Надоело (Владимир Маяковский)

Не высидел дома.
Анненский, Тютчев, Фет.*
Опять,
тоскою к людям ведомый,
иду
в кинематографы, в трактиры, в кафе.

За столиком.
Сияние.
Надежда сияет сердцу глупому.
А если за неделю
так изменился россиянин,
что щеки сожгу огнями губ ему.

Осторожно поднимаю глаза,
роюсь в пиджачной куче.
«Назад,
наз-зад,
н а з а д!»
Страх орет из сердца,
Мечется по лицу, безнадежен и скучен.

Не слушаюсь.
Вижу,
вправо немножко,
неведомое ни на суше, ни в пучинах вод,
старательно работает над телячьей ножкой
загадочнейшее существо.

Глядишь и не знаешь: ест или не ест он.
Глядишь и не знаешь: дышит или не дышит он.
Два аршина безлицего розоватого теста:
хоть бы метка была в уголочке вышита.

Только колышутся спадающие на плечи
мягкие складки лоснящихся щек.
Сердце в исступлении,
рвет и мечет.
«Назад же!
Чего еще?»

Влево смотрю.
Рот разинул.
Обернулся к первому, и стало иначе:
для увидевшего вторую образину
первый —
воскресший Леонардо да-Винчи.

Нет людей.
Понимаете
крик тысячедневных мук?
Душа не хочет немая идти,
а сказать кому?

Брошусь на землю,
камня корою
в кровь лицо изотру, слезами асфальт омывая.
Истомившимися по ласке губами
тысячью поцелуев покрою
умную морду трамвая.

В дом уйду.
Прилипну к обоям.
Где роза есть нежнее и чайнее?
Хочешь —
тебе
рябое
прочту «Простое как мычание»?

Когда все расселятся в раю и в аду,
земля итогами подведена будет —
помните:
в 1916 году
из Петрограда исчезли красивые люди.

Стихи серебряного века Владимира Маяковского

Здесь собраны все стихи русского поэта Владимир Маяковский на тему Стихи серебряного века.

Улица провалилась, как нос сифилитика. Река — сладострастье, растекшееся в слюни. Отбросив белье до последнего листика, сады похабно развалились в июне.

Я сразу смазал карту будня, плеснувши краску из стакана; я показал на блюде студня косые скулы океана.

Испанский камень слепящ и бел, а стены — зубьями пил.

Асфальт — стекло. Иду и звеню. Леса и травинки — сбриты.

Издай, Кулдж, радостный клич! На хорошее и мне не жалко слов.

Вам, проживающим за оргией оргию, имеющим ванную и теплый клозет! Как вам не стыдно о представленных к Георгию вычитывать из столбцов газет.

Я стукаюсь о стол, о шкафа острия — четыре метра ежедневно мерь.

Дверь. На двери — «Нельзя без доклада». Под Марксом, в кресло вкресленный.

Уважаемые товарищи потомки! Роясь в сегодняшнем.

По морям, играя, носится с миноносцем миноносица. Льнет, как будто к меду осочка, к миноносцу миноносочка.

Ну, это совершенно невыносимо! Весь как есть искусан злобой. Злюсь не так, как могли бы вы: как собака лицо луны гололобой -.

Читайте железные книги! Под флейту золченой буквы полезут копченые сиги и золотокудрые брюквы.

Не смоют любовь ни ссоры, ни версты. Продумана.

Молнию метнула глазами: «Я видела — с тобой другая. Ты самый низкий.

Среди тонконогих, жидких кровью, трудом поворачивая шею бычью, на сытый праздник тучному здоровью людей из мяса я зычно кличу.

Женщину ль опутываю в трогательный роман, просто на прохожего гляжу ли — каждый опасливо придерживает карман. Смешные.

СЕГОДНЯШНЕЕ Высунув языки, разинув рты, носятся нэписты.

Ты — я думал — райский сад. Ложь подпивших бардов.

Я два месяца шатался по природе, чтоб смотреть цветы.

Я сошью себе черные штаны из бархата голоса моего. Желтую кофту из трех аршин заката. По Невскому мира, по лощеным полосам его.

Хожу, гляжу в окно ли я цветы да небо синее.

Разворачивайтесь в марше! Словесной не место кляузе. Тише, ораторы! Ваше.

Дым табачный воздух выел. Комната — глава в крученыховском аде. Вспомни -.

I Любит? не любит? Я руки ломаю и пальцы разбрасываю разломавши так рвут загадав и пускают по маю.

Любовь любому рожденному дадена,— но между служб, доходов и прочего.

Превращусь не в Толстого, так в толстого,— ем, пишу.

Подступает голод к гландам. Только, будто бы на пире.

Не высидел дома. Анненский, Тютчев, Фет.* Опять, тоскою к людям ведомый.

Через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир, а я вам открыл столько стихов шкатулок, я — бесценных слов мот и транжир.

(Пушкино. Акулова гора, дача Румянцева, 27 верст по Ярославской жел. дор.) В сто сорок солнц закат пылал, в июль катилось лето.

Вошел к парикмахеру, сказал — спокойный: «Будьте добры, причешите мне уши». Гладкий парикмахер сразу стал хвойный, лицо вытянулось, как у груши.

Багровый и белый отброшен и скомкан, в зеленый бросали горстями дукаты, а черным ладоням сбежавшихся окон раздали горящие желтые карты.

На съезде печати у товарища Калинина великолепнейшая мысль в речь вклинена: «Газетчики.

Слава. Слава, Слава героям. Впрочем, им довольно воздали дани.

Тетраптих Вашу мысль, мечтающую на размягченном мозгу, как выжиревший лакей на засаленной кушетке.

Земля! Дай исцелую твою лысеющую голову лохмотьями губ моих в пятнах чужих позолот. Дымом волос над пожарами глаз из олова.

Этот вечер решал — не в любовники выйти ль нам?— темно, никто не увидит нас.

В поцелуе рук ли, губ ли, в дрожи тела близких мне.

Этот сорт народа — тих и бесформен, словно студень,-.

Послушайте! Ведь, если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — кто-то хочет, чтобы они были.

Канителят стариков бригады канитель одну и ту ж. Товарищи! На баррикады!-.

Чуть ночь превратится в рассвет, вижу каждый день я: кто в глав, кто в ком.

Обыкновенно мы говорим: все дороги приводят в Рим.

В авто, последний франк разменяв. — В котором часу на Марсель?— Париж.

Перья-облак, закат расканарейте! Опускайся, южной ночи гнет.

Гражданин фининспектор! Простите за беспокойство. Спасибо. не тревожьтесь.

Вот иду я, заморский страус, в перьях строф, размеров и рифм. Спрятать голову, глупый, стараюсь.

Четыре. Тяжелые, как удар. «Кесарево кесарю — богу богово». А такому.

Пустота. Летите, в звезды врезываясь. Ни тебе аванса.

Жил был на свете кадет. В красную шапочку кадет был одет. Кроме этой шапочки, доставшейся кадету, ни черт в нем красного не было и нету.

Скрипка издергалась, упрашивая, и вдруг разревелась так по-детски, что барабан не выдержал.

Петр Иванович Сорокин в страсти — холоден, как лед. Все.

Сапоги почистить — 1 000 000. Состояние! Раньше 6 дом купил — и даже неплохой.

Товарищ Попов чуть-чуть не от плуга. Чуть не от станка.

От этого Терека в поэтах истерика. Я Терек не видел.

Товарищ Иванов — мужчина крепкий, в штаты врос покрепше репки.

Плыли по небу тучки. Тучек — четыре штучки: от первой до третьей — люди; четвертая была верблюдик.

Куда бы ты ни направил разбег, и как ни ерзай.

Мне надоели ноты — много больно пишут что-то. Предлагаю.

поэма За всех вас, которые нравились или нравятся, хранимых иконами у души в пещере.

Христофор Колумб был Христофор Коломб — испанский еврей. 1.

В центре мира стоит Гиз — оправдывает штаты служебный раж. Чтоб книгу.

Мокрая, будто ее облизали, толпа. Прокисший воздух плесенью веет. Эй.

Александр Сергеевич, разрешите представиться. Маяковский. Дайте руку.

По мостовой моей души изъезженной шаги помешанных вьют жестких фраз пяты.

Я знаю силу слов, я знаю слов набат. Они не те, которым рукоплещут ложи. От слов таких срываются гроба шагать четверкою своих дубовых ножек.

Я живу на Большой Пресне, 36, 24. Место спокойненькое. Тихонькое.

Стихи Маяковского-Надоело

Не высидел дома.
Анненский, Тютчев, Фет.*
Опять,
тоскою к людям ведомый,
иду
в кинематографы, в трактиры, в кафе.

За столиком.
Сияние.
Надежда сияет сердцу глупому.
А если за неделю
так изменился россиянин,
что щеки сожгу огнями губ ему.

Осторожно поднимаю глаза,
роюсь в пиджачной куче.
«Назад,
наз-зад,
н а з а д!»
Страх орет из сердца,
Мечется по лицу, безнадежен и скучен.

Не слушаюсь.
Вижу,
вправо немножко,
неведомое ни на суше, ни в пучинах вод,
старательно работает над телячьей ножкой
загадочнейшее существо.

Глядишь и не знаешь: ест или не ест он.
Глядишь и не знаешь: дышит или не дышит он.
Два аршина безлицего розоватого теста:
хоть бы метка была в уголочке вышита.

Только колышутся спадающие на плечи
мягкие складки лоснящихся щек.
Сердце в исступлении,
рвет и мечет.
«Назад же!
Чего еще?»

Влево смотрю.
Рот разинул.
Обернулся к первому, и стало иначе:
для увидевшего вторую образину
первый —
воскресший Леонардо да-Винчи.

Нет людей.
Понимаете
крик тысячедневных мук?
Душа не хочет немая идти,
а сказать кому?

Брошусь на землю,
камня корою
в кровь лицо изотру, слезами асфальт омывая.
Истомившимися по ласке губами
тысячью поцелуев покрою
умную морду трамвая.

В дом уйду.
Прилипну к обоям.
Где роза есть нежнее и чайнее?
Хочешь —
тебе
рябое
прочту «Простое как мычание»?

Когда все расселятся в раю и в аду,
земля итогами подведена будет —
помните:
в 1916 году
из Петрограда исчезли красивые люди.

«Надоело», анализ стихотворения Маяковского

ХХ век в России стал временем двух мировых войн, трех революций, Гражданской войны, целого ряда побед, оказавших влияние на мировую историю, и едва ли не меньшего количества трагедий, принесших народу неисчислимые страдания. Однако наша страна вынесла все эти испытания, во многом благодаря той духовной культуре, которая веками формировалась в недрах народных и нашла свое воплощение в национальном фольклоре, православии, русской философии, литературе, музыке, живописи.

Золотой век русской литературы оказался в далеком прошлом, а в начале ХХ века на смену ему пришел уже Серебряный век. Спецификой данного периода можно считать активное взаимодействие разных искусств, однако футуризм, к которому относится творчество Владимира Маяковского, претендовал на рождение сверхискусства, способного преобразить мир. Новое искусство требовало новых способов выражения. Основным способом стало эпатирование. Это и хлесткие названия, и резкие оценки, и побуждения к действию.

Но главное – футуризм делал установку на изменение языка. Футуристы не церемонились со словом: оно опредмечивалось, его можно было дробить, переиначивать, создавать новые комбинации из этих раздробленных, разрушенных слов. Некоторые футуристы ушли в этот эксперимент «с головой», но только не Владимир Маяковский. Создав принципиально новый тонический стих, он не отказался от истинного смысла слова. Поэтому его стихотворения полны ярких образов, необычных средств, но больше всего — идей.

В 1916 году, когда Россия находилась в состоянии неоконченной войны, Маяковский пишет стихотворение «Надоело». Судя по названию и дате написания, произведение явно должно быть связано с войной. Что может надоесть во время войны? Гибель людей, ранения, голод, разруха… Однако первые строки стихотворения неожиданно обращают читателя к именам великих классиков: «Анненский, Тютчев, Фет». Очевидно, начитавшись нетленных произведений этих поэтов, герой, «тоскою к людям ведомый», идет в кинематографы, трактиры, кафе. Но разве можно найти в этих местах человека? В надежде все-таки увидеть его, лирический герой смотрит по сторонам, хотя «страх орет из сердца» и «мечется по лицу, безнадежен и скучен».

Но герой не прислушивается к голосу страха и видит:

… неведомое ни на суше, ни в пучинах вод,
старательно работает над телячьей ножкой
загадочнейшее существо.

В процессе бесконечного поглощения еды (это в то время, когда миллионы солдат на фронте голодали) это существо превращается в «два аршина безлицого розового теста». Самое страшное, что все вокруг просто кишит подобными экземплярами, и это приводит героя к неутешительному выводу: «Нет людей». Наверное, эта фраза и может считаться главной идеей стихотворения. Но герой идет дальше в своих рассуждениях. В отчаянье от чувства одиночества, в тоске по человечности и красоте герой обращается ко всему городу. Он готов не просто броситься на землю, истирая в кровь лицо «корою камня», «слезами асфальт омывая». Герою хочется сбежать из этой толпы, где не понимают «крика тысячедневных мук».

Увиденную за столиком в кафе «образину» трудно назвать человеком, который должен быть наделен разумом, а не вечным желанием набить свою утробу. И вот тогда в стремлении найти хоть какую-то живую душу «истомившимися по ласке губами» герой готов «тысячью поцелуев» покрыть «умную морду трамвая».

Спасение он находит в доме, ведь, как известно, мой дом – моя крепость:

Там даже чайная роза на обоях комнаты кажется более подходящим слушателем и собеседником, чем увиденные им человекообразные существа, и ей, а не им, он готов читать свои стихи.

В качестве некоего вывода он публикует заключительные строки, что называется, «для истории»:

Когда все расселятся в раю и в аду,
земля итогами подведена будет —
помните:
в 1916 году
из Петрограда исчезли красивые люди.

Печально сознавать, что в самые тяжелые годы суровых испытаний поэт Владимир Маяковский не нашел вокруг красивых, прежде всего, душою людей. И тогда становится до конца понятным название стихотворения: «надоело» призывать к совести, надоело стучаться в открытую дверь, надоело искать настоящих людей!

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector