступило. А золотая жила поэзии открылась легко, – конечно, прежде всего потому, что Гумилев родился поэтом (уже в возрасте шести лет писал он рассказы и стихи, которые мать собирала и берегла). Но обращению к поэтическому творчеству способствовали и время, и место, и окружение. Поэзия входила в моду. Уже гремело имя Бальмонта, ступенька за ступенькой отвоевывал позиции Брюсов. Царское Село напоминало о Пушкине, а директором царскосельской мужской гимназии был переводчик Еврипида и французских символистов, «русский Малларме», поэт Иннокентий Анненский.

Форумы : Николай Гумилёв

Николай Гумилев — поэт Православия. Юрий Зобнин.

Николай Гумилев — поэт Православия. Юрий Зобнин.

Post by ИванПолувеков » 21 Aug 2009, 05:53

Юрию Зобнину. Лично. С огромным уважением.

Я даже знаю, почему оно Вас так задело, вцепилось, и не выпускало. Потому что в нём Вы увидели (не доводя до полной ясности в сознание) некие странности, какие-то парадоксальности, подступиться к разрешению которых у Вас не было НИКАКИХ возможностей — отсутствовала информация (прямая – дающая возможность ПРОЧИТАТЬ это стхтв. А также — параллельная (другие стихи, более понятные), дающая возможность подступиться к этому стхтв.)

Мне даже кажется, что это стихотворение Вас до сих пор мучит. Может быть, не с такой силой, как было ДО детального знакомства с Гумилёвым и растворения ЭТОЙ боли в большом количестве материала, но заноза ЕЩЁ НЕ УДАЛЕНА!

Теперь, пройдя через четвертьвековые страдания, Вы можете обратиться ко мне за лекарством. Впрочем, можете и не обращаться. Я сам предлагаю Вам познакомиться с комментарием Ивана Полувекова к этому стихотворению.

Пули не отливают по одной. С самого НАЧАЛА производство пуль – массово-поточное.

Пули не изготавливают адресно.

Для производства пуль никогда не используется горн.

Пуля, перелетевшая через реку, не может поразить Гумилёва — он от реки далеко.

Отливание пули — моментальный процесс, а не столь протяжённый, как это изображено в стихотворении.

Зачем сделан такой упор на то, что рабочий был невысокий, что он был старый, что он был в блузе светло-серой? Неужели для нас так важно, в чём он был одет?

Конечно, эти, и другие, несуразности, чтобы смягчить боль, Вы могли объяснять тем, что, мол, это – художественное произведение, а не документальный отчёт, и в нём автор построил мир из художественных образов, а не фактов.

Однако, остаётся, по-видимому, не сформулированный Вами с полной чёткостью, вопрос: А почему, собственно, Гумилёв ввёл ИМЕННО ЭТИ, ИМЕННО ТАКИЕ искажения в описание действительности? (Путей повышенного эмоционального воздействия на читателя много. Например, можно было изобразить целый рой пуль, летящих ему в грудь. Да что угодно!). И эта неосознанность вопроса дополнительно усиливала боль.

Стихотворение становится правдивым и не содержит НИКАКИХ

(Здесь я приношу извинения читателям за слишком сильную формулировку. См. УТОЧНЕНИЕ Сергея Сербина)

искажений в описании того, о чём говорит автор, если читать его не в первом смысле, а увидеть в нём — ИНОСКАЗАНИЕ. То есть, некоторые слова, обозначающие понятия, обстоятельства, объекты Гумилёв заменил другими словами, мол, догадайтесь сами. Вызвано это щекотливостью темы; об этом говорить прямо, вслух — не принято.
Словом «смерть» во ВСЕХ произведениях Гумилёва, с самого начала и до самого конца обозначается смерть любви, измена, нарушение верности, разврат, моральное падение (в межполовом отношении).

Пуля – средство подбить человека на измену, соблазнить.

Земля — женщина. Меня с землёю разлучит — разлучит меня с моей женщиной.

Отливанье пули — подготовка средства, призванного «добить» Гумилёва, «дособлазнить» его окончательно.

Ну, и какие же средства имеются в распоряжении женщины, чтобы наверняка «сразить» мужчину? Провести перед зеркалом полчаса-час и навести повышенную красоту на свою физиономию.

Лариса Рейснер осмелилась влюбиться в Гумилёва, будучи замужем: «Дома ждет тёплая жена».

«Над Двиной просвищет» — Гумилёв и Лариса Рейснер находились на разных берегах реки.

Николай Гумилёв. «Слово». Читает Константин Хабенский

Портал «Православие и мир» продолжает знакомить читателей с циклом «Антология русской поэзии. Круг лета Господня. Времена года. Православные праздники», снятым центром культурных инициатив «Сретение» совместно с Кафедральным Соборным Храмом Христа Спасителя.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: