Народность лирики Державина

Белинский заметил, что «главное, отличительное их [стихов Державина] свойство есть народность, народность, состоящая не в подборе мужицких слов или насильственной подделке под лад песен и сказок, но в сгибе ума русского, в русском образе взгляда на вещи»
Национальные обычаи и нравы — это из области глубинных основ личности, и Державин использует этот образ: в 1798 г., переводя второй эпод Горация «Beatus ille. » («Похвала сельской жизни»), Державин русифицировал свой перевод, так что ода стала «соображена с русскими обычаями и нравами»:
Горшок горячих, добрых щей,
Копченый окорок над дымом;
Обсаженный семьей моей,
Средь коей сам я господином,
И тут-то вкусен мне обед!.
Национальное самосознание, органично свойственное эмпирическому мировосприятию Державина, приобретает смысл эстетической категории в переводно-подражательной поэзии позднего периода творчества, когда он пишет стихотворения, объединенные в поэтический сборник 1804 г. «Анакреонтические песни», который включает не только свои вольные переводы стихотворений Анакреона и классической древней анакреонтической лирики, но и свои оригинальные тексты, написанные в духе легкой лирики, воспевающей простые радости земной человеческой жизни.
Общая эстетическая тенденция переводов анакреонтики — очевидная русификация античных текстов: например, стихотворения Анакреона «К лире», издавна знакомый русскому читателю по ломоносовскому «Разговору с Анакреоном»:
Петь Румянцева сбирался,
Петь Суворова хотел;
Гром от лиры раздавался,
И со струн огонь летел
Так не надо звучных строев,
Переладим струны вновь;
Петь откажемся героев,
А начнем мы петь любовь.
Так возникает один из лирических шедевров Державина, стихотворение «Русские девушки», которое ритмом передает мелодику народного танца, а через обращение к народному искусству выражает идею национального характера:
Зрел ли ты, певец тииский,
Как в лугу весной бычка
Пляшут девушки российски
Под свирелью пастушка?
Как, склонясь главами, ходят,
Башмаками в лад стучат,
Тихо руки, взор поводят
И плечами говорят?

Гавриил Романович Державин

Предложение устроить жизнь «себе к покою» абсолютно не вписывалось в представления того времени, считавшие идеалом жизнь активную, общественную, публичную, посвященную государству и государыне.

Будучи назначен кабинет-секретарём Екатерины II (1791-93), Державин не угодил императрице, был отставлен от службы при ней. В последствии в 1794 Державин был назначен президентом Коммерц-коллегии. В 1802-1803 министром юстиции. С 1803 находился в отставке.

Казалось бы, Державин должен был бы, подобно многим его современникам, не «унижаться» до демонстрации своей внутренней жизни в одах. Но поэт был уже человеком следующей эпохи — времени приближавшегося сентиментализма, с его культом простой, незатейливой жизни и ясных, нежных чувств и даже романтизма с его бурей эмоций и самовыражением отдельной личности.

В своем переложении библейского псалма Властителям и судиям этот верноподанный служака высказал мысли, которые были бы под стать, скорее, революционеру. Говоря о «царях», он ставит их вровень с каждым смертным перед лицом окончательной гибели и не боится воскликнуть: «И вы подобно так умрете, Как ваш последний раб умрет!»

Очевидно, что Державин не вкладывал в эти строки никакого революционного содержания. Для него куда важнее было провозгласить подвластность любого смертного единому, Божественному закону. Это же представление о единстве человеческой природы, сближающей между собой царя, поэта и в принципе любого человека, проявилось и в «Оде к Фелице». Произведение, воспевающее Екатерину II в образе Фелицы, было настолько непривычным, что поэт долго не решался его опубликовать. Когда же ода все же увидела свет, взволнованный Деражавин ожидал неприятностей. Последствия, впрочем, оказались совсем иными — растроганная императрица плакала, слушая оду, и в знак своей благодарности пожаловала поэту табакерку, усыпанную бриллиантами. Фелица поразила не только Екатерину, но и все образованное общество. Новизна ее была очевидна. Императрица восхвалялась здесь прежде всего за свои человеческие качества — простоту, милосердие, просвещенность, скромность — а не за государственные заслуги, или, вернее, именно эти душевные достоинства и оказывались под державинским пером главными качествами настоящей государыни. Поразила читателей и непривычная форма оды. Обращения к императрице перемежались здесь с отступлениями, описывавшими жизнь самого поэта — ситуация для традиционной оды неслыханная. К тому же приличествовавший высокому жанру высокопарный и торжественный стиль также был решительно отброшен, ему на смену пришел куда более простой язык. Язык, в котором, по мнению Ю. Тынянова, «именно низкая лексика, именно снижение к быту способствует оживлению образа».

Мало того, Державин допускает в своей оде описание совсем уж низменных материй. Он говорит о том, как «прокажет» с женой: «Играю в дураки», «на голубятню лажу», «то в жмурки резвимся порой»… Державин, по словам поэта В.Ходасевича, «понимал, что его ода — первое художественное воплощение русского быта, что она — зародыш нашего романа… Державин первый начал изображать мир таким, как представлялся он художнику. В этом смысле первым истинным лириком был в России он».

Даже в оде «Бог», с возвышенными и торжественными строфами, воспевающими божественное величие, соседствует описание личных переживаний и размышлений автора:

Точно также и в «Водопаде» автор, оплакивающий кончину князя Потемкина, сосредотачивается прежде всего не на его военных или государственных успехах, то есть не на том, что,с точки зрения той эпохи, должно было сохраниться на века, а на исключительно личном ощущении преходящести, временности всего существующего, будь то слава, успех или богатство: «. И все, что близ тебя блистало, Уныло и печально стало.»

Однако все подвиги и достижения государственного человека не исчезнут бесследно. Вечная жизнь им будет дарована благодаря великому искусству, благодаря певцам, что лишь истину поют.

Здесь же, в «Водопаде», Державин создает абсолютно новаторский для того времени пейзаж. Достаточно абстрактным описаниям природы в стихах его предшественников приходит на смену возвышенное, романтизированное, но все же описание совершенно конкретного места — карельского водопада Кивач.

Новые черты, проявившиеся в творчестве Деражавина в 70-80-е годы, значительно усилились в последние десятилетия его жизни. Поэт отказывается от од, в его поздних произведениях явно преобладает лирическое начало. Среди стихотворений, созданных Державиным в конце XYIII — начале XIX вв. — дружеские послания, шуточные стихи, любовная лирика — жанры, размещавшиеся в классицистской иерархии намного ниже одической поэзии. Старящегося поэта, ставшего при жизни почти классиком, это ничуть не смущает, так как именно таким образом он может выразить в стихах свою индивидуальность. Он воспевает простую жизнь с ее радостями, дружбой, любовью, оплакивает ее кратковременность, скорбит об ушедших близких.

Искренним и скорбным чувством проникнуто его стихотворение «Ласточка», посвященное памяти рано умершей первой жены:

Сама идея обращения к маленькой птичке для того, чтобы поделиться с ней своим горем, на два десятилетия раньше была абсолютно невозможна. Теперь же, во многом благодаря Державину, поэтическое мироощущение изменилось. Простые человеческие чувства требовали простых слов. Отсюда — интерес Державина к анакреонтической лирике, названной так по имени знаменитого древнегреческого поэта Анакреонта, прославившегося своим радостным отношением к жизни, воспеванием любви, дружбы, веселья, вина.

В переложение одного из стихотворений Анакреона, названного Державиным «К лире», поэт, безусловно, вложил свои собственные мысли, не случайно он не стал делать буквальный перевод с древнегреческого, а перенес произведение многовековой давности в свое время. Если еще в «Водопаде» поэты, воспевавшие великих героев, тем самым увековечивали их подвиги, то теперь все выглядит совсем по-другому: «. Петь откажемся героев, А начнем мы петь любовь.»

Ясная и незамысловатая жизнь постоянно присутствует в творчестве позднего Державина. Иногда он предвкушает веселую встречу друзей, как в «Приглашении к обеду»:

Иногда — радости любви, конечно же, на лоне природы, как в стихотворении «Соловей во сне»:

Ярче всего новый жизненный идеал был сформулирован Державиным в его поэме «Евгению». Жизнь званская, где он подробно описывает прелести жизни в его имении Званка.

В этой поэме, казалось бы, сконцентрировалось то, к чему Державин постепенно шел в течение многих лет. Частная, простая жизнь, все мельчайшие детали деревенской жизни описываются со вкусом и почти ощутимой осязательностью, со свойственной лишь Державину «шероховатой грандиозностью» (Ю. Тынянов):

Несмотря на новаторский характер творчества Державина, в конце жизни его литературное окружение составляли в основном сторонники сохранения старинного русского языка и противники того легкого и изящного слога, которым в начале XIX века начал писать сначала Карамзин, а затем и Пушкин. С 1811 Державин состоял в литературном обществе «Беседа любителей русской словесности», защищавшем архаический литератуный стиль.

Это не помешало Державину понять и высоко оценить талант юного Пушкина, чьи стихи он услышал на экзамене в Царскосельском лицее. Символический смысл этого события станет понятен только позже — литературный гений и новатор приветствовал своего младшего преемника.

Последние строки, оставленные нам Державиным перед своей кончиной, вновь, как и в «Оде на смерть кн. Мещерского» или «Водопаде» говорили о бренности всего сущего:

Гаврила Романович Державин, сам по себе, составил целую эпоху в истории литературы. Его произведения — величественные, энергичные и совершенно неожиданные для второй половины восемнадцатого века — оказали и до сегодняшнего дня продолжают оказывать влияние на развитие русской поэзии. И сам Державин прекрасно понимал значение сделанного им для русской поэзии. Не случайно в своем переложении «Памятника» Горация он предрекал себе бессмертие за то

Умер Гаврила Романович, 8 (20) июля 1816, в своем любимом имении Званка, Новгородской области.

База
стихотворений

Авторы стихов

Наша группа

Задумчиво, один, широкими шагами

Хожу, и меряю пустых пространство мест;

Очами мрачными смотрю перед ногами,

Не зрится ль на песке где человечий след.

Увы! я помощи себе между людями

Не вижу, не ищу, как лишь оставить свет;

Веселье коль прошло, грусть обладает нами,

Зол внутренних печать на взорах всякий чтет.

И мнится мне, кричат долины, реки, холмы,

Каким огнем мой дух и чувствия жегомы

И от дражайших глаз что взор скрывает мой.

Но нет пустынь таких, ни дебрей мрачных, дальных,

Стихотворение С.Т. Аксакова «Песнь пира»

Талантливый прозаик-мемуарист, С.Т. Аксаков оставил небольшое по объему поэтическое наследие, несущее на себе яркий отпечаток его самобытного и оригинального дарования. Эта органическая часть творчества видного реалиста середины 19 столетия остается до сих пор крайне малоизученной, хотя представляет собой несомненный научный интерес в плане отношения ее к важнейшим поэтическим традициям 18-начала 19 вв.
Анализируя массовую поэзию 1790-1810 гг. Ю.М. Лотман высказал методологически плодотворную идею о существовании в поэтическом сознании определенной эпохи свернутых текстов-программ — цитат, доминантных лексем, типических интонаций, метров и ритмов. Каждый из этих элементов способен реконс¬труировать в культурной памяти читателя любой участок поэтического мира того или иного поэта или же наиболее общие черты поэзии эпохи в целом. Весьма показательным в этом смысле является раннее стихотворение С. Аксакова «Песнь пира» (напечатано в 1815г.), проду¬цирующее многочисленные и разветвленные ассоциации с текстами Г.Р. Державина, Н.М. Карамзина, К.Н. Батюшкова.

Заглавие аксаковской песни могло восприниматься как сигнал установления интертекстуальных связей со стихотворением Карамзина «Песнь мира», написанным в 1792 г. под безусловным влиянием гимна «К радости» Ф. Шиллера. Принято считать, что в своем вольном переводе автор «Бедной Лизы» воспринял от немецкого поэта прежде всего призыв к примирению, к братскому единению людей, переосмыслив при этом понятие любви как земного чувства переводом его в отвлеченно-философский план всемирной любви.

Шиллеровские интонации застольной песни, воспевающей радости жизни, оказались, однако, весьма слабо востребованы русским поэтом, вследствие чего тема пира приобрела у него отвлеченный, аллегорический характер. Подобная редуцированность анакре¬онтической тематики в стихотворении Карамзина обусловливает необходимость рассматривать «Песнь» Аксакова в более широком культурно-поэтическом контексте, отсылая к красочным символико-метафорическим картинам пира в лирике Г.Р. Державина и его последователей, прежде всего К.Н. Батюшкова. Общеизвестно, что Аксаков был искренним ценителем лирического таланта Державина и глубоким знатоком его поэзии.
В воспоминаниях о личном знакомстве с величайшим русским поэтом рубежа 18-19 вв. мемуарист упомянул о том, что знал наизусть почти все державинские стихи и при первой встрече до слез растрогал «старика-предтечу» декламацией оды к Перфильеву на смерть князя Мещерского2. Представляется весьма симптоматичным, что знакомство начинающего стихотворца и маститого поэта состоялось в 1815 г. и совпало с поэтическим дебютом выпускника Казанского университета в «Трудах Казанского общества любителей отечес¬твенной словесности». Для автора опубликованной там «Песни пира» показателен выбор для публичного чтения хрестоматийной державинской оды 1779 г., которая воспринимается декламатором не как литературный анахронизм, а как свежее, не перестающее волновать, личностное поэтическое переживание антиномии жизни и смерти, афористически отлитое в чеканный стих: «Где стол был яств, там гроб стоит»3. Пугающая неотвратимость конца придала особую эмфатическую напряженность прославлению быстротечной жизни как «небес мгновенного дара», как «пиршества», на котором «утехи, радость и любовь» блистают «купно с здравием», но где человек — лишь гость. В своей первой медитативной оде Державину удалось преодолеть как скептическое светское отчаяние, так и крайности ортодоксально-набожного взгляда на земную жизнь как на приготовление к жизни вечной. С христианским оптимизмом он призывает наслаждаться на земле «даром небес», именно потому, что он не вечен и может быть внезапно и неожиданно похищен. Метафизическая ода «На смерть князя Мещерского» не только фактически оформила этико-эстетическую доминанту поэтического мирообраза державинской лирики в целом как экстатичееки-восхищенного гимна жизни, но и стояла у истоков поэтической философии наслаждения жизнью в творчестве многих русских поэтов 19 в.

В стихотворении Аксакова отсутствуют прямые цитаты из текстов Державина, однако особенности разработки в нем темы времени имплицитно связаны с поэтической образностью оды к Перфильеву. Известно, что в поэзии Державина топос воды, образ водной стихии устойчиво сопрягается с понятиями текучести, звука времени. Однако образ моря в темпоральном значении коррелирует с вербальной темой вечности именно в оде «На смерть Мещерского», откуда он, возможно, и был воспринят Аксаковым. Сравним: у Дер¬жавина «Как в море льются быстры воды, Так в вечность льются дни и годы» — у Аксакова «Быстро дни летят; К брегу так морскому Ветры — волны мчат»4. Подчеркнем, что в отличие от Державина Аксаков с помощью глагольных форм трансформировал мотив быстротекущего времени, усилив его моторные характеристики до значения стремительного бега и даже полета времени. Как бы состязаясь со своим кумиром, автор «Песни пира» в первых двух строфах развивает тему времени в тональности крещендо, подчеркивая ее динамизм глагольными рифмами «летят — мчат», «пролетает — догоняет».

Вторая строфа аксаковской песни, открывающаяся лексемой «младость», возможно, отсылает к девятой строфе оды Державина, начинающейся двустишием «Как сон, как сладкая мечта. Исчезла и моя уж младость.» Однако и на этот раз поэт-ученик «подправил» своего учителя, сняв драматическую окрашенность построенного на инверсии поэтического сетования «исчезла младость» и заменив его на более оптимистически звучащую формулу-предупреждение «Младость пролетает, Как веселый час.» При этом поэтизм «веселый час» ощущался как реминисценция, воспроизводящая название двух тематически родственных стихотворений — застольной песни Н.М. Карамзина 1791 г. «Веселый час» и одноименной элегии К.Н. Батюшкова 1809 г. Оба автора разрабатывали генетически восходящий к Державину анакреонтический мотив наслаждения жизнью, используя традиционный ареал словесных тем — carpe diem, вина, веселья, забвения печалей. Они создали сходные образы лирического субъекта — мудреца, который постиг «науку жить» счастливо и нетерпеливо призывает отрешиться от треволнений печального мира, пригубив чашу вина в тесном кругу друзей и возлюбленных , и тем самым укрыться от зла, горя и неотвратимой смерти в незыблемую крепость частной жизни, любви, дружбы, природы как в мир безусловных этических ценностей. Таким образом, цитация Аксакова не только актуализировала некий существовавший ранее идейно-смысловой поэтический комплекс, на фоне которого следовало воспринимать вновь созданный текст, но и выявила его амбивалентную природу как поэтического синтеза традиций отвлеченной философской медитации и чувственной предметности мира анакреонтеи.

Третья строфа «Песни пира», наиболее анакреонтическая по своей эмоциональной тональности и словесно-стилистической структуре, отмечена отчетливой печатью авторской индиви¬дуальности. В отличие от своих предшественников, Аксаков не дает развернуто-красочных, предметно-конкретизированных или чувственно-осязаемых зарисовок доступных человеку радостей земной жизни, ограничиваясь сухим, но претендующим на узнаваемость на лексемном уровне их перечнем: «утехи», «радость, игры, смехи»(ср.: «Но и радость бог нам дал», Карамзин, «Веселый час'»; «Утехи, радость и любовь». Державин. «На смерть князя Мещерского»; «Толпу утех сзывает к нам», Батюшков, «Веселый час»6).

Автор глубокого исследования «Державинские пиры и русская поэзия» С. Ельницкая7 на богатейшем текстуальном материале убедительно доказала, что в поэзии Державина понятие пира, расширившееся до образа «жизнь как пир», может быть определено как «повышенная концентрация красоты и наслаждений» и включает в себя целый комплекс удовольствий: веселое дружеское застолье с песнями и танцами, природу, искусство, женскую красоту, любовь, различные увеселения и игры. Те или иные аспекты державинской темы пиров стали традиционными поэтическими клише в сочинениях его последователей. Данное обстоятельство, вероятно, и объясняет программно-конспективный харакгер третьей строфы в стихотворении Аксакова, рассчитывающего на ассоциативные способности культурной памяти своего читателя и позволившего себе поэтому ограничиться собирательным местоимением «всем» («Пресытимся всем») взамен ожидаемых сочных картин пиршественных застолий, любовного блаженства, ликующей женской красоты и т.д. Благодаря своеобразному эстетическому «аскетизму » и отказу от натуралистических описаний-ретардаций, редуцированных до отдельных лексем, молодому поэту удалось посредством нагнетения глаголов со значением количества, меры («истощим», «пресытимся», «множьтесь») перенести смысловой акцент в третьей строфе на усиление динамических характеристик, сопровождающих мотив наслаждения жизнью, создать идиллическую иллюзию вязкой густоты, перенасыщенности каждодневной земной жизни человека минутами подлинного счастья и радости.

Заключительная, четвертая, строфа сознательно ориентирована на поддержание закрепленной Державиным художественной концепции жизни как «роскошного пира» и одновременно смягчает, даже снимает трагизм лирического переживания им и его последователями темы губительного движения времени и роковой неотвратимости смерти. Исполненный благочестивой благодарности, «насладившись мира», лирический субъект стихотворения Аксакова безропотно принимает вечные законы земного бытия и смиряется перед тленностью человеческой плоти. В противовес искусственной позе смирения Державина , перед лицом неумолимой смерти призывающего чистосердечно «благословлять судеб удар», вопреки мрачному жизнеощущению Батюшкова, что «время сильною рукой /Погубит радость и покой», Аксаков создает поэтическую альтернативу смерти как сладостного сна, долгожданного отдыха после бурною веселья на роскошном пире жизни. Однако при этом он остается в рамках другой поэтической традиции, как бы вслушиваясь в приглушенный, обволакивающий шепот Карамзина, нарисовавшего в стихотворении «Кладбище» идиллическую картину «обители вечного мира», где в мягких, покойных могилах сладостным, кротким сном спят уставшие от жизни люди. Гармоническая уравновешенность переходных состояний человека от напряженного фортиссимо жизненных наслаждений к умиротворенному пианиссимо могильного покоя удачно проявлена в ритмическом рисунке последней строфы аксаковского стихотворения. На фоне преимущественной полно-ударности предыдущих трех строф особую выразительность получают пиррихии в первом («Насладившись мира») и последнем стихе («И потом — заснем») заключительного четверостишия, как бы замедляющие стремительный полет отведенного человеку времени и заставляющие его в задумчивости остановиться перед последней чертой, графически обозначенной тире, за которой — безмятежная Вечность.

1. См. об этом: Данилевский Р.Ю. Шиллер и становление русского романтизма// Ранние романтические веяния. Из истории международных связей русской литературы.- Л.,1972,-С.17-23.
2. Аксаков СТ. Знакомство с Державиным // Аксаков СТ. Собрание сочинений в 5 т. T.2.-M. 1966.-C.309-310.
3. Державин Г.Р. Стихотворения.-Л.,1933.-С120.
4. Аксаков СТ. Собрание сочинений в 5 т. Т.4.-М.,1966.-С231.
5. Карамзин Н.М. Полное собрание стихотворений.- М.; Л.Л966.-С.10].
6. Батюшков К.Н. Опыты в стихах и прозе.- М., 1978.-С.228.
7. Гаврила Державин. Норвичский симпозиум. Нортфилд, Вермонт,1995.-С.29-152.

С.А. Салова
кандидат филологических наук,
доцент БашГУ

Аксаковский «Аленький цветочек» — название конкурса само говорит за себя. Детство – прекрасное время, когда проявление таланта и участие в конкурсе наполяет жизнь созтязательным и конкурентным моментом. Ведь участие в конкурсе – это всегда приятные воспоминания детства, победа в нем или участие, которое подвигло к новым победам и вершинам, которые еще не покорены.

«Делая очередной виток над планетой, я всегда высматривал внизу точку, где родился С.Т.Аксаков…»

Аксаковский фонд, Международный фонд славянской письменности и культуры и Мемориальный дом–музей С.Т.Аксакова сердечно благодарят своего партнера в многочисленных Аксаковских программах Башкирский институт социальных технологий и прежде всего его директора, Нигматуллину Танзилю Алтафовну.

Мемориальный Дом — музей С.Т. Аксакова в г. Уфа. Аксаковский фонд. Экскурсии. Выставки. Администрация музея.
Адрес: 450057, г. Уфа, ул. З. Расулева (Благоева), 14/11 а/я 4871 Телефон: (347) 276-83-52

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: