Признание — Г

Не умел я притворяться,
На святого походить,
Важным саном надуваться
И философа брать вид;
Я любил чистосердечье,
Думал нравиться лишь им,
Ум и сердце человечье
Были гением моим.
Если я блистал восторгом,
С струн моих огонь летел,
Не собой блистал я — богом;
Вне себя я бога пел.
Если звуки посвящались
Лиры моея царям, —
Добродетельми казались
Мне они равны богам.
Если за победы громки
Я венцы сплетал вождям, —
Думал перелить в потомки
Души их и их детям.
Если где вельможам властным
Смел я правду брякнуть в слух, —
Мнил быть сердцем беспристрастным
Им, царю, отчизне друг.
Если ж я и суетою
Сам был света обольщен, —
Признаюся, красотою
Быв плененным, пел и жен.
Словом: жег любви коль пламень,
Падал я, вставал в мой век.
Брось, мудрец! на гроб мой камень,
Если ты не человек.

Анализ стихотворения Державина «Признание»

Каждый поэт рано или поздно подводит итоги своей литературной деятельности и, оглядываясь назад, пытается определить то самое важное, ради чего он прожил жизнь. Подобное стихотворение под названием «Признание», написанное в 1807 году, есть и у Гавриила Державина. Выдержано оно в лучших традициях классицизма, и в нем автора открыто говорит о том, как прожил свою жизнь и чего сумел достичь на литературном поприще.

Поэт признается, что никогда не был святошей и не умел притворяться, не важничал и не философствовал. «Я любил чистосердечье, думал нравиться лишь им», — отмечает Державин. Однако жизнь внесла в идеалистически мировоззрения поэта свои коррективы, и на каком-то этапе он осознал, что мир устроен несколько иначе. Оказывается, что люди нередко ценят себе подобных не за прямолинейность, талант и стремление к совершенству, а за внешний вид, положение в обществе и финансовое благополучие. Впрочем, в этом отношении Державину действительно повезло, так как он был не только востребованным придворным поэтом, но и сумел сделать блестящую политическую карьеру. Возможно, по этой причине ему было позволено говорить вслух многое из того, о чем другие предпочитали молчать.

Правда, не стоит забывать, что сам Державин был ярым приверженцем монархии и никогда не скрывал своих политических взглядов. В то время, как Европа переживала политический кризис и увлекалась вольнодумством, поэт посвящал оды императрице Екатерине, искренне восхищаясь ее умом и предприимчивостью. «Если звуки посвящались лиры моея царям, — добродетельми казались мне они равны богам», — признается поэт. При этом он сам даже не пытается возвести себя в ранг высшего существа, отмечая, что блистал не собой, а богом, который у него в душе.

Патриотизм и желание сохранить для истории подвиги русских воинов, презрение к богатству и чванству – вот отличительные черты Державина как поэта. «Если где вельможам властным смел я правду брякнуть в слух, — мнил быть сердцем беспристрастным им, царю, отчизне друг», — отмечает поэт. Он подчеркивает, что никогда не завидовал тем, в чьих руках сосредоточены власть и деньги, но не умел молчать тогда, когда люди используют свое могущество не на благо государству, а в корыстных целях.

Конечно же, в творческом наследии Державина есть и лирические произведения, чего поэт нисколько не стыдится. Он также поддавался женскому очарованию и нередко был ослеплен роскошью светских раутов, отражая свои чувства в стихах. На склоне лет Державин признается, что для истинного поэта и патриота недопустимо растрачивать свой талант на такие пустяки. Тем не менее, автор убежден, что у каждого из нас могут быть свои слабости, за которые не стоит судить строго и с пристрастием. Державин знавал и взлеты, и падения, но каждый раз поднимался и упорно продолжал свой путь. «Брось, мудрец, на гроб мой камень, если ты не человек», — восклицает Державин, считая, что свою жизнь прожил достойно, и ему не в чем себя упрекнуть, когда речь идет о литературных достижениях.

«Анализ стихотворения Г. Р. Державина «Властителям и судиям»»

Ода Державина «Властителям и судиям» представляет собой переложение псалма. Переложение священного текста показывает обличительный пафос общества, в котором жил Державин. Державин был свидетелем крестьянской войны под предводительством Емельяна Пугачева и, разумеется, понимал, что восстание было вызвано непомерным крепостническим гнетом и злоупотреблениями чиновников, грабивших народ. Служба при дворе Екатерины II убедила Державина в том, что и в правящих кругах господствует вопиющая несправедливость. По характеру своему он был «горяч и в правде черт»; его возмущало злоупотребление властью, неправосудие. Державин, как и многие образованные люди того времени, наивно полагал, что строгое соблюдение законов, установленных в самодержавно крепостническом государстве, может принести мир и покой стране, охваченной народными волнениями. В оде «Властителям и судиям» Державин гневно порицает властителей именно за то, что они нарушают законы, забыв о своем священном гражданском долге перед государством и обществом:

…Ваш долг – спасать от бед невинных,
Несчастливым подать покров;
От сильных защищать бессильных,
Исторгнуть бедных из оков.
Но, по словам поэта, «властители и судии»:
Не внемлют! – видят и не знают!
Покрыты мздою очеса:
Злодействы землю потрясают,
Неправда зыблет небеса.

В оде содержится прозрачный намек на то, что «злодействы» не пресекаются всесильным монархом:

Цари! Я мнил: вы боги властны,
Никто над вами не судья;
Но вы, как я, подобно страстны
И так же смертны, как и я.

Гражданский пафос оды встревожил Екатерину II, которая отметила, что стихотворение Державина «содержит в себе вредные якобинские замыслы». Державин вспоминал: «В 1779 г. был перестроен Сенат, а особливо зала общего собрания, украшенная лепными барельефами. Между прочими фигурами была изображена скульптором Рашетом Истина нагая, и стоял тот барельеф к лицу сенаторов, присутствующих за столом; когда изготовлена была та зала, и генерал прокурор, князь Вяземский осматривал оную, то, увидев обнаженную Истину, сказал экзекутору: „Вели ее, брат, несколько прикрыть“. И подлинно, с тех пор стали от часу более прикрывать правду в правительстве». Обличительная ода «Властителям и судиям» стоит у истоков гражданской поэзии, развитой позднее поэтами декабристами, Пушкиным, Лермонтовым. Недаром декабрист В. К. Кюхельбекер писал, что Державин «был в своей стране Органом истины свободной порочным властителям и судиям» Державин противопоставил людей чести и подвига. В одной из державинских од мы читаем проникновенные строки:

А слава тех не умирает,
Кто за Отечество умрет:
Она так вечно и сияет,
Как в море ночью лунный свет.

По убеждению Державина, цель искусства и литературы – содействовать распространению просвещения и воспитанию любви к прекрасному, исправлять порочные нравы, проповедовать истину и справедливость. Державин подчеркивает национальный характер своего творчества. На этот существенный признак державинской поэзии спустя полвека указывал В. Г. Белинский: «…мы имеем в Державине великого, гениального русского поэта, который был верным эхом жизни русского народа, верным отголоском века Екатерины II». Державин свел поэзию с заоблачных высот, приблизил ее к жизни. Его произведения насыщены множеством реальных примет времени, конкретными подробностями, в которых запечатлелись быт и нравы современной ему эпохи. Державин выражал интересы государства, родины; цари и царедворцы слышали от него порою очень горькую правду. Убедительный пример тому – ода «Властителям и судиям».

Победно-патриотические оды Гавриила Державина

В творчестве Державина нашла замечательное выражение героика его времени. Подобно Ломоносову, Державин был пылким патриотом; патриотизм, по словам Белинского, был его « господствующим чувством».

Державин стал свидетелем неслыханных дотоле успехов русского оружия: побед Румянцева во время первой турецкой войны при Лагре и Кагуле, морской победы при Чесме, взятия во время второй турецкой войны Суворовым, прославившим себя годом ранее победами при Фокшанах и Рымнике, крепости Измаил, побед Суворова в Польше, позднее –

Героическая мощь, ослепительные военные триумфы России наложили печать на все творчество Державина, подсказали ему звуки и слова, исполненные подобного же величия и силы. И в человеке превыше всего ценил он «великость» духа, величие гражданского и патриотического подвига. «Великость в человеке бог!» – восклицал он в одном из ранних своих стихотворений («Ода на великость»). И это качество проходит через всю его поэзию. Недаром Гоголь склонен был считать его «певцом

Самого восторженного и вдохновенного барда находят в Державине блестящие победы русского оружия. По поводу одной из победных од Державина – «На взятие

Измаила» – Екатерина ему заметила: «Я не знала по сие время, что труба ваша столь же громка, как и лира приятна». И в своих победных одах Державин действительно откладывает в сторону «гудок» и «лиру» – признанные орудия «русского Горация и Анакреона», как величали его современники, – и вооружается боевой «трубой». В победных одах он в значительной степени возвращается даже к столь решительно в свое время им отвергнутой поэтике «громозвучной» ломоносовской оды (ода «На взятие Измаила» начинается эпиграфом из Ломоносова). Торжественная приподнятость тона, патетика словаря и синтаксиса, грандиозность образов и метафор – таковы основные «ломоносовские» черты победных од Державина. С извержением вулкана, «с черно-багровой бурей», с концом мира – «последним днем природы» – сопоставляет поэт «победу смертных выше сил» – взятие русскими считавшейся неприступной крепости Измаил.

Подобные же образцы грандиозной батальной живописи дает Державин и в других своих победных одах. С огромным воодушевлением, широкой размашистой кистью рисует он мощные и величавые образы замечательных военных деятелей и полководцев эпохи во главе с «вождем бурь полночного народа» – великим, не ведавшим поражений Суворовым. «Кем он когда бывал побеждаем, все ты всегда везде превозмог!» – торжествующе восклицает поэт о Суворове. Длинный ряд державинских стихотворений, посвященных Суворову и упоминающих его: «На взятие Измаила», «На взятие Варшавы», «На победы в Италии», «На переход Альпийских гор», «На пребывание Суворова в Таврическом дворце», «Снегирь» и многие другие, – слагается как бы в целую блистательную поэму – грандиозный поэтический гимн беспримерной воинской славы величайшего из полководцев, того, «кто превосходней всех героев в свете был». С особенной любовью подчеркивает Державин в «князе славы» Суворове черты, роднящие его с народом: непритязательность в быту, простоту в обращении, живую связь взаимного доверия, дружбы и любви между полководцем и идущими за ним на все воинами:

«Друзья! – он говорит:

– Известно, Что россам мужество совместно,

Но нет теперь надежды вам.

Кто вере, чести друг неложно,

Умрем иль победить здесь должно».

«Умрем!» – клик вторит по горам.

В отчаянии, что «львиного сердца, крыльев орлиных нет уже с нами», Державин в стихах, вызванных смертью Суворова, горестно вопрошает:

Кто перед ратью будет, пылая,

Ездить на кляче, есть сухари,

В стуже и в зное меч закаляя,

Спать на соломе, бдеть до зари,

Тысячи воинств, стен и затворов

С горстью россиян все побеждать?

Художественно подчеркивая глубокую народность Суворова, Державин изображает его в характерном облике эпического «вихря-богатыря» русских народных сказок, при этом постоянно указывая на беспощадность и особую черту русского национального великодушия – милости к «малым сим», к слабым тростинкам.

Вообще, в своих победных одах Державин – и это замечательная их особенность – ограничивается воспеванием только великих вождей и полководцев. Вождям соответствуют их геройские рати – «русски храбрые солдаты, в свете первые бойцы», первый тост в застольной воинской песне Державина «Заздравный Орел», написанной, как он сам поясняет, «в честь Румянцева и Суворова,, поэт провозглашает за русских солдат:

Вам, русские солдаты,

Что вы неустрашимы,

За здравье ваше пьем!

Больше того, в ряде стихов Державина из-за создаваемых им колоссальных образов полководцев: Репнина, Румянцева, Суворова – как бы выступают еще более безмерно могучие очертания «твердокаменного росса» – всего русского народа. Именно народ, народный дух и народные крепость и сила спасли страну в годины наиболее тяжких исторических испытаний: во времена монгольского ига, кровавых оборонительных войн XVII века.

Вот как, например, рисует Державин свержение монгольского ига, когда русский народ «три века» лежал один, всеми оставленный и покинутый, в страшном, близком к смерти сне:

Лежал он во своей печали,

Как темная в пустыне ночь;

Враги его рукоплескали,

Друзья не мыслили помочь,

Соседи грабежом алкали,

Князья, бояре в неге спали…

Где есть народ в краях вселенны,

Кто б столько сил в себе имел…

Не «князьям и боярам», а именно «всему русскому народу», как поясняет сам Державин в примечаниях к той же оде «На взятие Измаила», из которой заимствованы только что приведенные строфы, обязана своими величественными победами и современная поэту Россия. Державин не устает славить в своих стихах «великий дух» русского народа, необоримую, тверже скалы, грудь «росса», российскую доблесть и силу, которой «нет преград»:

«Чья Россов тверже добродетель? Где больше духа высоты?» – постоянно спрашивает себя поэт и рисуемыми им живыми картинами и образами русской доблести, исконного русского героизма отвечает: ничья и нигде. Вот русские воины, зная, что «слава тех не умирает, кто за отечество умрет», со спокойной твердостью и с «сияющей душой», молча и непреодолимо движутся на неприступные твердыни Измаила:

Идут в молчании глубоком,

Во мрачной страшной тишине –

Собой пренебрегают, роком.

Зарница только в вышине

По их оружию играет;

И только их душа сияет,

Когда на бой, на смерть идет.

Уж блещут молнии крылами,

Уж осыпаются громами,

Они молчат, – идут вперед.

Вот они же, ведомые Суворовым, победоносно переваливают через Альпийские льды и снега, через непроходимые горные потоки и крутые теснины, заполненные притаившимся смертоносным врагом: «Но Россу где и что преграда?».

Победы России – грозное предупреждение ее недругам. В стихах, посвященных победам 1807 года атамана донских казаков Платова и характерно озаглавленных «Атаману и войску Донскому», Державин, с законной национальной гордостью оглядываясь на славное прошлое русской земли, вопрошает:

Был враг Чипчак – и где Чипчаки?

Был недруг лях – и где те ляхи?

Был сей, был тот: их нет, а Русь.

Всяк знай мотай себе на ус

Последняя строка явно адресована Наполеону, неизбежное поражение которого, если он отважится вторгнуться в Россию, Державин проницательно предсказал еще за несколько лет до войны 1812 года. Уже в старческих своих стихах, посвященных Отечественной войне 1812 года, «Гимне лироэпическом на прогнание французов из Отечества», слабеющей рукою набрасывает Державин замечательную характеристику «доблественого» русского народа:

О Россодобльственный народ,

Великий, сильный, славой звучный,

Изящностью своих доброт!

По мышцам ты неутомимый,

По духу ты непобедимый,

По сердцу прост, по чувству добр,

Ты в счастья тих, в несчастьи бодр…

Еще Ломоносов в своих одах, как мы знаем, проводит резкую грань между войнами хищническими, вызванными стремлением к захвату чужих областей, к порабощению других народов, и войнами законными, оборонительными, являющимися «щитом», т. е. защитой своей страны. Историческую миссию России он видит в том, чтобы нести народам мир – «тишину». Эта же ломоносовская нота настойчиво звучит и у Державина: в оде «На переход Альпийских гор» поэт, обращаясь к народам Европы, проникновенно восклицает: «Воюет Росс за обще благо, за свой, за ваш, за всех покой». Конкретно-политическая наполненность этого и подобных лозунгов и деклараций определена и ограничена условиями исторической действительности, классовой природой поэта, но Державин, как Ломоносов, сумел почувствовать и сформулировать здесь то, что составляет нашу существеннейшую национальную черту: бескорыстие и героическое великодушие нашего народа, не стремящегося к захватам и завоеваниям, но умеющего грудью стать на защиту родины.

На победы в Италии (Державин)

← Веер На победы в Италии
автор Гавриил Романович Державин (1743—1816)
На переход Альпийских гор →
См. Стихотворения 1799 . Дата создания: 1799. Источник: Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. — СПб.: Изд. Имп. Академии наук, 1865. — Т. 2. Стихотворения. Часть II. — С. 270—277.

1. ‎ Ударь во сребряный, священный,
Далеко-звонкий, Валка! щит:
Да гром твой, эхом повторенный,
В жилище бардов восшумит. —
Встают. — Сто арф звучат струнами;
Пред ними сто дубов горят [1] ;
От чаши круговой зарями
Седые чела в тме блестят.

2. ‎ Но кто там, белых волн туманом
Покрыт по персям, по плечам,
В стальном доспехе светит рдяном,
Подобно синя моря льдам?
Кто, на копье склонясь главою,
Событье слушает времен? —
Не тот ли, древле что войною
Потряс парижских твердость стен [2] ?

3. ‎ Так; он пленяется певцами,
Поющими его дела,
Смотря, как блещет битв лучами
Сквозь тму времен его хвала.
Так, он! — Се Рюрик торжествует
В Валкале звук своих побед [3]
И перстом долу показует
На Росса, что по нем идет.

4. ‎ «Се мой», гласит он, «воевода,
Воспитанный в огнях, во льдах [4] ,
Вождь бурь полночного народа,
Девятый вал в морских волнах [5] ,
Звезда, прешедша мира тропы [6] , —
Которой след огня черты, —
Меч Павлов, щит царей Европы,
Князь славы [7] !» — Се, Суворов, ты!

5. ‎ Се ты, веков явленье чуда !
Сбылось пророчество [8] , сбылось!
Луч, воссиявший из-под спуда,
Герой мой вновь свой лавр вознес!
Уже вступил он в славны следы,
Что древний витязь проложил;
Уж водит за собой победы
И лики сладкогласных лир.

  1. Ударь —— сто дубов горят. — «Древние северные народы, или Варяго-Руссы возвещали войну и сбирались на оную по ударению в щит. А Валками назывались у них военные девы или музы» (Об. Д.). Из 1-го примечания уже видно, что имя Валки есть сокращение названия Валкирий (последние были действительно воинские девы, но значения муз не имели). Имя Валки Державин заимствовал у Екатерины II, которая гораздо прежде его, именно в Историческом представлении из жизни Рюрика, пьесе, изданной в 1786 году, заставляет говорить Гостомысла (действ. I, явл. I): «Вы, Валки! девы, окружающие престол Перуна и помощницы Одина, призываю вас поимянно» и проч. — «Барды северных народов — поэты, которые песнями своими возбуждали их на брань» (Об. Д.). У древних северных народов были скальды, а не барды, которые принадлежали кельтийскому племени. «У северных народов было обыкновение торжествовать их победы под звуком арф при зажженных дубах, где и пили они круговую чашу» (Об. Д.). Ср. примеч. 1.
  2. Потряс парижских твердость стен? — Мнимое историческое основание этого стиха указано самим Державиным (см. примечание 1). В упомянутом уже нами драматическом сочинении императрицы Екатерины находится следующее место (действ. II, явл. VI). Отец Рюрика, Людбрат, встречает на морском берегу Швеции сыновей своих, «возвращающихся со славою из походов в полуденных краях Европы», и говорит им: «Расскажите мне хотя короткими словами поход ваш во Францию». — Рюрик: «Сперва завоевали мы города Нант и Бурдо, потом на реке Секване пришли к Парижу; наезды посылали на Лимузен; отряды наши овладели городами Тур и Орлеаном, и в полон взяли Людвига, аббата монастыря св. Дионисия, родственника королевского, который противу нас выезжал вооруженною рукою». В западных летописных известиях о походах Норманнов во Францию действительно встречается имя Рюрика ( «Rorih, natione Nordmannus». Chronicon Nortmannorum etc. Dr Fr. C. H. Kruse, Dorpat 1851), но нет никакого основания думать, чтоб это был наш варяго-русский князь.
  3. В Валкале звук своих побед. — «По древнему варяго-русскому баснословию, герои их по смерти своей торжествовали победы свои в Валгалле, то есть в раю» (Об. Д.). Мы удержали в стихе форму, какую поэт давал этому названию.
  4. Воспитанный в огнях, во льдах. — Суворов приучал себя измлада к холоду и жару, ходя в самые знойные дни с открытою головою и окачиваясь всякое утро и вечер холодной водой со льдом, спал же он на сене (Об. Д.).
  5. Девятый вал в морских волнах. — «Известно мореходцам, что девятый вал — самый крепчайший, которого не могут выдержать худые корабли». Любопытно это, впрочем не оправдывающееся на деле, поверье народное о силе девятого вала: «Девятый вал роковой» (В. Даля Пословицы русск. народа, М. 1862, стр. 607). Тут выражается мифическое понятие о важности числа девять, весьма распространенное между самыми разноплеменными народами. Болтин, замечая, что у Русских некогда был употребителен счет два девять, три девять, говорит, что и Китайцы придают особенное значение числу девять (Примечания на Историю Леклерка, ч. II, стр. 395).
    Остолопов (Ключ к с. Д., стр. 85) в примечаниях к настоящей оде говорит: «В сем-то сочинении находится известный стих: Девятый вал в морских волнах, которым и сам Державин всегда восхищался, как совершенно оригинальным». Ср. Мореходец, под 1802 г.
  6. Звезда, прешедша мира тропы — «Комета, прешедшая тропики или пути солнечные, т. е. Суворов с оружием многие прошел страны» (Об. Д.).
  7. Князь славы . — «До сей оды граф Суворов еще князем не был, но после перехода Альпийских гор пожалован в сие достоинство» (Об. Д.). Последнее сведение не совсем точно: княжество с титулом Италийского было дано Суворову императором Павлом 9 августа 1799 г. по случаю взятия Мантуи (Милютин, т. II, стр. 405). См. также примечания к следующей оде.
  8. Сбылось пророчество — высказанное в оде На возвращение графа Зубова из Персии словами: «Еще горит его звезда» (см. выше стр. 36). Стих: «Луч, воссиявший из-под спуда.» относится к возвращению Суворова из ссылки.

Приложение

Получив от Державина оттиск настоящей оды, Н. А. Львов отвечал ему и прозой и стихами, — смесью, которая тогда, и еще долго после того, была в моде. Этот ответ, так же как и самый оттиск, вызвавший его, отыскался в бумагах Львова и приводится нами здесь. Подшучивая над Державиным за его «норвежское богословие», он поражает и самого себя: за несколько лет перед тем (1793) была напечатана заимствованная им из Маллета «Песнь Гаральда Храброго».

Письмо Н. А. Львова К Г. Р. Державину

Во первых благодарю тебя, мой добрый друг, за песенку, которую ты спел русскому Полкану [1] ; в ней полюбилась мне твоя мистика:

И девятый вал в морских волнах
И вождь воспитанный во льдах,
Затем, что наше дивно чудо,
Как выйдет из-под спуда,
Ушатами и шайкой льет
На свой огонь в Крещенье лед.

Вот беда только для меня твое норвежское богословие: не вижу я никакой причины к воскресению замерзших и нелепых богов Северного Океана.

Нелепые их рожи
На чучелу похожи;
Чухонский звук имян
В стихах так отвечает,
Как пьяный плошкой ударяет
В пивной пустой дощан.

Я право боюсь, друг мой, чтобы не сказали в парнасском сословии, куда ты украдкою из сената частенько ездил, что

В Петрополе явился
Парнасский еретик,
Который подрядился
Богов нелепых лик
Стихами воскресить своими
И те места наполнить ими,
Где были Аполлон, Орфей,
Фемида, Марс, Гермес, Морфей.
Как он бывало пел,
Так Грации плясали —
И Грации теперь в печали.
Он шайку Маймистов привел;
Под песни их хрипучи, жалки,
Под заунывный жалкий вой
Не Муз сопляшет строй, —
Кувыркаются Валки.
Бывало храбрых рай он раем называл,
Теперь он в рай нейдет, пусти его в Валкал.

Сохрани Господи, как первую букву новаго твоего рая нечисто выпишет переписчик: то типографщик с печатным пашпортом тотчас отправит первого нашего героя, вместо награждения за храбрые дела, в ссылку на Байкал. Побереги, братец, Христа ради,

И храбрые души
И нежные уши;
Я слова б не сказал,
Когда, сошедши с трона,
Эрот бы Лелю место дал
Иль Ладе строгая Юнона,
Затем, что били им челом
И доблесть пели наши деды,
А что нам нужды, чьим умом
Юродствовали Ланги [2] , Шведы.

Глаза у меня так болят, что я не только сам писать, но и поправить писанного не могу: с утра до вечера учу мужиков из пыли строить палаты [3] ; а пыль и солнце весьма дурные окулисты. Что продиктовал, того у меня не осталось, а потому для справки прошу прислать мне копию, которую ямщик списать не позволяет.

P. S. Я не токмо не получал от тебя 500 экземпляров Росы [4] ; но ниже 5-и не отдавал Глазунову, с которым я не имел никакого дела; для удостоверения сего пошли ты сам спросить сих экземпляров от имени моего и сообщи, пожалуйста, ответ его. Глазунову давал книги Петр Лукич [5] , так не ему ли ты отдал? сему верь.

Комментарий Я. Грота

Написано по получении первых известий об успехах Суворова в Италии: после перехода через Адду он 18 /29 апреля торжественно вступил в Милан, а ода эта была готова уже 12 мая, как видно из рукописи с следующею отметкой: «Сия ода для напечатания от спб. ценсуры одобрена. 1799 года маия 12 дня. Михаил Туманский». Сохранился и оттиск тогдашнего отдельного издания оды с надписью поэта: «Другу моему Н. А. Львову». Вслед за тем ода эта была перепечатана в июньской книжке Новостей Голубкова (стр. 24), которые начали появляться в мае месяце того же года. В отдельном издании под стихами выставлено: Державин, но в журнале никакой подписи нет. Заглавие в Новостях такое: Ода на победы над Французами в Италии, одержанные фельдмаршалом графом Суворовым Рымникским 1799 года [6] . В изд. 1808 г. см. ч. II, XXVI. Сверх того эта ода почти вся перепечатана в статье П. А. Плетнева: Финляндия в русской поэзии в нашем Альманахе в память двухсотлетнего юбилея Александровского университета, Гельсингфорс, 1842 (стр. 174).

Как в первом отдельном издании оды, так и в Новостях помещено при ней следующее примечание: «Ода сия основана на древнем северных народов баснословии. Валка — небесная дева. Барды — певцы богов и героев. Валкал — рай храбрых. По истории известно, что Рюрик завоевал Нант, Бурдо, Тур, Лимузен, Орлеан и по Сене был под Парижем». Для поверки этого см. частные примечания к оде.

В I Томе было уже показано, что Державин в 1790-х годах познакомился с Оссианом и с скандинавской поэзией: влияние их обозначилось в одах На взятие Измаила и Варшавы, На кончину Ольги Павловны и особенно в Водопаде (см. там стр. 341, 636, 654 и 457). В настоящем стихотворении мы опять встречаемся с образами и именами, заимствованными из этих двух источников. Исполинские подвиги Суворова, так же как и величавая тень Потемкина, сами по себе вызывали такое обращение к миру древней северной поэзии; к тому присоединялось, может быть, еще и то выставляемое г. Галаховым (Ист. р. лит., т. I, стр. 520) обстоятельство, что Суворов любил читать Оссиана в посвященном ему переводе Кострова (Спб. 1792). Так как впрочем ни та, ни другая область северной поэзии не была для Державина предметом специального изучения, то нельзя удивляться, если в его заимствованиях оттуда оказывается некоторая неточность или смешение образов и сказаний. Между тем мы можем отчасти проследить самые источники, из которых он почерпал свои сведения по этой части. С одной стороны, его наставником в германской мифологии издавна был Клопшток, у которого встречаются и священные дубы и барды и Валгалла (оды: Wingolf; Herrmann und Thusnelde; die Barden ); с другой стороны, у него были в руках Введение в историю датскую, Маллета (Спб. 1785, см. наш Том I, стр. 655) и Оссиан в переводе Кострова. В первой из этих книг (ч. I, стр. 74) он мог наприм. прочесть следующее: «Кроме сих двенадцати богинь находятся еще другие девицы в Валгалле, или раю героев: они должны им служить и называются Валкириями, и Один (бог войны) их также употребляет и к тому, чтобы избирать в сражениях тех, которые должны быть убиты, и дабы обратить победу на ту сторону, на которую ему за благо покажется. Двор богов обыкновенно бывает под великим дубом, и там-то они чинят правосудие». Далее: «Те токмо, коих кровь пролита была в сражениях, могли надеяться получить те удовольствия, какие им Один приготовлял в его дворце Валгалле» (стр. 87). — Щиты «у отличенных воинов были . иногда . обложенные листоватым золотом или серебром» . Они иногда употреблялись «для устрашения неприятеля, ударяя по оным» (стр. 179).

В «Предисловии» к переводу Оссиана сказано между прочим: «Когда государь приуготовлялся к войне, то бард приходил в полночь в пиршественную залу; он возглашал песнь военную и трикратно призывал тени древних своих героев, чтоб они взирали на подвиги своих потомков; наконец, повесив царский щит на дерево, ударял в него повременно острием копия, продолжая песнь военную . «Возвысить или повесить на древо щит значило обыкновенно то же, что начать войну» (стр. XXIX). У древних Шотландцев при всяких торжествах горел превеликий дубовый столп, называемый от них столпом пиршества» (XXXVII). Ниже увидим, что и сочинения Екатерины II служили Державину источником понятий о норманском мире.

Значение рисунков: «1) Древний бард посреди пылающего леса сопровождает на лире пение другого барда, воспевающего военные подвиги героя, осененного лавром, на копье свое опершегося, внимающего гласу их. 2) Феникс, из пепла своего возродившийся, и по уничтожении своем бессмертным остается» (рукоп.).

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: