Михаил Лермонтовстихотворение«Валерик»(Я к вам пишу случайно; право)

Я к вам пишу случайно; право
Не знаю как и для чего.
Я потерял уж это право.
И что скажу вам? — ничего!
Что помню вас? — но, Боже правый,
Вы это знаете давно;
И вам, конечно, все равно.

И знать вам также нету нужды,
Где я? что я? в какой глуши?
Душою мы друг другу чужды,
Да вряд ли есть родство души.
Страницы прошлого читая,
Их по порядку разбирая
Теперь остынувшим умом,
Разуверяюсь я во всем.
Смешно же сердцем лицемерить
Перед собою столько лет;
Добро б еще морочить свет!
Да и при том что пользы верить
Тому, чего уж больше нет?
Безумно ждать любви заочной?
В наш век все чувства лишь на срок;
Но я вас помню — да и точно,
Я вас никак забыть не мог!
Во-первых потому, что много,
И долго, долго вас любил,
Потом страданьем и тревогой
За дни блаженства заплатил;
Потом в раскаяньи бесплодном
Влачил я цепь тяжелых лет;
И размышлением холодным
Убил последний жизни цвет.
С людьми сближаясь осторожно,
Забыл я шум младых проказ,
Любовь, поэзию, — но вас
Забыть мне было невозможно.

И к мысли этой я привык,
Мой крест несу я без роптанья:
То иль другое наказанье?
Не все ль одно. Я жизнь постиг;
Судьбе как турок иль татарин
За все я ровно благодарен;
У Бога счастья не прошу
И молча зло переношу.
Быть может, небеса востока
Меня с ученьем их Пророка
Невольно сблизили. Притом
И жизнь всечасно кочевая,
Труды, заботы ночь и днем,
Все, размышлению мешая,
Приводит в первобытный вид
Больную душу: сердце спит,
Простора нет воображенью.
И нет работы голове.
Зато лежишь в густой траве,
И дремлешь под широкой тенью
Чинар иль виноградных лоз,
Кругом белеются палатки;
Казачьи тощие лошадки
Стоят рядком, повеся нос;
У медных пушек спит прислуга,
Едва дымятся фитили;
Попарно цепь стоит вдали;
Штыки горят под солнцем юга.
Вот разговор о старине
В палатке ближней слышен мне;
Как при Ермолове ходили
В Чечню, в Аварию, к горам;
Как там дрались, как мы их били,
Как доставалося и нам;
И вижу я неподалеку
У речки, следуя Пророку,
Мирной татарин свой намаз
Творит, не подымая глаз;
А вот кружком сидят другие.
Люблю я цвет их желтых лиц,
Подобный цвету наговиц,
Их шапки, рукава худые,
Их темный и лукавый взор
И их гортанный разговор.
Чу — дальний выстрел! прожужжала
Шальная пуля. славный звук.
Вот крик — и снова все вокруг
Затихло. но жара уж спала,
Ведут коней на водопой,
Зашевелилася пехота;
Вот проскакал один, другой!
Шум, говор. Где вторая рота?
Что, вьючить? — что же капитан?
Повозки выдвигайте живо!
Савельич! Ой ли — Дай огниво!
Подъем ударил барабан —
Гудит музыка полковая;
Между колоннами въезжая,
Звенят орудья. Генерал
Вперед со свитой поскакал.
Рассыпались в широком поле,
Как пчелы, с гиком казаки;
Уж показалися значки
Там на опушке — два, и боле.
А вот в чалме один мюрид
В черкеске красной ездит важно,
Конь светло-серый весь кипит,
Он машет, кличет — где отважный?
Кто выйдет с ним на смертный бой!
Сейчас, смотрите: в шапке черной
Казак пустился гребенской;
Винтовку выхватил проворно,
Уж близко. выстрел. легкий дым.
Эй вы, станичники, за ним.
Что? ранен! — Ничего, безделка.
И завязалась перестрелка.

Но в этих сшибках удалых
Забавы много, толку мало;
Прохладным вечером, бывало,
Мы любовалися на них,
Без кровожадного волненья,
Как на трагический балет;
Зато видал я представленья,
Каких у вас на сцене нет.

Раз — это было под Гихами,
Мы проходили темный лес;
Огнем дыша, пылал над нами
Лазурно-яркий свод небес.
Нам был обещан бой жестокий.
Из гор Ичкерии далекой
Уже в Чечню на братний зов
Толпы стекались удальцов.
Над допотопными лесами
Мелькали маяки кругом;
И дым их то вился столпом,
То расстилался облаками;
И оживилися леса;
Скликались дико голоса
Под их зелеными шатрами.
Едва лишь выбрался обоз
В поляну, дело началось;
Чу! в арьергард орудья просят;
Вот ружья из кустов [вы]носят,
Вот тащат за ноги людей
И кличут громко лекарей;
А вот и слева, из опушки,
Вдруг с гиком кинулись на пушки;
И градом пуль с вершин дерев
Отряд осыпан. Впереди же
Все тихо — там между кустов
Бежал поток. Подходим ближе.
Пустили несколько гранат;
Еще продвинулись; молчат;
Но вот над бревнами завала
Ружье как будто заблистало;
Потом мелькнуло шапки две;
И вновь всё спряталось в траве.
То было грозное молчанье,
Не долго длилося оно,
Но в этом странном ожиданье
Забилось сердце не одно.
Вдруг залп. глядим: лежат рядами,
Что нужды? здешние полки
Народ испытанный. В штыки,
Дружнее! раздалось за нами.
Кровь загорелася в груди!
Все офицеры впереди.
Верхом помчался на завалы
Кто не успел спрыгнуть с коня.
Ура — и смолкло. — Вон кинжалы,
В приклады! — и пошла резня.
И два часа в струях потока
Бой длился. Резались жестоко
Как звери, молча, с грудью грудь,
Ручей телами запрудили.
Хотел воды я зачерпнуть.
(И зной и битва утомили
Меня), но мутная волна
Была тепла, была красна.

На берегу, под тенью дуба,
Пройдя завалов первый ряд,
Стоял кружок. Один солдат
Был на коленах; мрачно, грубо
Казалось выраженье лиц,
Но слезы капали с ресниц,
Покрытых пылью. на шинели,
Спиною к дереву, лежал
Их капитан. Он умирал;
В груди его едва чернели
Две ранки; кровь его чуть-чуть
Сочилась. Но высоко грудь
И трудно подымалась, взоры
Бродили страшно, он шептал.
Спасите, братцы. — Тащат в торы.
Постойте — ранен генерал.
Не слышат. Долго он стонал,
Но все слабей и понемногу
Затих и душу отдал Богу;
На ружья опершись, кругом
Стояли усачи седые.
И тихо плакали. потом
Его остатки боевые
Накрыли бережно плащом
И понесли. Тоской томимый
Им вслед смотрел я недвижимый.
Меж тем товарищей, друзей
Со вздохом возле называли;
Но не нашел в душе моей
Я сожаленья, ни печали.
Уже затихло все; тела
Стащили в кучу; кровь текла
Струею дымной по каменьям,
Ее тяжелым испареньем
Был полон воздух. Генерал
Сидел в тени на барабане
И донесенья принимал.
Окрестный лес, как бы в тумане,
Синел в дыму пороховом.
А там вдали грядой нестройной,
Но вечно гордой и спокойной,
Тянулись горы — и Казбек
Сверкал главой остроконечной.
И с грустью тайной и сердечной
Я думал: жалкий человек.
Чего он хочет. небо ясно,
Под небом места много всем,
Но беспрестанно и напрасно
Один враждует он — зачем?
Галуб прервал мое мечтанье,
Ударив по плечу; он был
Кунак мой: я его спросил,
Как месту этому названье?
Он отвечал мне: Валерик,
А перевесть на ваш язык,
Так будет речка смерти: верно,
Дано старинными людьми.
— А сколько их дралось примерно
Сегодня? — Тысяч до семи.
— А много горцы потеряли?
— Как знать? — зачем вы не считали!
Да! будет, кто-то тут сказал,
Им в память этот день кровавый!
Чеченец посмотрел лукаво
И головою покачал.

Но я боюся вам наскучить,
В забавах света вам смешны
Тревоги дикие войны;
Свой ум вы не привыкли мучить
Тяжелой думой о конце;
На вашем молодом лице
Следов заботы и печали
Не отыскать, и вы едва ли
Вблизи когда-нибудь видали,
Как умирают. Дай вам Бог
И не видать: иных тревог
Довольно есть. В самозабвеньи
Не лучше ль кончить жизни путь?
И беспробудным сном заснуть
С мечтой о близком пробужденьи?

Теперь прощайте: если вас
Мой безыскусственный рассказ
Развеселит, займет хоть малость,
Я буду счастлив. А не так? —
Простите мне его как шалость
И тихо молвите: чудак.

Стихотворение было написано в 1840 году. Основная его часть представляет развернутое описание походной жизни и военных действий на Кавказе, кровопролитного боя на реке Валерик между отрядом генерала Галафеева и чеченцами 11 июля 1840, в котором участвовал и Лермонтов.

Михаил Лермонтов
(после боя при Валерике)

Портрет, выполненный в июле 1840 года с натуры однополчанином Лермонтова бароном Д. П. Паленом после валерикского боя, в палатке барона Л. В. Россильона. У поэта усталый вид, он небрит, в глазах грусть; фуражка помята, ворот сюртука расстегнут, без эполет.

Бой при Валерике
(картина Михаила Лермонтова)

Эпизод сражения при Валерике
(картина Михаила Лермонтова)

Стихотворение обращено к В. А. Лопухиной (в замужестве Бахметевой) — близкому другу и возлюбленной поэта, единственной женщине, к которой Лермонтов испытывал по-настоящему глубокие чувства.

Лопухина Варвара Александровна
(Миниатюра Э. Мартена. 1833 год)

Помимо данного стихотворения Варваре Лопухиной были посвященны и обращенны следующие произведения Лермонтова:

• «Мой друг, напрасное старанье»
• «Молитва»
• «Мы случайно сведены судьбою»
• «Она не гордой красотою»
• «Оставь напрасные заботы»
• «Расстались мы, но твой портрет»
• «Слова разлуки повторяя»
• «У ног других не забывал»

Лермонтов стихи с матом

Когда открываешь томик Лермонтова и погружаешься в мир его удивительной, пронизанной безысходной грустью поэзии, то почему-то никогда не можешь представить его улыбающимся или спокойным. В памяти всплывает лицо с мрачными всезнающими темными глазами, в которых застыли одиночество и тоска. В чем же причина этого трагического разлада с жизнью? В несносном характере, в язвительном остроумии, которое он изливал на то, что вызывало его презрение и гнев? В судьбе, которая, рано лишив его родительской ласки, отказалась подарить ему встречу с женщиной, которая бы любила и понимала его, с теми людьми, которые могли бы стать друзьями-единомышленниками? В том времени, когда страх преследования стал нормой отношений между людьми? Не знаю. Может быть, все это причудливо сплелось и соединилось в этом сумрачном гении России.

Но, наверное, лучше всего скажут о душе поэта его стихи. Все нюансы, все оттенки одиночества находим мы в его поэзии. Пожалуй, наиболее конкретное понимание одиночества как заключения в тюрьме отразилось в стихотворении «Узник», которое было написано во время ареста Лермонтова за стихотворение «Смерть Поэта». Отсюда и такая точность реальных деталей тюремного быта.

Одинок я &#151 нет отрады;
Стены голые кругом;
Тускло светит луч лампады
Умирающим огнем.

Одиночество в темнице обусловлено внешними обстоятельствами, которые не зависят от человека. Но почему же поэт бесконечно одинок даже среди горячо любимой им природы? Ведь красота ночного пейзажа так волнует и притягивает поэта, очаровывает торжественной тишиной и покоем. Все здесь полно гармонии. Даже «пустыня внемлет богу, и звезда с звездою говорит».

В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сиянье голубом.
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? жалею ли о чем?

Здесь настроение покоя и тишины вдруг резко прерывается, как от ощущения внезапной боли. Почему это происходит? Сам лирический герой задает себе тот же вопрос, пытаясь разобраться в причинах своей отъединенности от мира, своего одиночества. Торжественное величие ночи, в которой все полно гармонии, только обострило разлад в его душе, но в то же время этот слиянный мир красоты дарит ему мечту о соединении с природой и людьми, желание гармонии, стремление преодолеть противоречия в отношениях с окружающим. О чем же теперь мечтает герой, если не жалеет о прошлом и не ждет ничего от будущего?

Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!

Эту мечту поэта можно понимать по-разному. И как гармонию с миром, и как долгожданную встречу с близкой и любящей душой. Но Лермонтов обречен на жизнь среди чуждых ему людей в том обществе, где царят ложь, фальшь и скука. С этим миром поэт был связан и рождением, и воспитанием, но задыхался в атмосфере интриг и сплетен. Особенно сильно ощущается одиночество в толпе, на новогоднем бале-маскараде, запечатленном в стихотворении «Как часто, пестрою толпою окружен. » Живой, мыслящий, страдающий человек страшно одинок в мире «бездушных людей», «приличьем стянутых масок», «давно бестрепетных рук» светских красавиц. Из царства фальши и пустоты он уносится мечтой в незабываемый мир детства. Память рисует ему милые сердцу картины: «сад с разрушенной теплицей», «спящий пруд», «высокий барский дом». Возвращение из мира грез в шумную, веселящуюся толпу делает одиночество героя особенно невыносимым и рождает «железный стих, облитый горечью и злостью». В этом стихотворении слышится гневный протест поэта против всего того, что делает его жизнь нестерпимой, обрекает его на одиночество.

В лирическом монологе «И скучно и грустно» уже нет взрыва эмоций. Как бы отрешившись от всяких чувств, герой смотрит «с холодным вниманьем вокруг», давая трезвую оценку своего нынешнего восприятия жизни. Каждая строфа этой лирической миниатюры называет одну из ценностей жизни, чтобы затем ее опровергнуть.

Желанья. что пользы напрасно и вечно желать.
А годы проходят &#151 все лучшие годы!

Человек не может жить без желаний: они дают ему силы, чтобы чего-то добиться, заставляют поверить в себя и ощутить радость достижения цели. Но в этих двух строчках поэт говорит о бессмысленности и бесполезности желаний, которые отдаляются от него, как горизонт. И так проходит жизнь, вызывая раздражение и разочарование. Любовь. Это прекрасное чувство обогащает душу, заставляет по-новому взглянуть на окружающее, забыть горести и печали. Таково пушкинское понимание любви. Но Лермонтов признает только вечную любовь, которая навсегда связала бы его с близким и верным человеком.

Любить. но кого же. на время &#151 не стоит труда,
А вечно любить невозможно.

Страсти тоже рано или поздно утихнут, «их сладкий недуг исчезнет при слове рассудка». Итак, герой лирического монолога приходит к безотрадному итогу: не остается в жизни вещей, не презираемых им. Значит &#151 опять одиночество, только оно.

Даже в неодушевленных образах природы воплощены мысли Лермонтова об одиночестве: «Белеет парус одинокий», старый утес стоит одиноко «и тихонько плачет. в пустыне», дубовый листок тоже «один и без цели носится по свету». Эти образы овеяны бесконечным одиночеством и тоской о счастье.

Таким образом, своими лирическими произведениями Лермонтов утверждает мысль о том, что там, где господствует антигуманное, жестокое и фальшивое общество, обесцениваются независимая мысль, искреннее чувство, человечность. Здесь нет места прекрасному и высокому. Лирика Лермонтова полна скорби об одиночестве человека в мире.

Матерные стихи Пушкина

/Внимание! Материал содержит ненормативную лексику./

Масштаб любого гения трудно оценить и современникам, и потомкам. Первым — потому что «большое видится на расстоянии», вторым — потому, что кроме расстояния, восприятию мешает множество чужих суждений и оценок…

Так и с творчеством Пушкина: все знают, что гений, а адекватного восприятия нет. С одной стороны, высокие строки «Избранного», тысячи раз перепечатанные, спетые на разный мотив и заученные наизусть с начальной школы. С другой — сборники матерных стихов все того же Александра Сергеевича Пушкина. Полноте, один ли это поэт?!

Да, один. Единственный и неповторимый, Пушкин А. С. И гений его прежде всего и состоял в глубоком владении русским языком: не надуманным рафинированным языком аристократии, но и не примитивным просторечием. Из сказок няни, из разговоров дворовых мужиков, из самых разных книг, из вольных бесед лицеистов, из общения с самыми образованными людьми своего времени вырастал и выкристаллизовывался Поэт, который впервые заставит «изъясняться по-русски» не только женскую любовь, но и русскую поэзию как таковую.

Это с песнях про райские кущи площадная брань неуместна. А когда спокойно пишешь «про дождь, про лен, про скотный двор», мат оказывается всего лишь частью выразительных средств языка.

Так и вышло у Пушкина. С юношеских пор друзья отмечали его умение вставить в свою речь крепкое словцо. И в стихах Пушкина мат тоже присутствует, как бы ни старалась цензура последовавших веков прикрыть его многочисленными многоточиями. Причем заметим, что речь идет не про сказки или любовные стихи, а про дружеские эпиграммы, или стихи о вольных похождениях в младые годы, или про сатирические произведения, или же мат «точечно» используется в описаниях бытовых сцен и привычек — одним словом, Пушкин владеет матерщиной так же умело и органично, как и всеми прочими средствами русского языка. Стоит ли ставить это ему в вину?

Сегодня трудно сказать, насколько сам поэт был готов к публичному распространению своих матерных стихов. Скорей всего, в большинстве случаев эти строки адресовались в письмах конкретным людям или предназначались для дружеских бесед, а вовсе не для эпатирования широкой публики. И уж совсем неестественно выглядят попытки собрать и опубликовать отдельно только похабные строки Пушкина.

Поэзия гения упряма и не поддается «причесыванию» так же, как и его африканские кудри. Но присутствие мата в стихах не меняет роли Пушкина в истории русской литературы.

Недавно тихим вечерком

Недавно тихим вечерком
Пришел гулять я в рощу нашу
И там у речки под дубком
Увидел спящую Наташу.
Вы знаете, мои друзья,
К Наташе вдруг подкравшись, я
Поцеловал два раза смело,
Спокойно девица моя
Во сне вздохнула, покраснела;
Я дал и третий поцелуй,
Она проснуться не желала,
Тогда я ей засунул х.й —
И тут уже затрепетала.

К кастрату раз пришел скрыпач

К кастрату раз пришел скрыпач,
Он был бедняк, а тот богач.
«Смотри, сказал певец безм.дый, —
Мои алмазы, изумруды —
Я их от скуки разбирал.
А! кстати, брат, — он продолжал, —
Когда тебе бывает скучно,
Ты что творишь, сказать прошу».
В ответ бедняга равнодушно:
— Я? я м.де себе чешу.

Как широко, как глубоко!

Как широко,
Как глубоко!
Нет, бога ради,
Позволь мне сзади.

Хоть тяжело подчас в ней бремя,
Телега на ходу легка;
Ямщик лихой, седое время,
Везет, не слезет с облучка.

С утра садимся мы в телегу;
Мы рады голову сломать
И, презирая лень и негу,
Кричим: пошел! еб.на мать!

Но в полдень нет уж той отваги;
Порастрясло нас; нам страшней
И косогоры и овраги;
Кричим: полегче, дуралей!

Катит по-прежнему телега;
Под вечер мы привыкли к ней
И, дремля, едем до ночлега —
А время гонит лошадей.

Орлов с Истоминой в постели

Орлов с Истоминой в постеле
В убогой наготе лежал.
Не отличился в жарком деле
Непостоянный генерал.
Не думав милого обидеть,
Взяла Лаиса микроскоп
И говорит: «Позволь увидеть,
Чем ты меня, мой милый, *б».

А шутку не могу придумать я другую…

Будь мне наставником в насмешливой науке,
Едва лукавый ум твой поимает звуки,
Он рифму грозную невольно затвердит
И память темное прозванье сохранит.

Блажен Фирсей, рифмач миролюбивый,
Пред знатью покорный, молчаливый,
Как Шаликов, добра хвалитель записной,
Довольный изредка журнальной похвалой,

Невинный фабулист или смиренный лирик.
Но Феб во гневе мне промолвил: будь сатирик.
С тех пор бесплодный жар в груди моей горит,
Браниться жажду я — рука моя свербит.

Клим пошлою меня щекотит остротой.
Кто Фирс? ничтожный шут, красавец молодой,
Жеманный говорун, когда-то бывший в моде,
Толстому тайный друг по греческой методе.
Ну можно ль комара тотчас не раздавить
И в грязь словцом одним глупца не превратить?

А шутку не могу придумать я другую,
Как только отослать Толстого к х*ю.

И в глупом бешенстве кричу я наконец
Хвостову: ты дурак, — а Стурдзе: ты подлец.

Так точно трусивший буян обиняком
Решит в харчевне спор падежным кулаком.

От всенощной вечор идя домой…

От всенощной вечор идя домой,
Антипьевна с Марфушкою бранилась;
Антипьевна отменно горячилась.
«Постой, — кричит, — управлюсь я с тобой;
Ты думаешь, что я уж позабыла
Ту ночь, когда, забравшись в уголок,
Ты с крестником Ванюшкою шалила?
Постой, о всем узнает муженек!»
— Тебе ль грозить! — Марфушка отвечает:
Ванюша — что? Ведь он еще дитя;
А сват Трофим, который у тебя
И день и ночь? Весь город это знает.
Молчи ж, кума: и ты, как я, грешна,
А всякого словами разобидишь;
В чужой пи*де соломинку ты видишь,
А у себя не видишь и бревна.

Сводня грустно за столом…

Сводня грустно за столом
Карты разлагает.
Смотрят барышни кругом,
Сводня им гадает:
«Три девятки, туз червей
И король бубновый —
Спор, досада от речей
И притом обновы…

А по картам — ждать гостей
Надобно сегодня».
Вдруг стучатся у дверей;
Барышни и сводня
Встали, отодвинув стол,
Все толкнули ,
Шепчут: «Катя, кто пришел?
Посмотри хоть в щелку».

Что? Хороший человек…
Сводня с ним знакома,
Он целый век,
Он у них, как дома.
в кухню руки мыть
Кинулись прыжками,
Обуваться, пукли взбить,
Прыскаться духами.

Гостя сводня между тем
Ласково встречает,
Просит лечь его совсем.
Он же вопрошает:
«Что, как торг идет у вас?
Барышей довольно?»
Сводня за щеку взялась
И вздохнула больно:

«Хоть бывало худо мне,
Но такого горя
Не видала и во сне,
Хоть бежать за море.
Верите ль, с Петрова дня
Ровно до субботы
Все девицы у меня
Были без работы.

Четверых гостей, гляжу,
Бог мне посылает.
Я им вывожу,
Каждый выбирает.
Занимаются всю ночь,
Кончили, и что же?
Не платя, пошли все прочь,
Господи мой боже!»

Гость ей: «Право, мне вас жаль.
Здравствуй, друг Анета,
Что за шляпка! что за шаль,
Подойди, Жанета.
А, Луиза, — поцелуй,
Выбрать, так обидишь;
Так на всех и ,
Только вас увидишь».

«Что же, — сводня говорит, —
Хочете ль Жанету?
В деле так у ней горит
Иль возьмете эту?»
Бедной сводне гость в ответ:
«Нет, не беспокойтесь,
Мне охоты что-то нет,
Девушки, не бойтесь».

Он ушел — все стихло вдруг,
Сводня приуныла,
Дремлют девушки вокруг,
Свечка
Сводня карты вновь берет,
Молча вновь гадает,
Но никто, никто нейдет —
Сводня засыпает.

Накажи, святой угодник…

Накажи, святой угодник,
Капитана Борозду,
Разлюбил он, греховодник,
Нашу матушку пи*ду.

Увы! напрасно деве гордой
Я предлагал свою любовь!
Ни наша жизнь, ни наша кровь
Ее души не тронет твердой.
Слезами только буду сыт,
Хоть сердце мне печаль расколет.
Она на щепочку ,
Но и не позволит.

К портрету Каверина

первый вариант (без цензуры)

В нем пунша и войны кипит всегдашний жар,
На Марсовых полях он грозный был рубака,
Друзьям он верный друг, в бордели он ебака,
И всюду он гусар.

В нем пунша и войны кипит всегдашний жар,
На Марсовых полях он грозный был воитель,
Друзьям он верный друг, красавицам мучитель,
И всюду он гусар.

Лермонтов стихи с матом

У каждого пьянства свой запах особый:
Ликёр пахнет тайных фантазий свободой.
Шампанское пахнет кокетством и флиртом.
Разбитая морда — разбавленным спиртом.
Развратом и страстностью пахнет коньяк.
Взрывным позитивом — абсент натощак.
Вино отдаёт дорогим рестораном.
От вермута пахнет хихиканьем пьяным.
Коктейлями пахнут дебош и кураж.
Закваской хмельною воняет алкаш.
Утратой способности двигаться — водка.
Стремленьем по бабам пройтись — виски стопка.
Джин пахнет желаньем нажраться красиво.
Желаньем отлить отличается пиво.
Похмельем тяжёлым с утра — арманьяк…
И только лишь трезвость не пахнет никак!

У Лукоморья дуб спилили,
Златую цепь в Утиль снесли,
Кота на мясо зарубили,
Русалку в бочку засмолили,
Руслана на цепь посадили.
А Лешего с ума свели.
Там на неведомых дорожках
Слоны танцуют в босоножках.
Там ступа с Бабою-Ягой
Нахально лезет за мукой,
А тридцать витязей подряд
За сигаретами стоят.
За ними дядька Черномор —
Он покупает «Беломор»,
Там на неведомых дорожках
Следы зеленых «Жигулей»,
Там БМВ на курьих ножках
Стоит без окон, без дверей.

Наша Таня громко плачет.
Уронила в речку мячик.
Громче Танечка заплачь —
Уплывает чертов мяч.

Жизнь уходит через край,
Хоть ложись, и помирай.
Утром у Татьяны в школе
Голова болела что ли.

И они с подружкой Ирой
Выпили немножко пива.
После пятого бокала
Директриса их застала.

Таня че то разозлилась,
И по сколько находилась
В состоянии поддатом —
То ее послала матом.

Директриса завелась,
Вообщем драка началась.
Ну и как-то там по-пьяни,
Поломали нос Татьяне.

Суть не в том, что глаз подбит —
Сердце у нее болит.
Таню без предупрежденья
Парень бросил в воскресенье.

Как тут не повесится
На четвертом месяце.
Все бы было ничего,
Если б знала от кого.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Короткая справка