Мое отношение к лирике Пастернака

Он награжден каким-то вечным детством,

Той щедростью и зоркостью светил,
И вся почва была его наследство,

А он ее со всеми, разделил.

Когда-то Марина Цветаева в пылу полемики воскликнула: «Где человек до конца понявший Пастернака?». И сама же пояснила: «Пастернак — это «тайнопись», «шифр». Разве это не предупредительный сигнал для таких, как я, для тех, кто отправляется странствовать по морю, название которого «Лирика Бориса Пастернака».

Творческий путь Пастернака сложен и тернист. Его поэзия вызывала разноречивые оценки. Но его глубокое проникновение в тайны человеческой души, природы, Вселенной, а также свежий, взволнованный стих постоянно поражали и поражают ценителей поэтического

Мы знаем, что крупные русские поэты двадцатого века формировались в сложных и противоречивых связях с различными литературными течениями. А. Блок начинал как символист, В. Маяковский — как футурист, А. Ахматова — как акмеист. Борис Пастернак как поэт пересекался сразу с двумя течениями: с символизмом и футуризмом, с Блоком и Маяковским. Влияние литературных направлений освежило язык его поэзии.

Что же позволило Борису Пастернаку выделиться среди современников? Развитию таланта способствовало то, что будущий поэт рос в благоприятной атмосфере: его отец — академик живописи, мать — известная пианистка. Он учился за рубежом, изучал философию, увлекался историей, литературой, музыкой. Поэтому-то и нравится мне его творчество, изяществом и музыкальностью стиха.

Поэзия Пастернака призывает вслушаться, всмотреться в мир, но не вторгаться в него, чтобы не нарушить гармонию природы. Ранняя лирика Пастернака — это преклонение перед природой:

Февраль. Достать чернил и плакать!

Писать о феврале навзрыд,

Пока грохочущая слякоть

Весною черную горит.

Слезы восторга и трепет души — постоянные спутники его общения с природой. Борис Пастернак провозглашает: природа — огромный активный организм, в котором есть суть человеческая, любовь и язык. Об этом он говорит и в стихотворении «Весна» и во многих стихах из сборника «Сестра моя — жизнь».

У капель — тяжесть запонок,

И сад слепит, как плес,

Милъоном синих слез.

В этом стихотворении поэт говорит о саде, по которому пробегают первые лучи солнца, и он, «обрызганный, закапанный» прошедшим ночью дождем (кстати, дождик — любимейшее явление природы Пастернака), загорается, «слепит» невольного наблюдателя.

Говоря о лирике Пастернака, следует отметить, что поэт не мог да и не хотел «замыкаться» только на теме природы. Две революции (1905 и 1917 гг.), три войны (первая мировая, гражданская и вторая мировая), годы сталинщины, хрущевской оттепели — вот что вместилось в рамки одной жизни. Первой русской революции посвящены поэмы «Девятьсот пятый год», «Лейтенант Шмидт».

В его лирику ворвалась тревога, истребляющая человеческие жизни гражданская махаловка болью пронизывает его стихи:

А в наши дни и воздух пахнет смертью:

Открыть окно что жилы отворить.

Об этом говорит он в 1918 году в стихотворении «Разрыв». Мне дороги произведения Бориса Пастернака, в которых раскрывается его творческая личность. Это стихи «Тишина», «Ночь». В них звучит любовь к жизни, он внушает нам свою любовь к бытию, хотя все отчетливее и глубже осознает, что они от него уходят. Столь же сильна его любовь к творчеству: «Цель творчества — самоотдача» («Быть знаменитым некрасиво. «), к женщине («Ева», «Женщины в детстве»). Все, чем Пастернак так дорожил всю жизнь, сохранено и передано в его последних стихах:

Природа, мир, тайник вселенной,

Я службу долгую твою,

Объятый дрожью сокровенной

В слезах от счастья отстою.

В стихах последних лет явственно чувствуются ноты глубокого драматизма. Свое место в жизни он называет «бедственным» («Тени вечера волоса тоньше. «). Он просит смягчить ему «горечь рокового часа»:

Прощай, размах крыла расправленный,

Полета вольного упорство.

Особенно подкупают меня стихи, написанные опальным поэтом. Горечь обиды, боль души вылились в них:

Я пропал, кок зверюга в загоне.

Где-то люди, свобода, свет,

А за мною шум погони,

Мне наружу ходу нет. .

Что же сделал я за пакость,

Я убийца и злодей?

Я весь мир заставил плакать

Над красой земли моей.

(«Нобелевская премия», 1959)

В последних строках этого стихотворения звучит надежда на пришествие новой эры — милосердия и справедливости. К сожалению, Борис Пастернак мог об этом, как и мы сегодня, только мечтать.

Верю я, придет пора —

Силу подлости и злобы

Одолеет дух добра.

Трудно читать Пастернака, сложен рисунок творческого пути его, но его вклад в нашу поэзию весьма значителен. Его долгое пора от нас прятали. Теперь мы знаем почему. Поэтому с каждым новым прочтением его стихов мы будем любить его больше и больше.

Розалия Кауфман, мать Пастернака

Розалия Исидоровна Кауфман (1868–1939),
мать Бориса Пастернака

Розалия родилась и выросла в Одессе, в богатой семье Исидора и Берты Кауфман, которая была монополистом по продаже зельтерской воды на юге России. Отец Розы, талантливый, предприимчивый человек, инженер-самоучка, изобрел способ изготовления этого газированного напитка и основал его производство. На его фирменном бланке было указано, что Исидор Кауфман является заведующим механических мастерских искусственных минеральных вод. Берта Кауфман была заботливой матерью и вместе с мужем стремилась вывести своих детей «в люди».

Исидор считал, что самым надёжным вложением капитала является образование детей. Весь свой отцовский пыл, все свои несбывшиеся мечты он направил на развитие музыкального таланта первого ребёнка — дочери Розалии, решив сделать из неё вундеркинда. Кроме неё в семье росли ещё двое младших детей: сын Осип и дочь Клара.

Роза великолепно играла на рояле. Уже в десятилетнем возрасте она стала выступать с концертами по городам России и Восточной Европы. Её сопровождал папа Исидор Кауфман.

О виртуозной игре юной пианистки в газетах писали хвалебные рецензии. Сам Антон Рубинштейн, известный российский композитор, пригласил 14-летнюю Розалию в Петербург и присутствовал на репетиции её концерта. Позже Борис Пастернак так рассказывал об этом: «Когда она окончила, он поднял девочку над оркестром на руки и, расцеловав, обратился к залу со словами: «Вот как это надо играть»».

По рекомендации Рубинштейна талантливая пианистка отправилась учиться в Вену, к композитору Теодору Лешетицкому. Все годы жизни в австрийской столице были посвящены самозабвенному служению музыке. Лешетицкий уверенно вёл 18-летнюю ученицу к триумфу, после которого о ней должна узнать вся музыкальная Европа. Он даже составил маршрут ближайшего европейского турне молодой пианистки: Германия, Франция, Бельгия.

Но тут случилось несчастье: Розалию Кауфман постигла страшная болезнь. Сказались нечеловеческие перегрузки ещё не окрепшего организма. Речь шла о её жизни и смерти. Вместо блистательного турне Роза отправилась к родителям в Одессу, где, окруженная заботами родных, сумела победить серьёзную болезнь. После выздоровления девушка стала преподавать игру на фортепиано в Одесской консерватории.

В 1885 году на одной из вечеринок одесской «золотой молодежи» Розалия познакомилась с начинающим художником Леонидом Осиповичем Пастернаком. К моменту знакомства она была уже известным музыкантом и педагогом, с обеспеченным будущим, профессором Одесского отделения Императорского русского музыкального общества, одной из самых популярных концертирующих пианисток России. Среди её друзей были Рахманинов, Скрябин, Шаляпин…

Леонид Пастернак на тот момент был талантливый, но никому не известный художник, зарабатывающий на жизнь лишь частными уроками рисования. Удивительным образом после знакомства с Розалией Леониду Осиповичу стала улыбаться фортуна. В 1889 году ему удалось преподнести в дар П. М. Третьякову рисунок «Еврейка с чулком». И в этом же году известный меценат приобрел его картину «Вести с Родины», имевшую большой успех на Передвижной выставке в Петербурге.

14 февраля 1889 года в Москве Розалия и Леонид Пастернак сыграли свадьбу и вскоре переехали в Москву навсегда.

Свою карьеру музыканта Розалия с радостью принесла в жертву семье. 10 февраля 1890 года родился первенец–мальчик. Ему дали имя Борис. Розалия Исидоровна полностью, самозабвенно, страстно, как когда-то в музыку, погрузилась в материнство. Правда, с музыкой она не расставалась никогда, но она перестала быть главным в её жизни; главным для Розалии стала семья и маленький Боря.

Семья, как единое целое, создалась с рождением Бориса. Все надежды матери были связаны, так же, как когда-то надежды её отца, Исидора Кауфмана, с первенцем. Мальчик был окружен вниманием, от него ждали успехов. Впоследствии Пастернак написал строки об отношении всякой матери к своему первенцу, как примечание к словам Богородицы: «»И возрадовался дух мой о Бозе Спасе моем. Яко воззри на смирение рабы Своея, се бо отныне ублажат Мя вси роди». Это она говорит о своем младенце, он возвеличит её (“Яко сотвори мне величие сильный”), он — её слава. Так может сказать каждая женщина. Её бог в ребенке. Матерям великих людей должно быть знакомо это ощущение. Но все решительно матери — матери великих людей, и не их вина, что жизнь потом обманывает их» («Доктор Живаго»).

В 1893 году в семье Розалия родила второго сына — Александра.

Дом Пастернаков к этому времени стал одним из культурных центров Москвы; он был популярен своими музыкальными и рисовальными вечерами. Знакомство Розалии Кауфман с выдающимися деятелями искусства стало ключевым моментом в карьере её мужа, художника-портретиста. Многие известные люди России с удовольствием принимали приглашения супругов Пастернак принять участие в тематических вечерах. Розалия вдохновенно играла на фортепиано, в это время Леонид Осипович делал наброски портретов знаменитостей, слушавших игру его жены. Благодаря серии портретов выдающихся людей — Рахманинова, Скрябина, Толстого, Горького, Кропоткина, Мечникова — авторитет Пастернака как портретиста вырос среди художников.

К этому способу — написанию портретов знаменитых людей (когда они сами об этом не знают) Леонид Осипович прибег позже, живя в Германии. После эмиграции ему пришлось заново завоевывать имя, и немало в этом помогла ему жена. Так, благодаря её славе талантливой пианистки Альберт Эйнштейн согласился сыграть под её аккомпанемент в Советском посольстве. Во время концерта Леонид Осипович, находившийся в зале, запечатлел этот момент на бумаге. Так возник знаменитый рисунок Л. О. Пастернака, изображающий играющего на скрипке Эйнштейна.

Возвращаясь к Гениальной Матери Пастернака, обратимся к мемуарам её младшего сына Александра. Вот как он описывал свою мать: «Человек добрейшей души, все свои силы и весь свой темперамент отдала она тому, чтобы сложный и противоречивый механизм семьи и профессии художника шёл полным ходом, без толчков и ухабов, нигде ни разу не сходя с рельсов; она создавала отцу возможность никогда самому не участвовать в движении этого механизма, и — когда всё было ею уже сделано, когда всему было дано направление и механизму дан надлежащий ход, когда мог быть разрешён ей отдых — тогда она внезапно превращалась из машиниста в совсем иную маму, — маму звуков, чудесную пианистку. ». «Установив такой путь своей жизни, она отдалась ему всей своей артистической душой. И с инстинктом лучшего выполнения, с каким пчела. лепит идеально-геометрическую форму ячеек сотов, лепила мать нужную форму семьи, и своего дома, и своей музыки. А мы, не зная фактически ничего о музыке, свыкались в эти годы с сутью музыки».

В 1895 году, впервые после шестилетнего перерыва, Розалия Исидоровна снова вышла на сцену. 2 октября 1895 года «Московские ведомости» сообщали о ней, что в фортепианной партии квинтета Шумана «выступит молодая очень талантливая пианистка, г-жа Розалия Исидоровна Пастернак (супруга известного живописца)». Пресса приветствовала её выступления. Но произошел случай, который предрешил дальнейшую артистическую судьбу. Однажды, в разгар одного из концертов Розалии Исидоровне сообщили из дома, что её дети — Боря и Шура внезапно заболели и находятся в сильном жару. Закончив своё выступление, и не дожидаясь окончания концерта, она помчалась домой и, молясь о выздоровлении детей, твёрдо решила оставить сцену. Вскоре дети поправились. А их мать, верная своей клятве, последующие десять лет с концертами не выступала. Таким образом, Розалия Исидоровна сделала свой жизненный выбор в пользу детей.

Но, оставив сцену, Розалия Исидоровна отказалась не от своего музыкального призвания, а от внешнего блеска, предполагающего успех и славу. В доме царила прежняя атмосфера. Отец, уже знаменитый художник, в 1894 году стал профессором Училища живописи и зодчества. Мать продолжала давать уроки музыки и устраивала музыкальные вечера, поражая всех своей великолепной профессиональной формой.

23 ноября 1894 года к Пастернакам приехал Л. Н. Толстой послушать необыкновенную игру знаменитой пианистки. Вот как описывает этот вечер Борис Пастернак: «Я проснулся от сладкой щемящей муки, в такой мере ранее не испытанной. Я закричал и заплакал от тоски и страха. Но музыка заглушала мои слёзы, и только когда разбудившую часть трио доиграли до конца, меня услышали». Мать вынесла Бориса из детской в гостиную, и здесь он увидел Льва Николаевича Толстого. «Эта ночь межевою вехой пролегла между беспамятством младенчества и моим дальнейшим детством». Впоследствии поэт сказал о Л. Н. Толстом: «Его образ прошел через всю мою жизнь».

Через некоторое время в семье родились ещё две девочки: Жозефина в 1900 и Лидия в 1902 году. Дети подрастали, но Розалия Исидоровна никогда не отступала от своего материнского долга. Несмотря на то, что в доме жили няня и прислуга, Розалия Исидоровна приучала детей к порядку и аккуратности: убирать за собой, заправлять постели, мыться ежедневно с ног до головы водой комнатной температуры. И делали они всё это охотно и с радостью. С большим вниманием мать относилась к воспитанию и обучению старшего сына, сама начала учить его грамоте. Отец Пастернака, находившийся по делам в Петербурге и получивший первое письмо от Бори, в восторге писал: «Впервые читал «письмо сына» — этого описать невозможно!»

Мама водила сына в Консерваторию на симфонические концерты, устраиваемые для детей. Они вместе посещали музеи, совершали прогулки по городскому саду. Это был мир искусства, её родной мир, естественным образом вошедший в будни детей семьи Пастернак.

С ранних лет Боря был окружён самыми известными композиторами России, посещавшими дом Пастернаков. Он был так увлечен музыкальным искусством матери, которым восторгались все гости, что решил пойти по её стопам и стать пианистом. Его игру благословил композитор А. Н. Скрябин. Одновременно с учебой в гимназии Пастернак прошел шестилетний курс композиторского факультета Консерватории, однако в 1908 году оставил музыку ради философии. Он посчитал невозможным посвятить себя музыке, так как не обладал абсолютным слухом.

В 1908 году Пастернак закончил гимназию с золотой медалью и поступил на юридический факультет Московского университета, а через полгода перевёлся на историко-филологический факультет. В эти же годы появились его первые стихи, ещё довольно слабые. Розалия Исидоровна не придала значение поэтическим опытам сына. Её больше волновало его будущее и то, чем Борис будет зарабатывать на жизнь.

Весной 1912 года на скопленные матерью деньги он поехал изучать философию в Германию, в Марбургский университет. Там Пастернаку прочили будущее видного ученого, однако он отказался от карьеры философа, так же как ранее — от карьеры композитора. «Прощай философия, молодость, Германия» («Охранная грамота»). Пастернак решил стать поэтом. В апреле 1913 года были впервые опубликованы его стихи.

О своей матери Борис Пастернак писал так: «Она — воплощение скромности, в ней не следа вундеркиндства; всё отдала мужу, детям, нам»; «Мама была великолепной пианисткой; именно воспоминания о ней, о её игре, о её обращении с музыкой, о месте, которое она ей так просто отводила в обиходе, дало мне в руки мерило, которое не выдержали все мои последующие наблюдения».

А вот что мы читаем о родителях Пастернака в воспоминаниях русской актрисы Софьи Гиацинтовой: «Художник Леонид Осипович — высокий, красивый, с пышной шевелюрой и чудесной улыбкой, одетый в классическую художническую черную куртку с белым бантом на шее; говорил много, шумно, темпераментно». Далее о Розалии Исидоровне: «Врожденный артистизм придавал ей нечто привлекательно-беспокойное. Может, это талант, не находя выхода, бился в ней».

Преданная жена и самоотверженная мать, Розалия всегда вызывала у своего мужа и детей чувство восхищения, к которому постоянно примешивалось чувство вины. Но выбор, сделанный когда-то ею, был продиктован материнской любовью, а значит, был единственно верным.

Только один раз, в 1907 году Розалия сделала новую попытку вернуться на профессиональную сцену. Она была страстной натурой и выкладывалась на концертах до изнеможения, а силы были уже не те, у неё заболело сердце. Теперь со сценой (но не с музыкой) она рассталась навсегда. Быть может, кому-то покажется, что Розалия Исидоровна не реализовалась как музыкант и как личность. А если бы реализовалась? Хватило ли бы тогда у неё сил помочь мужу добиться признания как художнику, раскрыть таланты своих детей, стать опорой семьи?

Все дети Розалии Исидоровны добились больших успехов в жизни и стали известными людьми.

1) Борис Пастернак (1890–1960) — русский писатель, один из крупнейших поэтов XX века, лауреат Нобелевской премии по литературе (1958 г.).

2) Александр Пастернак (1892–1982) — инженер, архитектор. Он был знаком со многими интересными людьми, учился вместе с Владимиром Маяковским, дружил с семьей Збарских. Автор впервые вышедших в Мюнхене в 1983 году Воспоминаний о своей матери и отце Л. О. Пастернаке.

3) Жозефина Пастернак (1900–1993) — эмигрировала вместе с родителями в Германию, в 1924 году поступила на философский факультет Берлинского университета, вышла замуж за своего кузена Федора Карловича Пастернака, одного из директоров Баварского банка, и переехала к нему в Мюнхен. В 1929 году закончила местный университет со степенью доктора философии. Она родила двоих детей, сына и дочь. В 1938 году в Берлине издала сборник своих стихов «Координаты» под псевдонимом Анна Ней, посвящённый своим родителям. Второй сборник стихов Жозефины Пастернак «Памяти Педро» вышел в Париже в 1981 году.

4) Лидия Пастернак (1902–1989) — окончила биохимический факультет Берлинского университета, работала в Мюнхенском институте психиатрии, затем в институте Кайзера Вильгельма в Берлине, где познакомилась с английским врачом Элиотом Слейтером, её будущим мужем. В 1935 году они переехали на его родину, в Англию. А через три года к ним переехали родители и старшая сестра с семьей. У Лидии родилось два сына и две дочери. Л. Пастернак-Слейтер была талантливым менеджером; именно она от имени брата Бориса вела переговоры с английским издательством, которое выпустило в свет «Доктора Живаго». Лидия также писала прекрасные стихи и была талантливым переводчиком. Многие годы жизни сёстры Бориса Пастернака посвятили сохранению и популяризации творческого наследия отца и брата.

ПАСТЕРНАК, БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ

ПАСТЕРНАК, БОРИС ЛЕОНИДОВИЧ (1890–1960), советский поэт, прозаик, переводчик. Родился 10 февраля 1890 в Москве.

Его мать была пианисткой, отец – художник. Дух творчества постоянно жил в квартире Пастернаков. Здесь часто устраивались домашние концерты. «Больше всего на свете я любил музыку, больше всех в ней – Скрябина», – вспоминал Пастернак впоследствии. Ему прочили карьеру музыканта. Еще в пору учебы в гимназии он прошел 6-летний курс композиторского факультета консерватории, но в 1908 оставил музыку: у него не было абсолютного музыкального слуха.

Поступил на философское отделение историко-филологического факультета Московского университета. Весной 1912 он поехал продолжать учебу в немецкий город Марбург. Глава марбургской школы философов-неокантианцев Герман Коген предложил Пастернаку остаться в Германии для получения докторской степени (см. также НЕОКАНТИАНСТВО). Однако и этому не суждено было осуществиться. Молодой человек влюбился в бывшую свою ученицу Иду Высоцкую, заехавшую вместе с сестрой в Марбург, чтобы навестить Пастернака. Он начал писать стихи.

Они приходили и раньше, но лишь теперь их стихия нахлынула на него. Позже в автобиографической повести Охранная грамота (1930) поэт попытался обосновать свой выбор, а заодно дать определение этой овладевшей им стихии: «Мы перестаем узнавать действительность. Она предстает в какой-то новой категории. Категория эта кажется нам ее собственным, а не нашим состоянием. Помимо этого состояния все на свете названо. Не названо и ново только оно. Мы пробуем его назвать. Получается искусство».

По возвращении в Москву он входит в литературные круги. В альманахе «Лирика» впервые печатаются несколько не переиздававшихся им впоследствии стихотворений. Вместе с Н.Асеевым и С.Бобровым он организовывает группу новых или «умеренных» футуристов – «Центрифуга».

В 1914 вышла первая книга стихов Близнец в тучах. Многие стихотворения этой, а также следующей (Поверх барьеров, 1917) книг он впоследствии значительно переработал, другие никогда не переиздавал.

В том же 1914 он познакомился с Владимиром Маяковским, которому суждено было сыграть огромную роль в судьбе и творчестве Пастернака: «Искусство называлось трагедией, – писал он в Охранной грамоте. – Трагедия называлась Владимир Маяковский. Заглавье скрывало гениально простое открытие, что поэт не автор, но – предмет лирики, от первого лица обращающейся к миру».

Марина Цветаева, посвятившая Пастернаку и Маяковскому статью Эпос и лирика современной России (1933), определяла разницу их поэтик строчкой из Тютчева: «Все во мне и я во всем». Если Владимир Маяковский, писала она, – это «я во всем», то Борис Пастернак, безусловно – «все во мне».

Действительное «лица необщее выраженье» было обретено в третьей по счету книге Пастернака Сестра моя – жизнь (1922). Именно с нее он повел отсчет своему поэтическому творчеству. Книга включила стихи и циклы 1917.

Это – круто налившийся свист, neЭто – щёлканье сдавленных льдинок, neЭто – ночь, леденящая лист, neЭто – двух соловьёв поединок.

Явления природы наделены в творчестве Пастернака не свойственными им качествами: гроза, рассвет, ветер очеловечиваются; трюмо, зеркало, рукомойник оживают – миром правит «всесильный бог деталей»:

Огромный сад тормошится в зале, neПодносит к трюмо кулак, neБежит на качели, ловит, салит, neТрясёт – и не бьёт стекла!

«Действие Пастернака равно действию сна, – писала Цветаева. – Мы его не понимаем. Мы в него попадаем. Под него попадаем. В него – впадаем. Мы Пастернака понимаем так, как нас понимают животные». Любой мелочи сообщается мощный поэтический заряд, всякий сторонний предмет испытывает на себе притяжение пастернаковской орбиты. Это и есть «все во мне».

Эмоциональную струю Сестры моей – жизни подхватила следующая книга Пастернака Темы и вариации (1923):

Я не держу. Иди, благотвори. neСтупай к другим. Уже написан Вертер, neА в наши дни и воздух пахнет смертью: neОткрыть окно, что жилы отворить.

Но «заумная», «маловразумительная» лирика Пастернака оказалась не в чести у читателей. Пытаясь осмыслить ход истории с точки зрения социалистической революции, Пастернак обращается к эпосу. В 1920-х он создает поэмы Высокая болезнь (1923–1928), Девятьсот пятый год (1925–1926), Лейтенант Шмидт (1926–1927), роман в стихах Спекторский (1925–1931).

Наряду с Маяковским, Асеевым, Каменским, Пастернак входил в эти годы в Леф («Левый фронт искусств»), провозгласивший создание нового революционного искусства, «искусства-жизнестроения», должного выполнять «социальный заказ», нести литературу в массы. Отсюда обращение к теме первой русской революции в поэмах Лейтенант Шмидт, Девятьсот пятый год, отсюда же обращение к фигуре современника, обыкновенного «человека без заслуг», ставшего поневоле свидетелем последней русской революции, участником большой Истории – в романе Спекторский. Впрочем, и там, где поэт берет на себя роль повествователя, ощущается свободное, не стесненное никакими формами дыхание лирика.

В начале 1930-х его поэзия переживает «второе рождение». Книга с таким названием вышла в 1932. Пастернак вновь воспевает простые и земные вещи: «огромность квартиры, наводящей грусть», «зимний день в сквозном проеме незадернутых гардин», «пронзительных иволог крик», «вседневное наше бессмертье». Однако и язык его становится иным: упрощается синтаксис, мысль кристаллизуется, находя поддержку в простых и емких формулах, как правило, совпадающих с границами стихотворной строки. Поэт в корне пересматривает раннее творчество, считая его «странной мешаниной из отжившей метафизики и неоперившегося просвещенства». Под конец своей жизни он делил все, что было им сделано, на период «до 1940 года» и – после. Характеризуя первый в очерке Люди и положения (1956–1957), Пастернак писал: «Слух у меня тогда был испорчен выкрутасами и ломкою всего привычного, царившими кругом. Все нормально сказанное отскакивало от меня. Я забывал, что слова сами по себе могут что-то заключать и значить, помимо побрякушек, которыми их увешали. Я во всем искал не сущности, а посторонней остроты».

В 1930-е Пастернака почти не печатают. Поселившись в 1936 на даче в Переделкине, он вынужден заниматься переводами. Трагедии Шекспира, Фауст Гете, Мария Стюарт Шиллера, стихи Верлена, Байрона, Китса, Рильке, грузинские поэты. Эти работы вошли в литературу на равных с его оригинальным творчеством.

В военные годы, помимо переводов, Пастернак создает цикл Стихи о войне, включенный в книгу На ранних поездах (1943). После войны он опубликовал еще две книги стихов: Земной простор (1945) и Избранные стихи и поэмы (1945).

В 1930–1940 Пастернак мечтает о настоящей большой прозе, о книге, которая «есть кубический кусок горячей, дымящейся совести». Еще в конце 1910-х он начал писать роман, который, не будучи завершенным, стал повестью Детство Люверс – историей взросления девочки-подростка.

И вот с 1945 по 1955 в муках рождается роман Доктор Живаго, во многом автобиографическое повествование о судьбе русской интеллигенции в первой половине 20 в., особенно в годы Гражданской войны. Главный персонаж, Юрий Живаго, – лирический герой поэта Бориса Пастернака; он врач, но после его смерти остается тонкая книжка стихов, составившая заключительную часть романа.

Стихотворения Юрия Живаго, наряду с поздними стихотворениями из цикла Когда разгуляется (1956–1959) – венец творчества Пастернака, его завет. Слог их прост и прозрачен, но от этого нисколько не бедней, чем язык ранних книг:

Снег на ресницах влажен, neВ твоих глазах тоска, neИ весь твой облик слажен neИз одного куска.

Как будто бы железом, neОбмокнутым в сурьму, neТебя вели нарезом neПо сердцу моему.

К этой чеканной ясности поэт стремился всю жизнь. Теми же поисками в искусстве озабочен и его герой, Юрий Живаго: «Всю жизнь мечтал он об оригинальности сглаженной и приглушенной, внешне неузнаваемой и скрытой под покровом общеупотребительной и привычной формы, всю жизнь стремился к выработке того сдержанного, непритязательного слога, при котором читатель и слушатель овладевают содержанием, сами не замечая, каким способом они его усваивают. Всю жизнь он заботился о незаметном стиле, не привлекающем ничьего внимания, и приходил в ужас от того, как он еще далек от этого идеала».

В 1956 Пастернак передал роман нескольким журналам, в том числе журналам «Знамя» и «Новый мир», но роман не был принят. Тогда же Пастернак согласился переработать роман, учтя замечания «Нового мира».

В том же году он переправил в Италию в издательство Фельтринелли рукопись своего романа; спустя год вышел на итальянском языке. Одним из условий издателю было перевести Доктора Живаго на европейские языки: французский, немецкий и английский после выпуска его на итальянском. Публикация этого романа на Западе и присуждение за него Нобелевской премии в 1958 «за выдающиеся заслуги в современной лирической поэзии и на традиционном поприще великой русской прозы» вызвали резкую критику в советской печати. С этого момента началась травля писателя на государственном уровне. Вердикт гласил: «Присуждение награды за художественно убогое, злобное, исполненное ненависти к социализму произведение – это враждебный политический акт, направленный против Советского государства». Пастернака исключили из Союза советских писателей за «действия, несовместимые со званием советского писателя», что означало его литературную и общественную смерть. От Нобелевской премии он вынужден был отказаться. После первой благодарственной телеграммы в адрес Шведской академии, Пастернак отправил вторую: «В силу того значения, которое получила присужденная мне награда в обществе, к которому я принадлежу, я должен от нее отказаться. Не примите за оскорбление мой добровольный отказ». Пастернак написал письмо Н.С.Хрущеву: «Покинуть Родину для меня равносильно смерти. Я связан с Россией рождением, жизнью и работой».

В СССР Доктор Живаго был напечатан уже после его смерти в 1988. Поставив точку в романе, Пастернак подвел и итог своей жизни: «Все распутано, все названо, просто, прозрачно, печально. Еще раз. даны определения самому дорогому и важному, земле и небу, большому горячему чувству, духу творчества, жизни и смерти. ».

Умер Пастернак 30 мая 1960 от рака легких в Переделкине.

Издания: Пастернак Б. Собрание сочинений в 5 тт. М., Художественная литература, 1989–1992

«Про эти стихи» Б. Пастернак

«Про эти стихи» Борис Пастернак

На тротуарах истолку
С стеклом и солнцем пополам,
Зимой открою потолку
И дам читать сырым углам.

Задекламирует чердак
С поклоном рамам и зиме,
К карнизам прянет чехарда
Чудачеств, бедствий и замет.

Буран не месяц будет месть,
Концы, начала заметет.
Внезапно вспомню: солнце есть;
Увижу: свет давно не тот.

Галчонком глянет Рождество,
И разгулявшийся денек
Прояснит много из того,
Что мне и милой невдомек.

В кашне, ладонью заслонясь,
Сквозь фортку крикну детворе:
Какое, милые, у нас
Тысячелетье на дворе?

Кто тропку к двери проторил,
К дыре, засыпанной крупой,
Пока я с Байроном курил,
Пока я пил с Эдгаром По?

Пока в Дарьял, как к другу, вхож,
Как в ад, в цейхгауз и в арсенал,
Я жизнь, как Лермонтова дрожь,
Как губы в вермут окунал.

Анализ стихотворения Пастернака «Про эти стихи»

Борис Пастернак осознал себя настоящим поэтом довольно рано, однако рассматривал написание стихов как хобби, юношеское увлечение. И это неудивительно, ведь сам автор вырос в практичной еврейской семье, и его родители, связанные с искусством, не хотели для собственных детей подобной доли. Именно по этой причине свою жизнь Пастернак решил связать с юриспруденцией, даже не подозревая, что после революции 1917 года эта профессия не сможет обеспечить ему общественное уважение и достойный заработок.

Между тем, еще до знаменитого мятежа кронштадтских матросов Пастернак точно знал, что литература для него гораздо ближе и понятнее математики. Прослушав курс юриспруденции в Германии и пережив любовную драму, он лишь укрепился в мысли, что хочет стать поэтом. Поэтому, вырвавшись из-под родительской опеки, Пастернак с головой окунулся в творчество, экспериментируя с рифмой, формой и содержанием. Именно так появилось на свет стихотворение «Про эти стихи», в котором автор попытался передать свои ощущения от процесса создания литературных произведений. Процесса настолько увлекательного, что, как следует из стихотворения, сам поэт в прямом смысле слова терял счет дням и неделям, подбирая наиболее точные формулировки для собственных мыслей и облекая их в рифмованные строки. Причем, в творчество вовлечен весь окружающий мир — сырые углы деревенского дома, чердак, тротуары и даже снежный буран, о существовании которого поэт догадывается лишь по завыванию ветра за окном.

Действительно, процесс творчества может быть настолько увлекательным, что ничто иное в жизни больше не имеет значения. Так произошло и с Борисом Пастернаком, который лишь в редкие моменты отдыха замечал, что «солнце есть» и вдруг осознавал, что «свет уже не тот». Блуждая в лабиринтах рифм и создаваемых образов, автор настолько мог уйти от реальности, что забывал, какой нынче день недели, месяц и даже год. Оторвавшись от рукописей, он с удивлением понимал, что еще немого, и «галчонком глянет Рождество», хотя еще недавно на улице стояла летняя жара. Подобное отношение к поэзии совсем не пугает пастернака. Более того, он уверен, что именно так должен вести себя по-настоящему увлеченный человек, который вдруг осознает, что не может прожить ни дня, если не пополнил свою коллекцию стихов новым шедевром.

Пастернак не дает оценки собственного творчества. Он лишь пытается рассказать о том, что испытывает, когда погружается в удивительный мир стихов волнующий, яркий и непредсказуемый. Ведь никогда не знаешь, куда именно приведет тебя новая строчка, и какой вираж сделает мысль, создавая новый образ.

Борис Пастернак знает, что он не одинок в своих ощущениях, потому что нечто подобное и до него испытывали десятки литераторов. Поэтому в друзьях у поэта – Байрон и Эдгар По, Лермонтов и Пушкин, с которыми автор мысленно общается, затягиваясь очередной сигаретой или же поднимая бокал вина. Конечно, все это можно приписать богатой фантазии автора. Однако очевиден тот факт, что даже сквозь годы и километры он чувствует поддержку своих единомышленников, для которых время точно так же останавливалось, когда в гости приходила муза. И это не образное выражение, потому как именно вдохновению поэт обязан своими стихами, которые зависят от настроения, мыслей и чувств, передают сиюминутные желания и при этом имеют глубокий философский смысл. Пастернак никогда не задумывался о самом процессе творчества, приравнивая написание стихов к способности видеть или же дышать. Но лишь с возрастом автор понимает, что подобной радости лишены очень многие люди, для которых мир поэзии остается недоступным, а само понятие творчества является эфемерным и иллюзорным.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: