На Волге — Н

1

. . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . .
Не торопись, мой верный пес!
Зачем на грудь ко мне скакать?
Еще успеем мы стрелять.
Ты удивлен, что я прирос
На Волге: целый час стою
Недвижно, хмурюсь и молчу.
Я вспомнил молодость мою
И весь отдаться ей хочу
Здесь на свободе. Я похож
На нищего: вот бедный дом,
Тут, может, подали бы грош.
Но вот другой — богаче: в нем
Авось побольше подадут.
И нищий мимо; между тем
В богатом доме дворник плут
Не наделил его ничем.
Вот дом еще пышней, но там
Чуть не прогнали по шеям!
И, как нарочно, все село
Прошел — нигде не повезло!
Пуста, хоть выверни суму.
Тогда вернулся он назад
К убогой хижине — и рад.
Что корку бросили ему;
Бедняк ее, как робкий пес,
Подальше от людей унес
И гложет… Рано пренебрег
Я тем, что было под рукой,
И чуть не детскою ногой
Ступил за отческий порог.
Меня старались удержать
Мои друзья, молила мать,
Мне лепетал любимый лес:
Верь, нет милей родных небес!
Нигде не дышится вольней
Родных лугов, родных полей,
И той же песенкою полн
Был говор этих милых волн.
Но я не верил ничему.
Нет, — говорил я жизни той.—
Ничем не купленный покой
Противен сердцу моему…

Быть может, недостало сил
Или мой труд не нужен был,
Но жизнь напрасно я убил,
И то, о чем дерзал мечтать,
Теперь мне стыдно вспоминать!
Все силы сердца моего
Истратив в медленной борьбе,
Не допросившись ничего
От жизни ближним и себе,
Стучусь я робко у дверей
Убогой юности моей:
— О юность бедная моя!
Прости меня, смирился я!
Не помяни мне дерзких грез,
С какими, бросив край родной,
Я издевался над тобой!
Не помяни мне глупых слез,
Какими плакал я не раз,
Твоим покоем тяготясь!
Но благодушно что-нибудь,
На чем бы сердцем отдохнуть
Я мог, пошли мне! Я устал,
В себя я веру потерял,
И только память детских дней
Не тяготит души моей…

2

Я рос, как многие, в глуши,
У берегов большой реки,
Где лишь кричали кулики,
Шумели глухо камыши,
Рядами стаи белых птиц,
Как изваяния гробниц,
Сидели важно на песке;
Виднелись горы вдалеке,
И синий бесконечный лес
Скрывал ту сторону небес,
Куда, дневной окончив путь,
Уходит солнце отдохнуть.

Я страха смолоду не знал,
Считал я братьями людей
И даже скоро перестал
Бояться леших и чертей.
Однажды няня говорит:
«Не бегай ночью — волк сидит
За нашей ригой, а в саду
Гуляют черти на пруду!»
И в ту же ночь пошел я в сад.
Не то, чтоб я чертям был рад,
А так — хотелось видеть их.
Иду. Ночная тишина
Какой-то зоркостью полна,
Как будто с умыслом притих
Весь божий мир — и наблюдал,
Что дерзкий мальчик затевал!
И как-то не шагалось мне
В всезрящей этой тишине.
Не воротиться ли домой?
А то как черти нападут
И потащат с собою в пруд,
И жить заставят под водой?
Однако я не шел назад.
Играет месяц над прудом,
И отражается на нем
Береговых деревьев ряд.
Я постоял на берегу,
Послушал — черти ни гу-гу!
Я пруд три раза обошел,
Но черт не выплыл, не пришел!
Смотрел я меж ветвей дерев
И меж широких лопухов,
Что поросли вдоль берегов,
В воде: не спрятался ли там?
Узнать бы можно по рогам.
Нет никого! Пошел я прочь,
Нарочно сдерживая шаг.
Сошла мне даром эта ночь,
Но если б друг какой иль враг
Засел в кусту и закричал
Иль даже, спугнутая мной,
Взвилась сова над головой —
Наверно б мертвый я упал!
Так, любопытствуя, давил
Я страхи ложные в себе
И в бесполезной той борьбе
Немало силы погубил.
Зато, добытая с тех пор,
Привычка не искать опор
Меня вела своим путем,
Пока рожденного рабом
Самолюбивая судьба
Не обратила вновь в раба!

3

О Волга! после многих лет
Я вновь принес тебе привет.
Уж я не тот, но ты светла
И величава, как была.
Кругом все та же даль и ширь,
Все тот же виден монастырь
На острову, среди песков,
И даже трепет прежних дней
Я ощутил в душе моей,
Заслыша звон колоколов.
Все то же, то же… только нет
Убитых сил, прожитых лет…

Уж скоро полдень. Жар такой,
Что на песке горят следы,
Рыбалки дремлют над водой,
Усевшись в плотные ряды;
Куют кузнечики, с лугов
Несется крик перепелов.
Не нарушая тишины
Ленивой медленной волны,
Расшива движется рекой.
Приказчик, парень молодой,
Смеясь, за спутницей своей
Бежит по палубе; она
Мила, дородна и красна.
И слышу я, кричит он ей:
«Постой, проказница, ужо —
Вот догоню. » Догнал, поймал, —
И поцелуй их прозвучал
Над Волгой вкусно и свежо.
Нас так никто не целовал!
Да в подрумяненных губах
У наших барынь городских
И звуков даже нет таких.

В каких-то розовых мечтах
Я позабылся. Сон и зной
Уже царили надо мной.
Но вдруг я стоны услыхал,
И взор мой на берег упал.
Почти пригнувшись головой
К ногам, обвитым бечевой.
Обутым в лапти, вдоль реки
Ползли гурьбою бурлаки,
И был невыносимо дик
И страшно ясен в тишине
Их мерный похоронный крик, —
И сердце дрогнуло во мне.

О Волга. колыбель моя!
Любил ли кто тебя, как я?
Один, по утренним зарям,
Когда еще все в мире спит
И алый блеск едва скользит
По темно-голубым волнам,
Я убегал к родной реке.
Иду на помощь к рыбакам,
Катаюсь с ними в челноке,
Брожу с ружьем по островам.
То, как играющий зверок.
С высокой кручи на песок
Скачусь, то берегом реки
Бегу, бросая камешки,
И песню громкую пою
Про удаль раннюю мою…
Тогда я думать был готов,
Что не уйду я никогда
С песчаных этих берегов.
И не ушел бы никуда —
Когда б, о Волга! над тобой
Не раздавался этот вой!

Давно-давно, в такой же час,
Его услышав в первый раз.
Я был испуган, оглушен.
Я знать хотел, что значит он, —
И долго берегом реки
Бежал. Устали бурлаки.
Котел с расшивы принесли,
Уселись, развели костер
И меж собою повели
Неторопливый разговор.
— Когда-то в Нижний попадем?—
Один сказал: — Когда б попасть
Хоть на Илью…— «Авось придем.
Другой, с болезненным лицом,
Ему ответил. — Эх, напасть!
Когда бы зажило плечо,
Тянул бы лямку, как медведь,
А кабы к утру умереть —
Так лучше было бы еще…»
Он замолчал и навзничь лег.
Я этих слов понять не мог,
Но тот, который их сказал,
Угрюмый, тихий и больной,
С тех пор меня не покидал!
Он и теперь передо мной:
Лохмотья жалкой нищеты,
Изнеможенные черты
И, выражающий укор,
Спокойно-безнадежный взор…
Без шапки, бледный, чуть живой,
Лишь поздно вечером домой
Я воротился. Кто тут был —
У всех ответа я просил
На то, что видел, и во сне
О том, что рассказали мне,
Я бредил. Няню испугал:
«Сиди, родименькой, сиди!
Гулять сегодня не ходи!»
Но я на Волгу убежал.

Бог весть, что сделалось со мной?
Я не узнал реки родной:
С трудом ступает на песок
Моя нога: он так глубок;
Уж не манит на острова
Их ярко-свежая трава,
Прибрежных птиц знакомый крик
Зловещ, пронзителен и дик,
И говор тех же милых волн
Иною музыкою полн!

О, горько, горько я рыдал,
Когда в то утро я стоял
На берегу родной реки, —
И в первый раз ее назвал
Рекою рабства и тоски.

Что я в ту пору замышлял,
Созвав товарищей детей,
Какие клятвы я давал —
Пускай умрет в душе моей,
Чтоб кто-нибудь не осмеял!

Но если вы — наивный бред,
Обеты юношеских лет,
Зачем же вам забвенья нет?
И вами вызванный упрек
Так сокрушительно жесток.

4

Унылый, сумрачный бурлак!
Каким тебя я в детстве знал,
Таким и ныне увидал:
Все ту же песню ты поешь,
Все ту же лямку ты несешь,
В чертах усталого лица
Все та ж покорность без конца.
Прочна суровая среда,
Где поколения людей
Живут и гибнут без следа
И без урока для детей!
Отец твой сорок лет стонал,
Бродя по этим берегам,
И перед смертию не знал,
Что заповедать сыновьям.
И, как ему, — не довелось
Тебе наткнуться на вопрос:
Чем хуже был бы твой удел,
Когда б ты менее терпел?
Как он, безгласно ты умрешь,
Как он, безвестно пропадешь.
Так заметается песком
Твой след на этих берегах,
Где ты шагаешь под ярмом
Не краше узника в цепях,
Твердя постылые слова,
От века те же «раз да два!»
С болезненным припевом «ой!»
И в такт мотая головой…

Анализ стихотворения Некрасова «На Волге»

Обращаясь в своем творчестве к жизни и быту простых людей, Николай Некрасов никогда не стремился к их приукрашиванию. Наоборот, он пытался показать, в каких рабских и неимоверно сложных условиях живут крестьяне, вынужденные зарабатывать себе на жизнь тяжелым физическим трудом. Стихи Некрасова, посвященные крепостным людям, наполнены болью и состраданием. При этом поэт постоянно задается вопросом о том, почему мир устроен так несправедливо, и мечтает о том, чтобы его изменить.

Большинство стихов, посвященных представителям низших слоев общества, было создано Некрасовым в зрелые годы, когда он уже распрощался с юношескими иллюзиями и осознал, что его благородные душевные порывы не найдут отклика в современном обществе. Тем не менее, поэт не мог и не хотел смиряться с тем неравноправием, которое видел вокруг. Но все, что ему оставалось, так это запечатлевать в своих произведениях нелицеприятные сценки из жизни крестьян, пытаясь хотя бы таким образом открыть глаза людям на то, что обратной стороной роскоши и благополучия являются нищета, голод и болезни.

В 1860 году Некрасов написал поэму «На Волге», которая частично посвящена детским воспоминаниям. Поэт вырос в родовом имении, которое располагалось на берегу этой реки, и до определенного возраста не имел понятия о том, что могущество пароходной индустрии построено на рабском труде бурлаков. Однажды он увидел, как толпа грязных, изможденных и больных людей тащит по Волге баржу, и был настолько поражен этой жестокой и мрачной картиной, что спустя много лет воссоздал ее в своей поэме.

Волга для Некрасова является чем-то гораздо большим, нежели обычная река. С ней связаны его самые светлые и беззаботные детские годы. Именно она давала Некрасову-подростку то чувство свободы, которого ему так не хватало в отчем доме, а ее «прозрачные воды» дарили прохладу в жаркий летний полдень. Поэт признается, что в детстве «считал я братьями людей». Он не делал различия между бедными и богатыми, так как рос вместе с детьми крепостных крестьян и с удовольствием общался с местными рыбаками, которые обучали его премудростям своего ремесла. Но именно встреча с бурлаками заставила будущего поэта по-иному взглянуть на жизнь и осознать, что человека, «рожденного рабом», ожидает весьма печальная участь, избежать которой он не в состоянии.

Поэма «На Волге» состоит из четырех частей, первые две из которых посвящены детским воспоминаниям. Однако в последующих главах Некрасов рассказывает о том, что спустя много лет ему вновь довелось побывать на Волге, которую он боготворит, не переставая восхищаться ее могуществом и красотой. Однако новая встреча с рекой детства оставила в душе поэта ощущение горечи и безысходности, потому что даже через десятилетия ничего не изменилось, и все те же бурлаки по-прежнему зарабатывают себе на жизни адским, каторжным трудом. «Все ту же песню ты поешь, всю ту же лямку ты несешь», — так описывает новую встречу с бурлаками поэт. И именно в этот момент к автору приходит осознание простой истины, что одной из причин его побега из родового поместья стало желание никогда в жизни больше не сталкиваться с этими изможденными людьми, бредущими вдоль берега в упряжке и тянущими свою бесконечную заунывную песню. Поэтому Некрасов отмечает, что с песчаных речных берегов «не ушел бы никуда – когда б, о Волга! на тобой не раздавался этот вой!».

Вместе с тем поэт признается: его юношеские мечты изменить этот мир были настолько несбыточными, что, по прошествии многих лет, ему даже стыдно о них вспоминать. Некрасов отмечает, что «в бесполезной той борьбе немало силы погубил», но при этом обрел чувство сострадания к ближним и стремление всегда придти на помощь людям, если они в ней нуждаются.

Своеобразие поэтической речи Николая Некрасова

Николай Алексеевич Некрасов родился 10 декабря 1821 года в украинском местечке Немирове. Там служил тогда в армии его отец, вскоре вышедший в отставку и поселившийся в своем ярославском селе Грешневе. Ранние впечатления во многом определили тот факт, что, даже сделавшись великим всероссийским поэтом, Некрасов остался певцом Волги и русского севера. Многое из того, что будет потом содержанием его стихов, прошло через собственный опыт еще маленького Некрасова, и прежде всего – людские муки. Страдания дворовых, крестьян, бурлаков

Очень рано началась жестокая и беспощадная борьба за право на самостоятельность. После пяти лет учения Некрасова в ярославской гимназии отец решил отдать сына в военную школу – Дворянский полк. Но в Петербурге юноша, нарушив волю родителя, стал готовиться в университет. Разгневанный

Между тем начинал он бледно. Первая публикация в журнале «Сын Отечества№» в октябре 1838 года (стихотворение «Мысль, с редакционным примечанием: «Первый опыт юного, 16-летнего поэта») не обещала ничего интересного. Девятнадцати лет от роду издав «Мечты и звуки», он, подобно Гоголю, сжег потом тираж своей первой книги – и понятно отчего. Белинский мимоходом (что было еще обиднее) ее буквально уничтожил, дважды заметив в короткой, на одну страницу, рецензии, что «посредственность в стихах нестерпима». Сегодняшнего читателя эта книга ничем не привлечет. Некрасов с отрочества писал много и, по собственным неоднократным признаниям, легко. Но высокопарность авторской речи в сочетании с конкретностью образов создавала комический эффект.

Приехав в Петербург шестнадцати лет вопреки отцовской воле, Некрасов потому и выжил в столичном городе, что обладал феноменальной работоспособностью. В первые годы жизни в Петербурге он пишет чрезвычайно много: стихотворные зарисовки, рифмованные рецензии, фельетоны, пародии, – и никакой литературной поденщины не чурается. Очень рано проявляется и организаторский талант поэта. В 1843 году он издает сборник «Статейки в стихах без картинок», куда вошла часть его собственного стихотворного фельетона «Говорун». Сочиняя до середины сороковых годов для заработка водевили и даже куплеты к чужим водевилям, стихотворные сказки, повести – словом, «статейки в стихах», он скоро довел свою и без того бойкую поэтическую речь до подлинного совершенства, до той естественности и свободы, когда и прозой не скажешь точнее.

Один из современных литераторов сказал о Некрасове: «Каждое его стихотворение можно переписать, пересказать, объяснить прозой». Такое мнение распространено, но оно далеко от истины. Н. А. Некрасов – и в этом его особая заслуга – нашел ту горько-ироническую интонацию, при которой поэтическая форма оттеняет и подчеркивает прозаичность, грубость, будничность содержания. На стыке высокой поэзии и самой обыденной прозы высекается искра новой поэтики. Поэт не просто впустил в свой стих жаргон, фольклор, речь городской улицы, говор деревни – он не чуждался самых прозаических, даже натуралистических деталей. Но, вплавляя их в поэтический текст, добивался как бы скрещивания лучей:

Питаясь чуть не жестию,

Что умереть желал.

(Индижестия – несварение желудка.) Или столь актуальное сто пятьдесят лет спустя:

Столица наша чудная

Богата через край:

Житье в ней нищим трудное,

Сходно говорят герои Ф. М. Достоевского, щедро мешая «низкую» лексику с высокой, пафосной. Впрочем, Некрасов не только воспроизводит речь мещанина или ремесленника. Он и в собственную, авторскую поэтическую речь, нередко весьма возвышенную, то и дело вставляет просторечные, диалектные слева. Лирический герой Некрасова не считает себя небожителем, не романтизирует себя. Он такой же, как и все, обитатель огромного города, подверженный недугам века – от неверия в себя до пресловутой индижестии. В его стихах мелькают то термин из публицистической статьи, то бытовая лексика:

Не просыпайся же, бедный больной!

Так в забытьи и умри ты…

Очи твои не любимой рукой –

Сторожем будут закрыты!

Разве без этого больничного сторожа, без этой детали была бы так невыносима безысходность, давящая грудь рассказчика? Вот еще несколько строк из этой блистательной баллады – «В больнице:

Впрочем, не вечно чужою рукой

Здесь закрываются очи.

Помню: с прошибленной в кровь головой

К нам привели среди ночи

Старого вора: в остроге его

Буйный товарищ изранил.

Кончилось тем, что угрюмый злодей,

Пьяный, обрызганный кровью,

Вдруг зарыдал – перед первой своей

Светлой и чистой любовью!

Речь автора абсолютно естественна, но с волшебным, высоким взлетом интонации в последней строке. Незатейливая рифма «кровью – любовью» только подчеркивает трогательную простоту этой истории, малодостоверной, обреченной на трагический финал. Некрасов вообще не гнушался самыми незамысловатыми рифмами, и чем дальше – тем больше; в ранних его стихах глагольные рифмы типа «свезут-испекут», «удобряет-начинает» почти не встречаются. Между тем срифмовать прилагательные или существительные в одном падеже для зрелого Некрасова – привычное дело: так рассказ приобретает особую простоту.

Почти все его стихи сюжетны. Дав читателю полюбоваться пейзажем (чаще всего унылым, осенним, равнинным), он тут же отвлекается на очередную больную тему, на очередной мрачный или трогательный сюжет, но нигде не выступает чистым лириком, чистым пейзажистом: в основе текста – всегда событие, история. Читателям интересно узнать, что же будет дальше.

Изучая стихотворные произведения Некрасова, создававшиеся одновременно с поэмами и позже, нельзя не заметить, что встречи поэта с демократическими персонажами часто происходят в дороге, на городских и деревенских улицах, базарах, во время ближних и дальних прогулок, поездок, путешествий. Об этом говорят нам даже заглавия стихов: «В дороге», «На улице», «Прогулки» и другие.

Речь Некрасова проста и почти свободна от тропов: в ней очень мало метафор, пышных уподоблений, гипербол и всего, чем красен золотой век русской поэзии (серебряный, впрочем, не в меньшей степени), Некрасов писал в век железный. Совестью русского общества, его наиболее деятельным слоем становится в это время уже не дворянская, разночинная интеллигенция, ее речь не столь изящна и отточенна, как речь дворянина первой половины столетия: она буднична и зачастую вульгарна. Железный век требовал от поэзии простоты, четкости, достоинства. «Мало слов, а горя реченька», – такова не только речь Орины, матери солдатской, но и лаконичная, нарочито скупая речь самого повествователя.

Эмоциональное воздействие стихов Некрасова в значительной степени обеспечено широким использованием трехсложных размеров, до того бывших «париями» русской поэзии, незаслуженно отвергаемых авторами. Четырехстопный ямб мало соответствует речи человека пятидесятых-семидесятых годов XIX века – политизированного, нервного, издерганного. Такая речь в четырехстопный ямб не ляжет – очень уж непохоже на будничный говорок звучит этот размер. Да и в сознании современников Некрасова четырехстопный ямб связывался с поэзией другой – пушкинской – эпохи.

В трехсложном размере, особенно в анапесте, ощутимы надрыв, заунывность фольклорной песни. Но Некрасов блистательно владел и двусложными размерами -прежде всего хореем, который вообще бывает хорош для описания вещей страшных и таинственных. Правда, и ужасы у Некрасова более будничны, как в знаменитом «Плаче детей», но тем они сильнее, и тем горше скорбь автора. И выражается эта скорбь не только содержанием, но и ритмом стиха:

Только нам гулять не довелося

По полям, по нивам золотым:

Целый день на фабриках колеса

Мы вертим – вертим – вертим!

Колесо чугунное вертится,

И гудит, и ветром обдает…

Этого ветра от колеса вполне достаточно, чтобы возник образ, – Н. А. Некрасов часто ограничивается одной, точно выбранной деталью.

Как создавал свои стихотворения поэт? Какими путями добивался он тех поэтических форм, которые в значительной мере определяют собою своеобразие некрасовского стиля?

Теперь, когда нам стало доступно значительное большинство его рукописей, мы впервые получили возможность проследить по ним самый процесс его творчества -от черновых набросков до окончательных текстов.

Уже при поверхностном взгляде на эти десятки и сотни страниц, исписанных его быстрым, темпераментным почерком, мы не можем не прийти к убеждению, что он, как и всякий великий поэт, с неистощимым упорством работал над художественной формой стиха, настойчиво пытаясь придать ему, путем долгих и кропотливых усилий, наибольшую выразительность, точность и звучность. На каждой – буквально на каждой странице мы видели, сколько раз переделывал он один и тот же неудавшийся стих, как огромно было количество забракованных им вариантов и какая глубокая пропасть отделяла его первый вариант от последнего. Не как словесный орнамент была нужна ему прекрасная форма стиха, а как средство наисильнейшего влияния на душевную жизнь читателей. И этой цели он достиг.

Николай Некрасов
«На Волге»

(Детство Валежникова)

1
. . . . . . . . . . . . . . .
Не торопись, мой верный пес!
Зачем на грудь ко мне скакать?
Еще успеем мы стрелять.
Ты удивлен, что я прирос
На Волге: целый час стою
Недвижно, хмурюсь и молчу.
Я вспомнил молодость мою
И весь отдаться ей хочу
Здесь на свободе. Я похож
На нищего: вот бедный дом,
Тут, может, подали бы грош.
Но вот другой — богаче: в нем
Авось побольше подадут.
И нищий мимо; между тем
В богатом доме дворник-плут
Не наделил его ничем.
Вот дом еще пышней, но там
Чуть не прогнали по шеям!
И, как нарочно, всё село
Прошел — нигде не повезло!
Пуста, хоть выверни суму.
Тогда вернулся он назад
К убогой хижине — и рад,
Что корку бросили ему;
Бедняк ее, как робкий пес,
Подальше от людей унес
И гложет. Рано пренебрег
Я тем, что было под рукой,
И чуть не детскою ногой
Ступил за отческий порог.
Меня старались удержать
Мои друзья, молила мать,
Мне лепетал любимый лес:
Верь, нет милей родных небес!
Нигде не дышится вольней
Родных лугов, родных полей:
И той же песенкою полн
Был говор этих милых волн.
Но я не верил ничему.
Нет, — говорил я жизни той: —
Ничем не купленный покой
Противен сердцу моему.

Быть может, недостало сил,
Или мой труд не нужен был,
Но жизнь напрасно я убил,
И то, о чем дерзал мечтать,
Теперь мне стыдно вспоминать!
Все силы сердца моего
Истратив в медленной борьбе,
Не допросившись ничего
От жизни ближним и себе,
Стучусь я робко у дверей
Убогой юности моей:
— О юность бедная моя!
Прости меня, смирился я!
Не помяни мне дерзких грез,
С какими, бросив край родной,
Я издевался над тобой!
Не помяни мне глупых слез,
Какими плакал я не раз,
Твоим покоем тяготясь!
Но благодушно что-нибудь,
На чем бы сердцем отдохнуть
Я мог, пошли мне! Я устал,
В себя я веру потерял,
И только память детских дней
Не тяготит души моей.

Я рос, как многие, в глуши,
У берегов большой реки,
Где лишь кричали кулики,
Шумели глухо камыши,
Рядами стаи белых птиц,
Как изваяния гробниц,
Сидели важно на песке;
Виднелись горы вдалеке,
И синий бесконечный лес
Скрывал ту сторону небес,
Куда, дневной окончив путь,
Уходит солнце отдохнуть.

Я страха смолоду не знал,
Считал я братьями людей,
И даже скоро перестал
Бояться леших и чертей.
Однажды няня говорит:
«Не бегай ночью — волк сидит
За нашей ригой, а в саду
Гуляют черти на пруду!»
И в ту же ночь пошел я в сад.
Не то чтоб я чертям был рад,
А так — хотелось видеть их.
Иду. Ночная тишина
Какой-то зоркостью полна,
Как будто с умыслом притих
Весь божий мир — и наблюдал,
Что дерзкий мальчик затевал!
И как-то не шагалось мне
В всезрящей этой тишине.
Не воротиться ли домой?
А то как черти нападут
И потащат с собою в пруд,
И жить заставят под водой?
Однако я не шел назад.
Играет месяц над прудом,
И отражается на нем
Береговых деревьев ряд.
Я постоял на берегу,
Послушал — черти ни гу-гу!
Я пруд три раза обошел,
Но черт не выплыл, не пришел!
Смотрел я меж ветвей дерев
И меж широких лопухов,
Что поросли вдоль берегов,
В воде: не спрятался ли там?
Узнать бы можно по рогам.
Нет никого! Пошел я прочь,
Нарочно сдерживая шаг.
Сошла мне даром эта ночь,
Но если б друг какой иль враг
Засел в кусту и закричал,
Иль даже, спугнутая мной,
Взвилась сова над головой, —
Наверно б мертвый я упал!
Так, любопытствуя, давил
Я страхи ложные в себе
И в бесполезной той борьбе
Немало силы погубил.
Зато добытая с тех пор
Привычка не искать опор
Меня вела своим путем,
Пока рожденного рабом
Самолюбивая судьба
Не обратила вновь в раба!

О Волга! после многих лет
Я вновь принес тебе привет.
Уж я не тот, но ты светла
И величава, как была.
Кругом всё та же даль и ширь,
Всё тот же виден монастырь
На острову, среди песков,
И даже трепет прежних дней
Я ощутил в душе моей,
Заслыша звон колоколов.
Всё то же, то же. только нет
Убитых сил, прожитых лет.

Уж скоро полдень. Жар такой,
Что на песке горят следы,
Рыбалки дремлют над водой,
Усевшись в плотные ряды;
Куют кузнечики, с лугов
Несется крик перепелов.
Не нарушая тишины
Ленивой, медленной волны,
Расшива движется рекой.
Приказчик, парень молодой,
Смеясь, за спутницей своей
Бежит по палубе: она
Мила, дородна и красна.
И слышу я, кричит он ей:
«Постой, проказница, ужо
Вот догоню. » Догнал, поймал, —
И поцелуй их прозвучал
Над Волгой вкусно и свежо.
Нас так никто не целовал!
Да в подрумяненных губах
У наших барынь городских
И звуков даже нет таких.

В каких-то розовых мечтах
Я позабылся. Сон и зной
Уже царили надо мной.
Но вдруг я стоны услыхал,
И взор мой на берег упал.
Почти пригнувшись головой
К ногам, обвитым бечевой,
Обутым в лапти, вдоль реки
Ползли гурьбою бурлаки,
И был невыносимо дик
И страшно ясен в тишине
Их мерный похоронный крик —
И сердце дрогнуло во мне.

О Волга. колыбель моя!
Любил ли кто тебя, как я?
Один, по утренним зарям,
Когда еще всё в мире спит
И алый блеск едва скользит
По темно-голубым волнам,
Я убегал к родной реке.
Иду на помощь к рыбакам,
Катаюсь с ними в челноке,
Брожу с ружьем по островам.
То, как играющий зверок,
С высокой кручи на песок
Скачусь, то берегом реки
Бегу, бросая камешки,
И песню громкую пою
Про удаль раннюю мою.
Тогда я думать был готов,
Что не уйду я никогда
С песчаных этих берегов.
И не ушел бы никуда —
Когда б, о Волга! над тобой
Не раздавался этот вой!

Давно-давно, в такой же час,
Его услышав в первый раз,
Я был испуган, оглушен.
Я знать хотел, что значит он —
И долго берегом реки
Бежал. Устали бурлаки,
Котел с расшивы принесли,
Уселись, развели костер
И меж собою повели
Неторопливый разговор.
«Когда-то в Нижний попадем? —
Один сказал.- Когда б попасть
Хоть на Илью. » — «Авось придем, —
Другой, с болезненным лицом,
Ему ответил. — Эх, напасть!
Когда бы зажило плечо,
Тянул бы лямку, как медведь,
А кабы к утру умереть —
Так лучше было бы еще. »
Он замолчал и навзничь лег.
Я этих слов понять не мог,
Но тот, который их сказал,
Угрюмый, тихий и больной,
С тех пор меня не покидал!
Он и теперь передо мной:
Лохмотья жалкой нищеты,
Изнеможенные черты
И, выражающий укор,
Спокойно-безнадежный взор.

Без шапки, бледный, чуть живой,
Лишь поздно вечером домой
Я воротился. Кто тут был —
У всех ответа я просил
На то, что видел, и во сне
О том, что рассказали мне,
Я бредил. Няню испугал:
«Сиди, родименькой, сиди!
Гулять сегодня не ходи!»
Но я на Волгу убежал.

Бог весть что сделалось со мной?
Я не узнал реки родной:
С трудом ступает на песок
Моя нога: он так глубок;
Уж не манит на острова
Их ярко-свежая трава,
Прибрежных птиц знакомый крик
Зловещ, пронзителен и дик,
И говор тех же милых волн
Иною музыкою полн!

О, горько, горько я рыдал,
Когда в то утро я стоял
На берегу родной реки,
И в первый раз ее назвал
Рекою рабства и тоски.

Что я в ту пору замышлял,
Созвав товарищей-детей,
Какие клятвы я давал —
Пускай умрет в душе моей,
Чтоб кто-нибудь не осмеял!

Но если вы — наивный бред,
Обеты юношеских лет,
Зачем же вам забвенья нет?
И вами вызванный упрек
Так сокрушительно жесток.

Унылый, сумрачный бурлак!
Каким тебя я в детстве знал,
Таким и ныне увидал:
Всё ту же песню ты поешь,
Всё ту же лямку ты несешь,
В чертах усталого лица
Всё та ж покорность без конца.
Прочна суровая среда,
Где поколения людей
Живут и гибнут без следа
И без урока для детей!
Отец твой сорок лет стонал,
Бродя по этим берегам,
И перед смертию не знал,
Что заповедать сыновьям.
И, как ему, — не довелось
Тебе наткнуться на вопрос:
Чем хуже был бы твой удел,
Когда б ты менее терпел?
Как он, безгласно ты умрешь,
Как он, безвестно пропадешь.
Так заметается песком
Твой след на этих берегах,
Где ты шагаешь под ярмом,
Не краше узника в цепях,
Твердя постылые слова,
От века те же: «раз да два!»
С болезненным припевом «ой!»
И в такт мотая головой.

muzruk.info

2020 Copyright. All Rights Reserved.

The Sponsored Listings displayed above are served automatically by a third party. Neither the service provider nor the domain owner maintain any relationship with the advertisers. In case of trademark issues please contact the domain owner directly (contact information can be found in whois).

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: