Мир чеховских героев

7 и 8 октября 2009года на малой сцене Новокузнецкого театра драмы состоялась премьера спектакля по повести А.П.Чехова «Дуэль». Премьера посвящена 150-летию со дня рождения писателя.

Было искушение возвести сентенцию «Никто не знает настоящей правды», многократно повторяемую героями чеховской «Дуэли», в «ключ разумения», открывающий все двери. Однако когда в финальной сцене спектакля Лаевский в исполнении Евгения Любицкого провожает внимательным взглядом плывущий по воде бумажный кораблик и задумчиво говорит: « И кто знает? Быть может, доплывут до настоящей правды…», — такое искушение исчезает. И в сердце поселяется надежда. Несмотря на то, что кораблик-то бумажный.

В этом спектакле, впрочем, многие реалии внешнего мира «бумажны», хрупки и неощутимы. Они даны в неуловимом соседстве с миром внутренним, подлинность которого из этого сопоставления и вырастает. Нас с первого мгновения в этот двойственный мир приглашают. Мы вступаем в зрительный зал под отчётливый и ритмичный шум морского прибоя и видим выступающий помост – пирс, на фронтальной стене сценической площадки — мачты корабля (можно продолжить: и мы – на палубе, иллюзия довершена). Параллели множественны: представляясь, актёры называют себя и персонаж, текст повести произносят без потерь – и за своего героя, и за автора, минуя всякую иллюстративность (например, входя в воду едва по щиколотки, с улыбкой сообщают, что погрузились «по самые плечи»). Исполнители комментируют то действия своего героя, то другого, если и руководствуясь какой-то логикой, так исключительно сценической. Максимальную бережность к эпической природе первоисточника режиссёр на наших глазах виртуозно переводит в театральный эквивалент, подстёгивая наше воображение и активно вовлекая нас в действие. С нами здороваются, нам исповедуются, нас рассматривают как альбом в руках фон Корена, дьякон незадолго до финала выходит на помост и сочувственно сообщает, что осталось ещё целых 20 минут, а дома нас ждут, и дома так хорошо, и дом есть у каждого…

И восприятие спектакля от этого не разрушается, но становится ещё проникновеннее. Потому что соткан он целостно, и эти внедрения не заплаты превратно понимаемой интерактивности, а единое полотно нашей общей драмы жизни. И когда артист Олег Лучшев, исполняющий роль дьякона, произносит свой импровизированный монолог a parte, наше сочувствие героям, впавшим в бессмысленное саморазрушение и вражду, только усиливается. И мы понимаем, как разобщённо все мы живём, одержимые гордыней собственной правоты, исключающей правоту ближнего. И никак не даётся нам «святая наука – расслышать друг друга»… Вечные чеховские темы в этом спектакле обновляются, словно рождаются впервые, обогащённые широчайшим кругом ассоциаций – жизненных, театральных, литературных. Спектакль камерный, и в этой эстетике крупного плана любая деталь вырастает до символа. Герои, например, постоянно и как-то небрежно вступают в воду, которая не проявила своей очищающей природы, пока не грянул гром (тоже в прямом и переносном смысле) и глубина нравственного падения Надежды Фёдоровны не ознаменовалась её падением в воду. Но ведь и жизнь свою, свои неповторимые дни герои не ценят, всё гоняясь за какими-то призраками: Лаевский хочет снова в Петербург, сравнивая жизнь на Кавказе с ожиданием казни на дне глубокого колодца, фон Корен стремится в экспедицию, Надежда Фёдоровна витает в эмпиреях по поводу чудодейственного избавления от своей греховности, даже дьякон ждёт получения прихода. И только Самойленко в очень гармоничном исполнении Вячеслава Туева называет здешнюю жизнь раем. И очень адекватно называет: всё сценическое пространство решено в мягких пастельных тонах, воздух пронизан светом, кроме кульминационных сцен грозы и шторма (художник Роман Ватолкин).

Надо ли говорить, почему повесть Чехова «Дуэль» занимает в его творчестве особое место? «Светлая и милостивая, добрая и трогательная», по определению Бориса Зайцева, она была написана в 1891году, после поездки Чехова на Сахалин. После ужасающих картин преступных нравов, нищеты и несправедливости повесть словно берёт некий духовный реванш и открывает сердце писателя навстречу мирной захолустной жизни вблизи моря и солнца. Чехов снова поражён тем, как «хорош Божий мир, одно только не хорошо: мы». Он показывает, что внутренний хаос, эгоизм и неумение ценить свою и чужую жизнь способны уничтожить человеческую личность с не меньшей беспощадностью, чем катаклизмы действительности.

Спектакль передаёт и преображает эти коллизии. Сквозной темой в нём становится драматичная история духовного заблуждения Лаевского, в погоне за призраками разрушающего и свою жизнь, и жизнь соблазнённой им женщины. Евгений Любицкий с фантастической степенью самоотдачи и выразительности передаёт всестороннюю деструкцию своего героя. В своей маниакальной слепоте и ненависти к женщине он становится всё более растерянным и нервным, совершенно неспособным трезво оценить окружающих, всё больше говорит, всё неразборчивее пьёт… При этом он добр, мягкосердечен, мучительно страдает от ненависти фон Корена. Артист мастерски меняет пластический облик своего героя: от естественности движений к их скованности, деформированной скорёженности силуэта. После кульминационной сцены грехопадения своей спутницы Лаевский так потрясён и раздавлен, что на дуэли присутствует какая-то жалкая его тень. Перед нами жертва. Но жертва не фон Корена, а собственных заблуждений. Поистине трагическое прозрение Лаевского артист завершает обретением его человеческого смиренного лица. В изысканно прекрасном финале этой пластической партитуры – танцевальный дуэт поверженных на колени, но духовно воскресших Лаевского и Надежды Федоровны. Они обрели свою правду – в любви, смирении и терпении. Музыкальная партитура не уступает по красоте и печали, включая и соло виолончели, и «звук лопнувшей струны».

В трепетном, тонком исполнении Алёны Сигорской её героиня обретает поистине трагический облик. Неотвязные муки совести, постоянный разлад между благими намерениями и беспутными действиями, безотчетная глупость и возрастающая ложь Надежды Фёдоровны в интерпретации актрисы облагораживаются блеском слёз в её глазах. Глубокое чувство к Лаевскому, заслоненное страхом, безалаберностью, грехом и одиночеством, всё же сквозит в её поведении и высвобождается, наконец, слезами раскаяния и пластической линией возрождения героини.

Подобный путь духовного прозрения уготован всем основным героям спектакля, кроме тех немногих, кто и без того считает себя воплощением добродетели – самая нелюбимая Чеховым категория людей. В спектакле это Кирилин, постоянно называющий себя порядочным человеком, и Марья Константиновна – особа «добрая, восторженная и деликатная». Оба они как-то недовоплощены, словно носят какие-то маски. Марья Константиновна (очень интересная работа Инны Романовой) и вообще напоминает куклу, которую раз и навсегда запрограммировали на внешнюю жизнь, беспрерывное светское щебетанье, показной восторг и столь же показное счастье (актриса сразу сообщает о своей героине: «Она уверяла всех, что счастлива»). Никакого подобия живых интонаций, свидетельствующих о присутствии души, у неё нет. Но если Марья Константиновна не знает ничего о своей искусственности, то Кирилин в исполнении Андрея Ковзеля в свою «порядочность» вряд ли верит. Весь его циничный развинченный облик красноречиво говорит о том, что он давно уже всё себе позволяет и в поступках, и в жестах — даже залихватски поддёргивать штаны.

Пётр Шерешевский развивает основную мысль спектакля о невозможности полноценной жизни в гордыне. Кроме правоты каждого есть высшая правота. Самойленко в начале спектакля упоминает некоего старичка-агента, который называл терпение главным условием семейной жизни. Путь страданий и заблуждений главных героев приводит их к постижению этой истины не только в применении к семье. И такие антиподы, как фон Корен и Лаевский на самом деле почти двойники. Один чуть не стал убийцей, а другой едва не погубил женщину. Прямолинейная правильность фон Корена в мощном исполнении Сергея Стасюка не просто тошнотворна, она плавно превращается в философию сверхчеловека. Перед нами собрат Родиона Раскольникова – самоуверенный атлет с выправкой нациста. Вооружённый теорией дарвинизма, он уверен, что лично имеет право вершить «естественный отбор». В сценах, где он это своё право мысленно уподобляет не то снятию скальпа, не то вскрытию черепа ненавистного Лаевского (с помощью столовых приборов), фон Корен омерзителен. Между романом Достоевского и повестью «Дуэль» – четверть века, а природа преступлений почти не изменилась.( Как не изменилась она в своей основе и в наши дни). В книге «Остров Сахалин» Чехов пишет, что убийство относится к наиболее частым преступлениям и поражает то, с какой лёгкостью люди убивают. Слепая ненависть умного фон Корена с такой же лёгкостью и привела бы его к убийству на дуэли, если бы не простодушный дьякон. Олег Лучшев подчёркивает в своём герое как раз способность любить и терпеть даже тех, кого не понимает. Его тихий возглас: «Он убьёт его» -, спасает всех. Не зря же дьякон впроброс сообщает, что на нём благодать. И не зря так упорствует в своей ненависти фон Корен: его-то никто не любит. И только искреннее участие дьякона возвращает ему человеческий облик, в котором Сергей Стасюк и оставляет своего героя до конца спектакля, уже без молодцеватой выправки, но с хорошими, грустными глазами. Нелегко ему, впрочем, отказаться от прежних убеждений и распознать победу в смирении. Как нелегко и всем остальным. Но главный шаг сделан. В финале герои стоят у пирса. Их путь ещё впереди.

Руководитель литературно-драматургической части театра Г. Ганеева

Чеховский герой в мире идиллии

Большинство из героев Чехова, одиноких, тоскующих, с трудом переносящих своё существование, горько усмехнулись бы, узнай они, что кому-то пришла в голову мысль соотнести их с персонажами идиллии, в жизни которых царят тихие радости, безмятежность, согласие с самим собой и миром.

Чехов не писал идиллий. Однако в видоизменённой форме идиллические мотивы нередко проникают на страницы его произведений. Одно из них — «Учитель словесности».

Г ерой рассказа «Учитель словесности» (1894) Никитин, достиг, как ему кажется, вершины счастья и сравнивает свою жизнь с различными жанрами словесного творчества: романами, повестями, сказкой и, наконец, пастушескими идиллиями. Причём свойственные идиллии признаки довольно часто возникают в его сознании.

Один из наиболее наглядных примеров — “самые счастливые дни” Никитина, какими после женитьбы “были воскресенья и праздники, когда он с утра до вечера оставался дома” 1 . Хотя Никитина и не отнесёшь к высококвалифицированным филологам (он неубедителен в споре с Варей о психологизме Пушкина, не читал «Гамбургскую драматургию» Лессинга), зарождающаяся в его сознании параллель с “пастушескими идиллиями” вполне оправданна. Ощущение счастья, привязанность Никитина к своему дому, “участие в наивной, но необыкновенно приятной жизни”, заботы “разумной и положительной” Мани по устройству “гнезда”, мотив “некупленной провизии” 2 (“Манюся завела от трёх коров настоящее молочное хозяйство, и у неё в погребе и на погребице было много кувшинов с молоком и горшочков со сметаной, и всё это она берегла для масла”) — всё это типичные приметы идиллии. Подтрунивание Никитина над Манюсей (“Иногда ради шутки Никитин просил у неё стакан молока; она пугалась, так как это был непорядок. ”) вызывает в памяти образ другого идиллического героя — Афанасия Ивановича из «Старосветских помещиков» Гоголя, “любившего пошутить над Пульхерией Ивановною”, и тем самым усиливает идиллический характер изображаемого.

Идиллические представления возникают в сознании влюблённого Никитина и до женитьбы. Идилличен пейзаж: “А как тепло, как мягки на вид облака, разбросанные по небу, как кротки и уютны тени тополей и акаций. ” Свойствами locus amoenus (“приятного места”) наделяется дом Шелестовых. “Ну, дом! — думал Никитин, переходя через улицу. — Дом, в котором стонут одни только египетские голуби, да и то потому, что иначе не умеют выражать свою радость!” В тона семейно-любовной идиллии окрашены мечты чеховского героя о возможной разлуке и встрече с Манюсей. Признаки идиллии восторженный Никитин переносит и на существование едва ли не всех жителей города: “Но не у одних только Шелестовых жилось весело. Не прошёл Никитин и двухсот шагов, как и из другого дома послышались звуки рояля. Прошёл он ещё немного и увидел у ворот мужика, играющего на балалайке. В саду оркестр грянул попурри из русских песен. ” Конечно, лёгкий оттенок комизма привносится повествователем, который в ряде случаев, внешне присоединяясь к точке зрения героя, на самом деле иронически от него отстраняется. Никогда не упуская из виду стереотипы сознания, определяющиеся профессиональным статусом персонажа, Чехов показывает, что влюблённый учитель словесности создаёт своего рода “сочинение” в жанре идиллии. Толстовский Левин, поначалу удивлённый заботами Кити, хлопочущей о скатертях, подносе, поваре, тюфяках для приезжих, вскоре понимает, что это не мелочная, а “милая озабоченность”, что в желании “вить своё гнездо” выражается призвание женской натуры. Мысли чеховского героя движутся в противоположном направлении: поэтические картины создания “гнезда” оборачиваются представлением о прозе жизни и мелочной озабоченности Манюси.

Идиллию обычно разрушают враждебные внешние силы, силы “чужого” пространства. В «Старосветских помещиках» Гоголя “. чуждая Дому смерть вторгается извне: как в мифе, она приходит из леса” 3 . Историческое бытие, на которое обречён человек, уничтожает идиллию в романе И.А. Гончарова «Обломов». Война разрушает пасторальный мир в поэме А.Т. Твардовского «Дом у дороги».

У Чехова — другое решение. Идиллии враждебны не внешние обстоятельства. Она перестаёт существовать в глазах того, кто ощущал себя её дей­ствующим лицом. Почему?

Ответ не столь очевиден, как это может показаться на первый взгляд.

Ближайшие причины — карточный проигрыш в клубе, дурная погода (“Шёл дождь, было темно и грязно”), слова одного из партнёров, намекающие на большое приданое, полученное Никитиным. Среди причин, отдалённых по времени, — неприятные впечатления, накапливаемые постепенно. В несогласующийся с идиллией ряд попадают кошки и собаки в доме Шелестовых, комплимент генерала, назвавшего Манюсю “розаном”, истерика Вари, грустное лицо заснувшей жены, смерть Ипполита Ипполитовича. В этом же ряду и то, чему Никитин поначалу либо не придавал значения, например реплика Вари: “Папа, коновал пришёл!”, либо поэтизировал: “Никитину с тех пор, как он влюбился в Манюсю, всё нравилось у Шелестовых и даже слово «хамство», которое любил часто произносить старик”.

Наконец, на каком-то этапе Никитина начинает угнетать то, что томит многих чеховских героев. Это однообразие. В финале рассказа ему хочется “чего-нибудь такого, что захватило бы его до забвения самого себя, до равнодушия к личному счастью, ощущения которого так однообразны”. Мотив однообразия, выраженный словами “всегда”, “опять”, “по-прежнему” и им подобными, повторяющимися репликами, ситуациями или прямым указанием на него, — один из главных в чеховском творчестве. Нет сомнений, что слово “всегда” в значении некой однообразной длительности, постоянства и его перечисленные аналоги для Чехова ключевые. Это заставляет более внимательно приглядеться к мотиву однообразия и его генезису.

Наряду с другими романными хронотопами М.М. Бахтин, как известно, выделил хронотоп провинциального городка. По его словам, “такой городок — место циклического бытового времени”, в нём “нет событий, а есть повторяющиеся «бывания». Время лишено здесь поступательного исторического хода, оно движется по узким кругам: круг дня, круг недели, месяца, круг всей жизни. День никогда не день, год не год, жизнь не жизнь. Изо дня в день повторяются те же бытовые действия, те же темы разговоров, те же слова и т.д. Люди в этом времени едят, пьют, спят, имеют жён, любовниц (безроманных), мелко интригуют, сидят в своих лавочках или конторах, играют в карты, сплетничают. Это обыденно-житейское циклическое бытовое время. Оно знакомо нам в разных вариациях и по Гоголю, и по Тургеневу, по Глебу Успенскому, Щедрину, Чехову. ” 4 Возможно, мотив однообразия возник у Чехова не без влияния сложившейся в русской литературе традиции, творчества тех писателей, которых называет Бахтин. Однако, вероятнее всего, он восходит к ветхозаветной Книге Екклесиаста, оказавшей сильное воздействие на Чехова.

Близкий Екклесиасту мотив “вечного возвращения”, повторяемости, однообразия появляется ещё в ранних произведениях («Живой товар», «Perpetuum mobile», «Из огня да в полымя» и др.). В.Я. Лакшин заметил, что во многих чеховских рассказах более позднего времени («Поцелуй», «Красавицы», «Припадок», «Володя большой и Володя маленький» и др.) “быт враждебен «живой жизни»”, “вместо постоянного движения, обновления он создаёт повторяющееся однообразие замкнутого круга”, чеховскому герою “всё кажется таким изъезженным, заранее известным, сотни раз виденным и слышанным”. Используя формулы Екклесиаста (“«возвращение на круги своя» — вот обычное мироощущение чеховских героев”, “«нет ничего нового под луной» — это безотрадное изречение, кажется, рождено для героев Чехова” 5 ), Лакшин имеет в виду то место ветхозаветного текста, где говорится о бесконечном однообразии, повторении одного и того же: “Идёт ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своём, и возвращается ветер на круги свои Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем” (Еккл. 1:6, 9).

В «Учителе словесности» мотив однообразия только намечен. Однако контекст других чеховских произведений усиливает его звучание, насыщает повышенной смысловой значимостью. Никитина начинает томить то, что идиллическому герою обычно приносит удовлетворение и покой. В идиллическом мире повторяемость воспринимается как желанная норма жизни. “Вот день-то и прошёл, и слава богу! — говорили обломовцы, ложась в постель, кряхтя и осеняя себя крестным знамением. — Прожили благополучно; дай бог и завтра так!” 6 Или: “Другой жизни и не хотели, и не любили бы они. Им бы жаль было, если б обстоятельства внесли перемены в их быт, какие бы то ни были. Их загрызёт тоска, если завтра не будет похоже на сегодня, а послезавтра на завтра” 7 . Перемены в жизни обломовцев столь же нежелательны, сколь для чеховского персонажа оказывается вожделенным “побег” в “другой мир”. Мечта Никитина о “другом мире”, в принципе противопоказанном идиллии, знаменует крушение идиллического мироощущения героя.

Неизбежность крушения идиллии определяется и течением времени. Новые мысли, пугающие Никитина, сближены с информацией о наевшейся мармеладу Манюсе. Сюжетная роль этой информации состоит, по-видимому, не только в том, чтобы раздражённый герой вспомнил слово “розан” (так можно сказать не только о розе, цветущей девушке или женщине, но и о булочке с загнутыми внутрь углами, что, по-видимому, знает чеховский учитель словесности), произнесённое генералом после венчания. В соответствии с монтажным принципом композиции такая соположенность вызывает дополнительное представление у читателя: Никитин “наелся” семейной жизни, подобно тому, как Манюся наелась мармеладу.

Действительно, между присутствовавшей в сознании героя идиллией и возникшей антиидиллией проходит около года. Такой срок счастливой жизни для главных чеховских персонажей, в лучшем случае испытывающих лишь счастливые мгновения, непомерно велик. Если же учесть, что большая часть пасторального существования Никитина приходится на его семейную жизнь, то перед нами вовсе выбивающееся из ряда произведение Чехова. В его рассказах и повестях 1890-х годов, как, впрочем, и в более ранних, герои не знают счастья в семейной жизни. Семья и счастье в художественном мире Чехова, исключая, пожалуй, «Душечку», несовместимы. Влюблённый в свою жену Константин Звонык из «Степи» счастлив до такой степени, что становится тревожно: его взвинченное, близкое к экзальтации состояние чревато срывом. Автор специальной работы, посвящённой проблеме семейного счастья в творчестве Чехова, пишет: “От бравурного, водевильного юношеского высмеивания «брачных сезонов», «свадеб», «предложений» он постепенно приходит к грустной иронии, окрашенной чувством безнадёжности” 8 . Иное появится только в рассказе «Дама с собачкой»: Анна Сергеевна и Гуров “любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья”. Но здесь парадокс: Гуров женат на другой женщине, а Анна Сергеевна — замужем.

Специфически чеховский поворот темы счастья проявляется и в том, что идиллический мир, в котором какое-то время жил Никитин, в реальности не существовал. Автор постоянно даёт понять, что этот мир не что иное, как субъективация впечатлений, иллюзия, “сочинение” учителя словесности.

В 1834 году Пушкин написал:

На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег
9 .

Итог, к которому приходит герой Чехова, исключает не только счастье, но и покой: “Он догадывался, что иллюзия иссякла и уже начиналась новая, нервная, сознательная жизнь, которая не в ладу с покоем и личным счастьем”.

Иначе в сравнении с Пушкиным даётся Чеховым и мотив побега: “И ему страстно, до тоски вдруг захотелось в другой мир, чтобы самому работать где-нибудь на заводе или в большой мастерской, говорить с кафедры, сочинять, печатать, шуметь, утомляться, страдать. Ему захотелось чего-нибудь такого, что захватило бы его до забвения самого себя. ” Мотив бегства звучит и в самом финале рассказа, причём мечты героя окрашены авторской иронией. “Замысленный” Никитиным побег — новая иллюзия. Действительно, “работать где-нибудь на заводе” бывшему филологу вряд ли сподручно, как, впрочем, и “говорить с кафедры”, не прочитав «Гамбургскую драматургию» Лессинга. Чехов даёт понять, что Никитину захотелось именно “чего-нибудь такого”.

Итак, представления чеховского героя изначально иллюзорны. С исчезновением иллюзий исчезает и почва для идиллии. Пасторальные формы не для “сознательной” человеческой жизни, которая “не в ладу с покоем и личным счастьем”. Основа чеховской художественной концепции — драматизм, и лишь иногда, в природном мире, героям поздних произведений писателя открывается иное измерение бытия.

Примечания

1 Произведения Чехова цитируются по изданию: Чехов А.П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. М., 1974–1983. Сочинения.

2 О мотиве “некупленной провизии” как характерном признаке идиллии см.: Зыкова Е.П. Пастораль в английской литературе XVIII века. М., 1999. С. 161 и др.

3 Лотман Ю.М. В школе поэтического слова: Пушкин. Лермонтов. Гоголь. М., 1978. С. 271.

4 Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975. С. 396.

5 Лакшин В.Я. Лев Толстой и А.Чехов. М., 1963. С. 461, 463.

6 Гончаров И.А. Собрание сочинений: В 8 т. М., 1979. Т. 4. С. 118.

8 Волчкевич М. “Семья от Бога нам дана” (Проблема семейного счастья в творчестве А.П. Чехова) // Мелихово: Альманах. Мелихово, 2000. С. 36.

9 Пушкин А.С. Собрание сочинений: В 19 т. М., 1994–1997. Т. 2. С. 315.

Чехов глазами Кукрыниксов

29 января 2010 года исполнилось 150 лет со дня рождения одного из величайших русских писателей – А.П.Чехова. Отдавая дань великим русским прозаикам, хочется отметить, что именно Антон Павлович, как никто иной, своим творчеством коснулся души едва ли не каждого россиянина. Даже те, кто в школьные времена убоялся многотомного толстовского «Войны и мира» и не возжелал продираться сквозь духовные муки героев Достоевского, сочувствовали потерявшейся Каштанке, дружно смеялись над «Хамелеоном» и «Человеком в футляре», и – кто знает – может быть, даже были тронуты переживаниями героев «Дома с мезонином», «Вишнёвого сада» и, конечно же, «Дамы с собачкой».

Мы можем забыть детали, но образы этих героев по-прежнему благополучно живут в нашей памяти. Когда-то человек, прочитав книгу, сам мысленно «рисовал картинку» с изображением полюбившегося героя. Затем появились книжные иллюстрации.

Кто только Чехова за последние полвека не иллюстрировал. Талантливо, стильно, изящно, изобретательно. Но есть иллюстрации, которые останутся в истории навсегда! Именно их вспоминает 90 процентов людей, представляя чеховских героев. Это иллюстрации Кукрыниксов.

Сейчас «коллективное имя» трех художников, — Михаила КУприянова, Порфирия КРЫлова и НИКолая Соколова порядком подзабыто. Связавшие своё имя с политическим плакатом и карикатурой, они «гремели» на весь мир в годы борьбы с фашизмом, потом клеймили позором капитализм и расизм, не оставляя своим вниманием ни стиляг, ни бюрократов, ни алкоголиков. И как-то с кончиной страны Советов ушли в прошлое… Обидно. Не только потому, что многие плакаты и карикатуры Кукрыниксов гениальны независимо от их тематики, но и потому, что эти художники были одними из лучших иллюстраторов Чехова. Дело даже не в том, что в 1947 году именно за них Кукрыниксы были удостоены Государственной премии СССР. Дело в том, что это именно их монструозный «человек в футляре» зловещей тенью движется по провинциальному городу, силуэт именно их «дамы с собачкой», натянутым нервом темнеет в окне гостиницы…

Рыбинский музей-заповедник дает возможность увидеть, как создавались эти образы. Дело в том, что кукрыниксовский НИКС — народный художник СССР Н.А.Соколов – любил наш город, в котором провел свою юность, в котором впервые почувствовал себя художником, почетным гражданином которого он стал на склоне лет. Его стараниями в Рыбинском музее появилась большая (несколько сотен!) коллекция работ Кукрыниксов. Среди них и эскизы чеховских иллюстраций.

На выставке «Чехов: версия Кукрыниксов» сопоставлены первоначальные замыслы и окончательные варианты работ. Процесс создания иллюстраций, ставших классикой, эталоном, идеалом, как будто заново проходит перед глазами зрителя. Вы сможете увидеть, как в маленьком черновике появляются все основные черты будущей заставки, а вроде бы совсем уже законченная работа отбрасывается и перерабатывается заново. Некоторые варианты сделаны в цвете, от которого художники позже отказались.

Есть и ещё один «герой» выставки – чеховский текст. Иногда художники точно следуют написанному Чеховым, порой додумывают недосказанное. Они полноправные соавторы великого русского писателя, повлиявшего на их собственное творчество. Трудно поверить, что лирические иллюстрации к «Даме с собачкой» рождались в конце Великой Отечественной параллельно с язвительными карикатурами на Гитлера. Именно глубокое понимание творчества Чехова позволило художникам создать один из главных шедевров своей жизни.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

Будущее в пьесе «Вишнёвый сад»

Будущее как основная тема пьесы

В 1904 году на сцене МХТа была поставлена последняя пьеса А.П. Чехова «Вишневый сад», которая стала итогом всего творчества драматурга. Встреченная восторженно зрителями, эта постановка вызвала неоднозначную оценку критиков. Споры вызывали и герои, и обстоятельства в которых они оказались. Тема и идея пьесы так же были спорными. Несомненно то, что Чехов постарался понять какое будущее в пьесе «Вишневый сад» ждет героев, да и все русское общество в целом. Чем же было вызвано это стремление? После отмены крепостного права прошло уже более 40 лет. Привычный уклад жизни, строящийся веками, распался, а перестроиться для нового не у всех хватило сил и способностей. Причем не только дворянство страдало от потери своих крестьян, но и многим крестьянам было тяжело привыкнуть к свободе. Одни привыкли жить за счет труда других, а те другие просто не умели самостоятельно думать и принимать решения. В пьесе это звучит довольно часто: «Мужики при господах, господа при мужиках».

Будущее и герои пьесы «Вишневый сад»

Так какое будущее героев «Вишневого сада» ожидает? Ведь каждый из героев очень жизненен. Прошлое безвозвратно потеряно и это факт, символичным доказательством служит вырубка сада и смерть Фирса. « …без вишневого сада я не понимаю своей жизни…» – говорит Раневская вновь бежит заграницу после его продажи, растрачивать последние деньги. Гаев устраивается служить в банк, с определенным годовым окладом. Для брата с сестрой, будущее совершенно неясно, ведь вся их жизнь тесно связана с прошлым, да там и осталась. Они на клеточном уровне не способны свыкнуться с настоящим, начать рационально мыслить и принимать решения, а такому багажу в новой жизни просто нет места.

Лопахин с его деловой хваткой, это настоящее. Он вырубает вишневый сад, прекрасно понимая, что разрушает многовековые традиции, как бы разрывая узел, связавший землевладельцев с работающими на их земле и принадлежащими им крестьянами. Поэтому закулисная сцена прощания крестьян с хозяевами так же весьма символична. Он понимает, что будущее за дачниками, которым земля не принадлежит, и работать на ней не является их повинностью и обязательством. Для Лопахина есть будущее, но оно тоже весьма туманно.

Самым радостным будущее в представлении чеховских героев «Вишневого сада» у Пети и Ани. Петя очень красиво размышляет о благе всего человечества, призывает к действию, но что ждет его, он и сам не знает, ведь его речи так расхожи с его действиями, он пустослов. Даже Раневская замечает: «Вы ничего не делаете, только судьба бросает вас с место на место, так это странно…». Для него нет прошлого, он не находит места в настоящем, но он искренне верит, что найдет себя в будущем: «…Я предчувствую счастье…я уже вижу его». Почти так же восторженно к будущему стремится и Аня. Она искренне верит, что сможет сдать экзамен в гимназии, и найти работу. «Мы построим, новый сад!» – говорит юная семнадцатилетняя девушка. Петя и Аня – это новые люди, зарождающийся слой- интеллигенция, для которых во главе угла стоит нравственная красота. Однако, Петя не совсем таков, он лишь старается это показать, и это видно, со слов Раневской, назвавшей его «чистюлькой», и после, когда эта свободная и гордая личность, искала старые галоши.

А что же ждет Варю, приемную дочь Раневской и молодых слуг Яшу и Дуняшу? Варя, очень хозяйственная и здравомыслящая девушка, но она настолько приземлена, что не вызывает никакого интереса у Лопахина, которому хотели ее сосватать. Очевидно, что нет впереди у нее ярких впечатлений, что ждет ее будущее, не отличающееся от настоящего.

А вот будущее Яши и Дуняши способны вызвать множество споров. Они оторваны от своих корней, будучи малообразованными, не имеющие строгих моральных принципов ради удовлетворения своих желаний способны на многое. Они без уважения относятся к хозяевам, в чем- то даже способны их использовать. Так наглый и хамоватый Яша, напрашивается с Раневской обратно в Париж, так как для него стало тягостным жизнь в российской глубинке, среди простых крестьян. Он пренебрежительно относится даже к собственной матери, и видно, что в любой момент он так же переступит и через свою хозяйку. Именно такие как Яша через 13 лет будут громить Зимний дворец, разрушать дворянские усадьбы и расстреливать бывших хозяев.

Можно утверждать, что будущее в комедии «Вишнёвый сад» весьма расплывчато. Чехов только указал, в каком направлении могут двинуться герои, ведь будущее России очень занимало всех, живших в столь сложное историческое время. Бесспорно лишь то, что Антон Павлович ясно показал, что к прошлому возврата не будет и необходимо учиться жить по–новому, сохранив лишь самое лучшее в виде набора духовных ценностей.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: