Миф о Лермонтове на рубеже XIX-XX веков

Речь пойдет о явлении достаточно редком и странном — о рождении мифа в процессе критической полемики. Иными словами — в такой ситуации, в какой, казалось бы, гораздо уместнее было ожидать использования эмпирических или рациональных аргументов. Тем не менее в одной из таких ситуаций был использован именно миф, и эта «аномалия» требует внимательного изучения. Начать его, видимо, следует с краткого описания полемики, которая оказалась «мифогенной». Необходимо выяснить, каким образом динамика критического спора привела к возникновению мифа и почему именно миф понадобился одной из спорящих сторон, Спорящими сторонами были в данном случае Вл. С, Соловьев и Д. С. Мережковский, выступившие в разнос время с критическими этюдами о Лермонтове.

Лекция Вл. С. Соловьева «Судьба Лермонтова», впервые прозвучавшая в 1899 г., а позднее опубликованная в виде статьи под заглавием «Лермонтов», поражала резкостью отрицательной оценки одного из самых почитаемых русских поэтов.-1 Резкое осуждение личности и творчества Лермонтова было обосновано целой концепцией, исходный тезис которой сводился к следующему. Лермонтов — гений, обладавший божественными по своей исключительности духовными возможностями. Их обладатель мог бы стать пророком, равновеликим пророкам библейским. Тем более значим тот факт, что пророком Лермонтов не стал.

Обнаруженное противоречие нуждалось а объяснении, и Соловьев предлагал его: он утверждал, что Лермонтов выбрал для себя ложный и в конечном счете гибельный путь, предопределенный безнравственностью его сознания. Божественное (то есть сверхчеловеческое по своей сути) дарование обязывало его пойти по пути «истинного сверхчеловечества», идеальным воплощением которого явился путь Христа, Это означало необходимость преодолеть в себе ограниченность грешной и смертной человеческой природы. Вместо этого Лермонтов оправдывал и эстетизировал зло (то есть грех), тем самым позволяя ему завладеть своей душою. Не менее важным было то, что грех завладевал душами других людей, пленявшихся невероятной красотой эстетизации зла в лермонтовских стихотворениях и поэмах.

Соловьев предполагал прямую связь между оправданием зла и ложным пониманием гениальности. Он считал, что Лермонтов рассматривал свое дарование как привилегию, а не как обязанность, и это оказывалось второй причиной совершенного им ложного выбора. То действительное превосходство над всеми, которое могло бы сделать поэта духовным вождем целого народа, становилось источником демонической гордыни и непримиримого конфликта с миром. «Он думал, что его гениальность уполномочила его требовать от людей и от Бога всего, что ему хочется.

Упоминание о требованиях поэта к Богу не было случайным. Находя в душе и поэзии Лермонтова живое религиозное чувство, философ, однако, не находил в самом этом чувстве какой-либо спасительной силы. Причина усматривалась в том, что религиозное чувство не приводило Лермонтова к смирению. Чуждое смирению религиозное чувство, полагал Соловьев, неизбежно приобретало характер тяжбы с Богом и в конечном счете лишь усугубляло лермонтовский демонизм, лермонтовский разлад с миром.

Рассматривая драму Лермонтова, Соловьев признавал возможными лишь два взаимоисключающих варианта ее разрешения. Или в самом деле стать истинным сверхчеловеком (то есть подобием Христа), поборов в себе зло и связанную с ним ограниченность. Или отказаться от всяких притязаний на исключительность, раз и навсегда признав себя обыкновенным смертным. Третьего варианта не дано. Точнее, третьим вариантом может быть только гибель.

Именно этот вариант и избрал для себя Лермонтов, по убеждению Соловьева. Смерть поэта, да и всю его судьбу в целом, философ считал гибелью в самом серьезном— метафизическом— смысле слова. Сделанные Соловьевым оговорки не изменяли существа его позиции: это была позиция беспощадного обвинителя, недаром воспринятая современниками как прокурорская.

Очерк Мережковского, так же как и лекция-статья Соловьева, вызвал неоднозначную реакцию критики и читателей. Многие находили парадоксальность его рассуждений (о ней речь у нас впереди) проявлением тенденциозности и произвола. Мережковского обвиняли в натянутых сближениях, «логическом фокусничестве», «словесной эквилибристике», в том, наконец, что он сделал каламбур фундаментальным принципом своих интеллектуальных построений. Иногда речь шла о необычайной «легкости в мыслях’1, и проводилась оскорбительная параллель с Хлестаковым,5 Словом, содержание и форма этюда Мережковского явно не соответствовали представлениям читателей о мышлении строгом и ответственном. Отсюда и следовал вывод о том, что рассуждения Мережковского вообще не являются мышлением,

Временная дистанция, отдаляющая нас от ситуации давнего спора, позволяет рассмотреть очерк Мережковского иначе. Попробуем допустить возможность применения к его тексту критериев, не продиктованных законами рационального умозаключения. Попробуем далее предположить за границами этих критериев существование какого-то иного типа мышления, по-своему системного и по-своему мотивированного, При таких допущениях в прихотливых размышлениях о «поэте сверхчеловечества» обнаруживается вполне определенная и даже стройная логика, с необходимостью ведущая к тому, что является предметом нашего интереса. А именно — к рождению сотворенного Мережковским мифа о Лермонтове. (Некоторые составляющие этого мифа сформировались в более ранних статьях В. Розанова и А. Белого. Но это особая тема, требующая развернутого специального исследования.)

Мережковский с готовностью признает несмиренность и демонизм Лермонтова, но, в отличие от своего предшественника-оппонента, находит в них ценное содержание. Согласно Мережковскому, смирение, которое проповедовали Вл. Соловьев и вся верная традиционному христианству религиозная русская мысль, на самом деле было и осталось смирением рабьим.

Мережковский видит выход в преодолении традиционной антиномии земного и небесного и, следовательно, в новой религии, которая должна прийти на смену христианству. В этом контексте и обретает свой смысл его спор с оценкой Лермонтова в статье Соловьева. Мережковский уверен, что мировосприятие и духовный опыт Лермонтова указывают путь, ведущий к спасительному религиозному обновлению.

Уверенность в конечной спасительности пережитой Лермонтовым духовной драмы подкрепляется в очерке Мережковского характеристиками, выявляющими своеобразие лермонтовского понимания любви, лермонтовского отношения к природе и, наконец, лермонтовского культа Богоматери.

Взгляд Мережковского неожиданно обнаруживает черту объективного сходства, сближающего Лермонтова с его обличителем Вл. Соловьевым: по Мережковскому, Лермонтов, как и позднее Соловьев, прозревал в глубине любовного чувства его мистическую сущность и, по сути дела, тоже был поэтом Вечной Женственности, влюбленности, понятой как Душа мира. Но для Мережковского (и в этом его отличие от Соловьева) важно то, что лермонтовское понимание любви при всей его мистичности не предполагало аскетизма и не противостояло чувственности. Мережковский угадывает в поэзии Лермонтова парадоксальное воссоединение двух идей — чувственной любви и Вечной Женственности, а в конечном счете — идею одухотворения и освящения плоти. Сходным образом характеризуется лермонтовская любовь к природе, которая в глазах Мережковского тождественна любви поэта к женщине. А затем — и лермонтовская любовь к Богоматери, слившаяся в сознании Лермонтова (так полагает Мережковский) с представлением о «Матери-сырой земле».

Это ключевой момент в формировании мифологического смысла всей «лермонтовской» темы: легенда вводит соответствующий такому смыслу язык описания и интерпретации, Сразу же после того, как легенда входит в систему размышлений Мережковского (по сути дела, в той же V главе), образовавшийся мифический смысл начинает проецироваться на разнообразный материал творчествам биографии Лермонтова, и происходит всеохватывающая мифологизация этого материала.

Миф в поэзии лермонтова

Адрес проведения: наб. реки Фонтанки, д. 15, ауд. 602

16 мая состоится семинар «Христианское и мифологическое в поэзии М.Ю. Лермонтова».

1. Иванов О.Е. Земля и небо в поэзии М. Ю. Лермонтова.

2. Сапронов П.А. Русский миф в поэзии М. Ю. Лермонтова.

3. Евдокимова Е.А. Романтизм М. Ю. Лермонтова и его преодоление.

4. Михайлова М.В. Бог и человек в творчестве М. Ю. Лермонтова.

5. Сурикова А.С. Демоническое в творчестве М. Ю. Лермонтова.

6. Кудряшов С.В. М. Ю. Лермонтов как поэт мировой скорби.

7. Грунэ А.В. Тема вечной женственности в поэзии М. Ю. Лермонтова.

8. Сапронова Н.М. Наполеоновский миф в творчестве М. Ю. Лермонтова.

9. Тимофеева Т.В. «Унылый колокола звон. »

Вход свободный

Контактная информация: +7 (921) 559-74-60 (Владимир Александрович Егоров)

«Русалка» М. Лермонтов

2

3

4

5

6

Анализ стихотворения Лермонтова «Русалка»

В отличие от Пушкина, Михаил Лермонтов никогда не увлекался народным творчеством и не пытался перекладывать на современный язык сказки, легенды и предания, сохранившиеся с незапамятных времен. Тем не менее, в его литературном наследии достаточно много произведений, которые основаны на фольклорных сюжетах. Одним из них является существующий миф о том, что человек, опустившийся на дно реки, становится жертвой прекрасных девушек-русалок, которые только и ждут того момента, чтобы заполучить в свое царство красивого юношу, который, возможно, согласиться взять одну из них в жены.

В стихотворении «Русалка», написанном в 1836 году, Михаил Лермонтов хоть и опирается на древний миф, однако все же пытается его опровергнуть. По его мнению, заполучив очередную жертву, русалки испытывают ни с чем не сравнимую тоску, так как понимают, что их мечта о замужестве стоит жизни очередному молодому человеку, спасти которого даже им не под силу. И именно этим щемящим чувством наполнено все стихотворение, первая часть которого построена, как рассказ от третьего лица. Сперва Лермонтов задает нужный настрой, повествуя о том, как на поверхности реки появилась русалка, которая хочет «доплеснуть до луны серебристую пену волны». Подобный сюжет автор рисует умышленно, так как уже с первых строчек хочет раскрыть перед читателями всю тщетность замыслов царицы речных глубин, которая не понимает, что ее мечтам не суждено сбыться. Это касается не только попыток дотянуться до небесного светила, которое со дна водоема кажется таким близким и желанным, но и стремления обрести счастье с земным мужчиной, заманив его всеми правдами и неправдами в свое подводное царство.

Вторая часть стихотворения построена в виде песни русалки, которая жалуется на свою горькую судьбу и рассказывает о то, что красивый витязь – «жертва ревнивой волны» — не может вновь вернутся к жизни даже благодаря поцелуям главной герои и ее многочисленных подруг, которые безумно в него влюблены. Свой подводный мир русалка описывает с нежностью и волнением, рассказывая о том, на дне реки существуют «хрустальные города», которые населяют стаи золотых рыбок. И именно там покоится «витязь чужой стороны», который, несмотря на все попытки его оживить, остается «хладен и нем». При этом юная русалка сетует на то, что ей неведом секрет пробуждения таинственного витязя, который остается равнодушен к «страстным лобзаньям» прекрасных жительниц подводного мира. Он «не дышит, не шепчет во сне», что вызывает у русалки недоумение, смешанное с разочарованием и обидой.

Песня-жалоба владычицы речных глубин адресована далеким облакам, которые проплывают по небу, безучастно взирая на ту, которая хотела уподобиться людям и познать радость любви. Однако ее молитвы никогда не будут услышаны, потому что для того, чтобы обращаться к Богу, необходимо иметь душу. Мораль, которую Лермонтов заложил в это стихотворение, имеет конкретного адресата, которым является его бывшая возлюбленная Екатерина Сушкова. Именно между ней и бездушной русалкой проводит поэт очень тонкую параллель, намекая на то, что этой женщине никогда не удастся вымолить у него прощение за все те низкие поступки и насмешки, которые Лермонтову довелось стерпеть от этой надменной красавицы. Впрочем, еще до того, как было написано это стихотворение, поэт сумел жестоко отомстить той, которая без малого 10 лет владела его сердцем. В очередной свой приезд в Москву он сделал все возможное, чтобы Екатерина Сушкова не только в него влюбилась, но и стала всерьез рассматривать кандидатуру поэта, являющегося богатым наследником, в качестве возможного супруга. Вот тогда-то Лермонтов публично разрушил ее надежды и заявил, что никогда не свяжет свою судьбу с женщиной, которая его недостойна.

“Биографический” Лермонтов

Факт появления мифа в сочинении писателя-символиста сам по себе, конечно, неудивителен. Прямая или косвенная ориентация символистов на древний миф, их активная устремленность к новому мифотворчеству, присутствие мифотворческого начала в их философии, поэтике и бытовом поведении — закономерности достаточно очевидные и в значительной степени уже изученные.

Уже ставился (пока еще как проблема общего порядка) вопрос о функциях мифотворчества в культуре симболизма. Но все это не отменяет, а лишь увеличивает важность того конкретного вопроса, который вытекает из вышеизложенного. Важко установить, какова функция мифа в контексте споров о Лермонтове, происходивших в русской критике.

Чтобы ответить на поставленный вопрос, необходимо рассмотреть интересующий нас. контекст в масштабе как можно более широком. Разумеется, это будет сделано по необходимости кратко и с некоторыми неизбежными при подобном подходе упрощениями. Однако все такие сокращения и упрощения могут оказаться полезными: они дадут возможность разглядеть в сложности и пестроте конкретных оценок действие общей схемы, устойчивой и в основе своей довольно простой.

Контуры этой схемы начинают просматриваться, как только мы начинаем сравнивать наиболее существенные особенности суждений о Лермонтове, прозвучавших в разные эпохи. Сразу же обнаруживается устойчивая повторяемость некоторых из таких особенностей. И прежде всего — повторяемость важнейших обвинений, в разные десятилетия предъявлявшихся Лермонтову.

Обратившись к первой же фазе споров о поэте, последовавшей за появлением в 1840 г. двух прославленных его книг («Героя нашего времени» и «Стихотворений М. Лермонтова»), мы натолкнемся на критические суждения, во многом сходные с главными положениями более поздней концепции Вл. Соловьева. Мы обнаружим их, к примеру, в статьях С. А. Бурачка, считавшегося едва ли не самым реакционным из русских критиков начала 1840-х годов. Бурачок, как и впоследствии Соловьев, предъявлял Лермонтову обвинение в безнравственности. Бурачок писал о том, что в прозе и поэзии Лермонтова оправдывается и эстетизируется зло: речь шла о «нравственных подменах», «софизмах» и «трескучих эффектах», прикрывающих или украшающих «зверство духовное и телесное». Основой творческой позиции Лермонтова Бурачок считал гордое своеволие, которое оборачивается конфликтом с окружающим миром: «Закон приводит его в бешенство. Он сам хочет предписывать всему законы, сегодня так, завтра иначе, смотря по тому, что для него лучше».

Звучала в статьях Бурачка и очень важная для Соловьева мысль о том, что творчество Лермонтова способствует торжеству зла в жизни других людей. Как и Соловьев, Бурачок напоминал Лермонтову о предписанном человеку «зароке и уроке смирения’.

И, как бы предвосхищая завершающий приговор Соловьева, указывал еще живому тогда поэту на неизбежность «тяжкого отчета перед Богом. за злоупотребление великого дара».

Белинский не отрицал порочности или даже преступности многих излюбленных героев поэта и тем самым косвенно признавал наличие обаяния и энергии зла в эстетическом воздействии его произведений на читателей. Но, анализируя «Героя нашего времени» и «Стихотворения М. Лермонтова», критик находил всему этому веские социально-философские оправдания. Прежде всего он объяснил очевидность пороков и преступной воли лермонтовских героев честностью и трезвостью их нравственной самооценки, а сами эти качества связывал с одним из плодотворнейших, на его взгляд, проявлений духа времени.

Белинский имел в виду рефлексию, усиленный и сосредоточенный самоанализ, ставший неотвязным состоянием человека. Вслед за Гегелем русский критик считал это состояние одним из величайших факторов в развитии человеческого духа и человеческого общества. Рефлексия знаменовала в его глазах переход от бессознательной непосредственности (или лицемерного приспособления к господствующей морали) к разумному и свободному самосознанию человека. Рефлексия означала для него и переход к более активным отношениям человека с действительностью, к позиции, предполагающей критицизм, пафос гуманности, радикальную идейность. В общем, отмеченное чертами демонизма духовное состояние лермонтовских героев и самого поэта Белинский оценивал как фактор прогресса, «как этап в движении человечества к совершенству».

Мысль о прогрессивном значении творчества Лермонтова стала в дальнейшем устойчивым основанием для его положительной или оправдательной оценки в русской критике. Эту мысль в разное время и по-разному использовали защитники Лермонтова из лагеря радикальных демократов (от А. И. Герцена до Н. К. Михайловского). Ее по-своему развивали некоторые критики и публицисты, защищавшие поэта с позиций религиозно окрашенного почвенничества (например, Ап. А. Григорьев и В. О.Ключевский). Они воспринимали эволюцию лермонтовской поэзии как движение к народности, которая должна была, по мысли почвенников, стать залогом спасения и плодотворного развития русской культуры. Мысль о важности такого движения для общественного прогресса не всегда высказывалась прямо, но всегда имелась в виду.

Однако аргументация такого рода быстро обнаружила некоторые слабости, не позволившие ей приобрести прочную власть над литературным и общественным сознанием. И это были слабости сущностного порядка. Положительная оценка, основанная на признании исторической прогрессивности оцениваемого явления, оказывалась неустойчивой, так сказать, по определению. То, что сегодня могло оцениваться как безусловно прогрессивное, завтра, на следующем этапе исторического прогресса, неизбежно теряло право на подобную оценку, а дальше вырисовывалась уже и перспектива полной переоценки: на каком-то из следующих этапов культурного или социального развития то же самое явление могло быть оценено как ненужное прогрессу или даже противостоящее ему.

Эволюция критических суждений о Лермонтове в статьях самого Белинского наглядно демонстрирует эту закономерность: начав с последовательного оправдания лермонтовских героев и восторженной апологии их творца, критик постепенно движется в сторону более скептической и отчужденной их оценки. Намного дальше заходит такая же эволюция в статьях ближайших преемников Белинского — Чернышевского и Добролюбова: здесь неуклонно усиливается критика лермонтовских героев, приобретающая, наконец, в статье Добролюбова «Что такое обломовщина?» характер классовой вражды. Параллельно совершается пересмотр первоначальных высоких оценок лирики Лермонтова.

Поставив вопрос о внутреннем соотношении двух пересекающихся оппозиций, мы без особого труда убеждаемся в том, что исходный, базисной является в их сочетании именно оппозиция бунта—смирения. Все зависит от того, бунт или смирение составляет основу нравственных и социальных идеалов пишущего о Лермонтове критика. И только уже во вторую очередь, исходя из этого, выстраивается система его историософских представлений и выбираются критерии, позволяющие оценить творчество Лермонтова как нечто прогрессивное или как нечто реакционное. При том, что, как мы убедились, сами понятия прогресса и реакции в суждениях критиков могли и не фигурировать, логическое развитие их мысли роковым образом замыкалось в рамках указанной дилеммы.

С такой же неизбежностью оно лриводило к тенденциозной односторонности, которая в свою очередь вела к своеобразному препарированию изучаемого. Многосложный и целостный материал художественного творчества расчленялся на «нужное» и «ненужное» для обоснования избранной оценки. «Нужное» выделялось и акцентировалось, «ненужное» затенялось или отбрасывалось (если, скажем, Соловьев не придавал никакого значения звучавшим в поэзии Лермонтова мотивам примирения с Богом и с миром, то Ключевский, напротив, отказывался принимать всерьез мотивы демонические). А так как оба противоположных начала в творчестве Лермонтова присутствовали и совмещались, каждая критическая оценка, взятая в отдельности, означала то или иное искажение действительного положения вещей.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector