Виталий Вульф — Театр и Марина Цветаева ( ДМЦ)

Виталий Вульф
«Марина Цветаева н люди театра»

Мое поколение росло в то время, когда имя Марины Цветаевой было мало кому известно. Поступив в МГУ, я поселился в квартире выдающегося актера Художественного театра Александра Леонидовича Вишневского (его уже не было в живых), первого исполнителя роли Бориса Годунова в «Царе Федоре Иоанновиче».

Спустя десятилетие я начал переводить пьесы. В Москве в 70-х годах уже все увлекались Цветаевой, зачитывались «Повестью о Сонечке». Имя Софьи Голлидей было мне знакомо, и конечно, как и все, я прочел цветаевские характеристики Завадского. Это совпало с тем временем, когда я переводил драму Теннесси Уильямса «Царствие земное», ее начинали репетировать в театре имени Моссовета.

Помню его пренебрежительную улыбку и слова: «Если Вы любите так Цветаеву, у меня записаны ее малоизвестные стихи». Листок был написан его почерком. Судя по всему, Завадский очень болезненно отнесся к публикации «Повести о Сонечке», хотя никогда об этом не говорил в театре. В тот период я общался с ним много, это было незадолго до его смерти. Он приходил в театр уже нечасто. Приехал, когда принимали макет художника к «Царствию земному». Спектакль ставил и выпускал Павел Хомский.

После чтения цветаевской прозы Завадский меня особенно интересовал. Он был очень непростым человеком. Восторженно говорил об Улановой (она была его женой довольно долгое время), но внутри театра все знали, что главный человек для него — Вера Марецкая, актриса великого таланта. Он ее звал «В.П.», а она его «Ю.А.». Когда люди, мало знающие его, волновались, что ему сказать после спектакля (он много ставил очень плохих пьес — Сафронова, Сурова), знавшие его говорили: «Войдите к нему в кабинет, и он первый скажет — «Правда, В.П. гениальна?» — и вопрос отпадет сам собой».

Цветаева написала восемь пьес. Спорить сегодня, драматургия это или не драматургия, я не собираюсь, для меня Цветаева — гениальный поэт, и я никогда не смогу понять, как серьезная газета «Московские новости» опубликовала резкую и несправедливую статью М. Синельникова о Цветаевой. Дело не в ее судьбе, не в биографии. К сожалению, сегодня происходит опережение роли ее биографии перед ее поэтическим творчеством. Я с этим сталкивался в Америке.

Сегодня многие режиссеры хотят ставить Цветаеву. Для этого надо уметь читать стихи и понимать условную форму поэтического театра. «Федра», «Ариадна», «Каменный Ангел» — все это, казалось бы, очень далеко от сегодняшней жизни, а тяготение к пьесам — повсюду. В ритмике цветаевского стиха каждая нация (при первоклассных переводах) способна найти свою «нишу». Ее стихи переводить трудно, стихи вообще очень трудно перевести на другой язык. (Лучшая школа поэтических переводов в России — так было.) Оттого слабо на Западе знают Пушкина, Блока, Лермонтова. Проза Цветаевой гораздо более известна, биографии превратились в «бестселлеры» во всех странах мира.

Пьесы Марины Цветаевой принадлежат будущему Театру. Конечно, очень трудно, скажем, ставить Блока (это не вышло даже у Станиславского). Театру требуется сюжет, театр — искусство грубое. Но Марина Цветаева писала для театра, ее пьесы — не только для чтения, и уверен — они найдут себя на сценических подмостках.

Книга: Цветаева М. И. «Час души»

В предлагаемую книгу вошли лирические стихотворения Марины Цветаевой (1892—1941), поэта яркого таланта и трагической судьбы. Большинство стихотворений в этом сборнике посвящены людям, с которыми Цветаеву связывали дружеские отношения, людям, которыми она восхищалась, которых любила, ведь «. каждый стих — дитя любви», как написала однажды Марина Ивановна.

Содержание:

«Моим стихам, написанным так рано. » . 5 «Идешь, на меня похожий. » . 6 «Вы, идущие мимо меня. » . 8 «Мальчиком, бегущим резво. » . 9 «Я сейчас лежу ничком. » . 12 «Уж сколько их упало в эту бездну. » . 14 Генералам двенадцатого года. 16 «Я с вызовом ношу его кольцо. » . 20 Бабушке. 21 ПОДРУГА 1. «Вы счастливы? — Не скажете! Едва ли. » . 23 2. «Под лаской плюшевого пледа. » . 24 3. «Вам одеваться было лень. «. 25 4. «Сини подмосковные холмы. «. 26 5. «Есть имена, как душные цветы. «. 28 6. «Хочу у зеркала, где муть. » . 29 «Мне нравится, что Вы больны не мной. «. 30 «Какой-нибудь предок мой был — скрипач. » . 32 «Я знаю правду! Все́ прежние правды — прочь. » . 34 «Два солнца стынут — о Господи, пощади. » . 35 «Цветок к груди приколот. » . 36 «Цыганская страсть разлуки. » . 37 «Никто ничего не отнял. «. 38 «Ты запрокидываешь голову. «. 40 «Откуда такая нежность. «. 42 «Люди на душу мою льстятся. » . 43 БЕССОННИЦА 1. «Руки люблю. «. 44 2. «В огромном городе моем — ночь. «. 45 3. «После бессонной ночи слабеет тело. » . 46 4. «Нынче я гость небесный. «. 46 5. «Вот опять окно. «. 47 СТИХИ К БЛОКУ 1. «Имя твое — птица в руке. «. 49 2. «Нежный призрак. «. 50 3. «Ты проходишь на запад солнца. «. 52 4. «Зверю — берлога. » . 54 5. «Думали — человек. «. 54 6. «Должно быть — за той рощей. «. 55 7. «А над равниной . «. 56 АХМАТОВОЙ 1. «О муза плача, прекраснейшая из муз. «. 59 2. «Охватила голову и стою. «. 60 3. «Сколько спутников и друзей. «. 61 4. «Не отстать тебе. Я — острожник. «. 62 5. «Ты солнце в выси мне застишь. «. 62 «Руки даны мне — протягивать каждому обе. «. 63 «Искательница приключений. «. 64 «Чтоб дойти до уст и ложа. «. 66 «Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес. «. 67 «. Я бы хотела жить с Вами. «. 69 «Август — астры. «. 71 «Горечь! Горечь! Вечный привкус. «. 72 «Только живите! — Я уронила руки. «. 73 «Любви старинные туманы. «. 74 «Кавалер де Гриэ! Напрасно. «. 77 ПЛАЩ 1. «Ночные ласточки Интриги . «. 78 3. «Век коронованной Интриги. «. 79 ПСИХЕЯ 1. «Не самозванка — я пришла домой. «. 80 2. «На тебе, ласковый мой, лохмотья. «. 80 «Семь мечей пронзали сердце. «. 81 «Я — есмь. Ты — будешь. Между нами — бездна. «. 82 «Полюбил богатый — бедную. «. 83 «Умирая, не скажу: была. » . 85 «Ночи без любимого — и ночи. «. 86 «Я — страница твоему перу. «. 87 «Как правая и левая рука. «. 88 «Рыцарь ангелоподобный. «. 89 «Доблесть и девственность! — Сей союз. «. 90 «Мой день беспутен и нелеп. «. 91 «Каждый стих — дитя любви. «. 92 «Стихи растут, как звезды и как розы. «. 93 «Что́ другим не нужно — несите мне. » . 94 КОМЕДЬЯНТ . 95 1. «Не любовь, а лихорадка. «. 95 2. «Мало ли запястий. «. 96 3. «Дружить со мной нельзя, любить меня. «. 96 4. «Не успокоюсь, пока не увижу. «. 97 5. «Вы столь забывчивы, сколь незабвенны. «. 98 6. «Короткий смешок. «. 99 7. «Ваш нежный рот — сплошное целованье. «. 99 8. «Бренные губы и бренные руки. «. 100 9. «Да здравствует черный туз. «. 101 «Благодарю, о Господь. «. 102 «Я счастлива жить образцово и просто. «. 104 «На́ смех и на́ зло. «. 105 «Солнце — одно, а шагает по всем городам. «. 106 «О нет, не узнает никто из вас. «. 107 «Ты меня никогда не прогонишь. «. 108 «Упадешь — перстом не двину. «. 109 «Когда-нибудь, прелестное созданье. «. 110 Психея. 112 «Она подкрадётся неслышно. » . 114 «Большими тихими дорогами. «. 115 «Пахну́ло Англией — и морем. «. 116 «Мой путь не лежит мимо дому — твоего. «. 117 «На бренность бедную мою. «. 119 «Сказавший всем страстям: прости. «. 120 «Да, вздохов обо мне — край непочатый. » . 122 «Суда поспешно не чини. «. 123 «Писала я на аспидной доске. «. 124 Пригвождена. 125 «Восхи́щенной и восхищённой. «. 126 «Кто создан из камня, кто создан из глины. «. 127 ДВЕ ПЕСНИ 1. «И что тому костер остылый. » . 128 2. «Вчера еще в глаза глядел. «. 130 «Проста моя осанка. «. 133 Волк. 135 «Любовь! Любовь! И в судорогах, и в гробе. «. 137 «Знаю, умру на заре! На которой из двух. «. 138 УЧЕНИК 1. Быть мальчиком твоим светлоголовым. «. 139 МАРИНА 1. «Быть голубкой его орлиной. «. 141 2. «Трем Самозванцам жена. «. 142 «О всеми ветрами. «. 145 «Гордость и робость — ро́дные сестры. «. 147 МОЛОДОСТЬ 1. «Молодость моя! Моя чужая. «. 148 2. «Скоро уж из ласточек — в колдуньи. «. 149 «А сугробы подаются. «. 150 «Знакомец! Отколева в наши страны. «. 153 «Лютая юдоль. «. 154 ЗЕМНЫЕ ПРИМЕТЫ 1. «Так, в скудном труженичестве дней. «. 156 2. «Ночные шепота: шелка. «. 157 3. «Ищи себе доверчивых подруг. «. 158 4. «Руки — и в круг. «. 159 5. «Дабы ты меня не видел. » . 160 «Здравствуй! Не стрела, не камень. «. 161 «В пустынной хра́мине. «. 162 Балкон. 164 «Неподражаемо лжет жизнь. «. 165 ДЕРЕВЬЯ 1. «Когда обидой — опилась. «. 166 2. «Каким наитием. «. 167 «Золото моих волос. «. 170 ПРОВОДА 1. «Вереницею певчих свай. «. 172 2. «Чтоб высказать тебе. Да нет, в ряды. «. 173 3. «Не чернокнижница! В белой книге. «. 176 4. «Час, когда вверху цари. «. 177 5. «В час, когда мой милый брат. «. 178 6. «Весна наводит сон. Уснем. «. 179 ТАК ВСЛУШИВАЮТСЯ. 1. «Так вслушиваются. «. 181 2. «Друг! Не кори меня за тот. «. 181 Мореплаватель. 183 Свиданье. 184 Рельсы. 185 ЧАС ДУШИ 1. «В глубокий час души и ночи. » . 187 2. «В глубокий час души. «. 188 3. «Есть час Души, как час Луны. «. 189 Раковина. 191 Письмо. 193 Минута. 195 «Люблю — но мука еще жива. » . 197 «Ты, меня любивший фальшью. » . 198 ДВОЕ 1. «Есть рифмы в мире сём. «. 199 2. «Не суждено, чтобы сильный с сильным. «. 200 3. «В мире, где всяк. «. 202 Под шалью. 203 Попытка ревности. 205 Приметы. 208 Любовь. 210 ЖИЗНИ 1. «Не возьмешь моего румянца. » . 211 2. «Не возьмешь мою душу живу. «. 211 «Жив, а не умер. «. 214 «Дней сползающие слизни. «. 216 «Рас-стояние: вёрсты, мили. » . 217 «Русской ржи от меня поклон. «. 219 «Никуда не уехали — ты да я. «. 220 «Вскрыла жилы: неостановимо. «. 222 «Тоска по родине! Давно. «. 224 Куст. 227 Сад. 230 НАДГРОБИЕ 1. «Иду на несколько минут. «. 232 2. «За то, что некогда, юн и смел. «. 233 СТИХИ СИРОТЕ 1. «Ледяная тиара гор. «. 234 2. «Обнимаю тебя кругозором. «. 234 3. «Наконец-то встретила. » . 236 «В синее небо ширя глаза. «. 237 «Ушел — не ем. «. 238 «- Пора! для этого огня. » . 239 «- Годы твои — гора. «. 240 «Пора снимать янтарь. «. 242 «Все повторяю первый стих. «. 243

Люди в стихах и прозе М. Цветаевой

Наследие М.Цветаевой велико и трудно обозримо и исследовано еще не в полном объеме. Произведения поэта широко публикуются в России с 1956 г. В последние два десятилетия издана значительная часть неопубликованных и малоизвестных произведений Цветаевой, проделана большая текстологическая, источниковедческая и библиографическая работа. Без стихов и поэм М.Цветаевой сейчас уже невозможно составить достаточно полное и ясное представление о русской поэзии нашего века. Детство, юность и молодость Марины Цветаевой прошли в Москве и в тихой подмосковной Тарусе. Отец поэтессы Иван Владимирович Цветаев был личностью во многих отношениях примечательной: ученый, профессор, педагог, директор Московского Румянцевского и Публичного музеев, знаток языков и литературы, — этот перечень не исчерпывает занятий и интересов И.В.Цветаева. Отец связывал М.Цветаеву с искусством, с историей, филологией и философией. Знание языков и любовь к ним — воспитано семьей, атмосферой ее жизни. Марина Цветаева вспоминала, как мама буквально «затопила» детей музыкой.

Стихи Цветаева начала писать с шести лет, печататься — с шестнадцати, а два года спустя выпустила довольно объемный сборник — «Вечерний альбом». Особенно поддержал Цветаеву при вхождении в литературу Максимилиан Волошин, с которым она вскоре, несмотря на разницу в возрасте, подружилась. Сочинения Марины Цветаевой в стихах и прозе — исключительной ценности дневник, в котором зеркально чисто отразился нрав и норов поэта. В поле ее зрения попадают история и современность, быт и героика, любовь и творчество, люди искусства и литературы.

М.Цветаевой было двадцать девять, когда она уехала из России, сорок семь исполнилось через три месяца после возвращения на Родину. Эмиграция оказалась тяжким для нее временем, а под конец и трагическим. Но года, проведенные на чужбине, стали временем расцвета ее таланта, временем страдания и возвышенных произведений как в поэзии, так и в прозе. Даже скупой на похвалы Бунин с одобрением принял лирическую прозу Цветаевой.

Современных исследователей интересует язык произведений М.Цветаевой. Анализ метра и ритма осуществили А.Н.Колмогоров (1968) и В.В.Иванов (1968). Из собственно лингвистических исследований поэзии и прозы М.Цветаевой наиболее значительны работы О.Г. Ревзиной (1979), в центре внимания которых оказываются преимущественно морфолого-синтаксические явления. Явления параллелизма как серии замещающих подробностей со смысловыми превращениями в центре внимания Б.М.Джилкибаева.

Из зарубежных исследователей наиболее интересны в лингвистическом отношении работы Е.Эткинда (Франция), Е. Фарыно (Польша), И. Бродского (США).

Но есть в творчестве М.Цветаевой область, которая пока еще малоизучена, недостаточно нашла отклика в работах названных исследователей. Это целый период жизни, который связывал Марину Цветаеву с театром. Театр рано вошел в сознание Цветаевой и стал фактом ее творческой биографии. Отношение к театру было неравнозначно. Оно заключало и притяжение и отталкивание. Для нее театр — метафора бытия, сокращенный до одного вечера вариант бытия, его макет, адаптированный текст. Теме театра и людям театра посвящены стихи, проза, драматургия. Этот театр вслед за ее лирикой называют трагедийным. Это не благолепный, оранжерейный, идиллический мир. В нем все движется, рвется, сшибается. Сокрушительная лавина цветаевских образов, прорвавших плотину традиционной строфики и вырвавшихся на дикое степное приволье полной и окончательной самобытности.

Культурная среда М.Цветаевой не оставила ее равнодушной к музыке, которая в жизни поэта значима, пожалуй, не меньше, чем поэзия, к архитектуре, с которой она знакомилась в Москве и в путешествиях, к театру, который в жизни поэтессы означал больше, чем обычно вкладывают в это слово театралы. Поэтический театр Цветаевой — прямое продолжение ее лирики, обладающей свойствами драматического жанра: остротой, конфликтностью, обращением к форме монолога и диалога, перевоплощением во множество обликов.

Но главным действующим лицом предстает в цветаевских стихах лирическая героиня, которая «едва уловимой тенью проникает в ее драмы». Сохраняя индивидуальность, Цветаева, как и А.Блок, В.Брюсов, Н.Гумилев, ранний В.Маяковский, идет в русле стихотворной драмы «серебряного века» — эпохи, важнейшим свойством которой было «лирическое преображение всех литературных и художественных форм».

Цветаева — поэт по преимуществу. Талант Цветаевой поражает избыточностью и своим многообразием. Она активно занималась прозой, писала о Пушкине, М.Цветаева автор блестящих эссе, по свидетельству Бродского — она гениальный поэт и драматург. Цветаева писала: «. я жажду сразу — всех дорог!». Влечет ее еще одна дорога — дорога театра. Она открыла для себя театр. Это было продолжением той встречи со стихами П.Антокольского, когда она впервые услышала его имя от Гольцева в темном вагоне по пути в Крым. Это было влечение со стремлением служить театру, с желанием испытать какую-то иную силу своих возможностей, понять, способна ли она, поэт, проникнуть в мир иного искусства, мир для нее одновременно и притягательный и чуждый. Самостоятельность театрального искусства ее настораживала.

Она опасалась, что на сцене слово, ритм стиха неизбежно будут задавлены. Несомненно одно — театр она мерила меркой поэзии. Ее беспокоила мысль на каких условиях, взаимных уступках (при том, что сама она уступать свои позиции не собиралась) возникает творческое слияние драматурга и театра? Возможно ли оно вообще, тем более, что речь идет не просто о драматурге, а о драматурге-поэте? М.Цветаева прониклась интересом и сочувствием к самой природе театрального искусства, самого грубого и самого прямого из всех искусств. Все оно, сложное и разное, впервые увиденное и пережитое, живо волновало в те времена М.Цветаеву. Именно отсюда возникло желание лирического поэта попробовать силы в новом для нее жанре — драматургии.

Лирика, проза, поэмы М.Цветаевой исполнены драматизма, им чужды статика и идилличность. «Она изучала, пробуя на слух, на ощупь, на вес драматическую структуру, как правила новой игры»,- пишет П.Антокольский.

С Павлом Антокольским Марина Цветаева подружилась мгновенно. Он всего на четыре года моложе нее, но воспринимался ею как мальчик, гораздо младший, чем она сама. Ведь он только студиец, студент начинающий, а она. «Да, да, я их всех на так немного меня младших или вовсе ровесников, чувствовала — сыновьями, ибо я давно уже была замужем, и у меня было двое детей, и две книги стихов — и столько тетрадей стихов! — и столько покинутых стран!

П. Г. Антокольский

Мне выпало счастье встретить и узнать Марину Цветаеву и подружиться с нею на самой заре юности, в 1918 году. Ей было тогда двадцать шесть — двадцать семь лет, мне двадцать два — двадцать три года: юношеская пора совпала с ранней зарей нашего общества и нашей поэзии. С того времени прошло без малого пятьдесят лет, вся сознательная жизнь поколения.
Марина Цветаева — статная, широкоплечая женщина с широко расставленными серо-зелеными глазами. Ее русые волосы коротко острижены, высокий лоб спрятан под челку. Темно-синее платье не модного, да и не старомодного, а самого что ни на есть простейшего покроя, напоминающего подрясник, туго стянуто в талии широким желтым ремнем. Через плечо перекинута желтая кожаная сумка вроде офицерской полевой или охотничьего патронташа — и в этой не женской сумке умещаются и сотни две папирос, и клеенчатая тетрадь со стихами. Куда бы ни шла эта женщина, она кажется странницей, путешественницей. Широкими мужскими шагами пересекает она Арбат и близлежащие переулки, выгребая правым плечом против ветра, дождя, вьюги,- не то монастырская послушница, не то только что мобилизованная сестра милосердия. Все ее существо горит поэтическим огнем, и он дает знать о себе в первый же час знакомства.
Речь ее быстра, точна, отчетлива. Любое случайное наблюдение, любая шутка, ответ на любой вопрос сразу отливаются в легко найденные, счастливо отточенные слова и так же легко и непринужденно могут превратиться в стихотворную строку. Это значит, что между нею, деловой, обычной, будничной, и ею же — поэтом разницы нет. Расстояние между обеими неуловимо и ничтожно.
Мы выходим в Борисоглебский переулок, ведущий от Собачьей площадки на Поварскую улицу (ныне улица Воровского). Из-за забора свешиваются ветви мощного столетнего тополя. Это любимец Марины, ее давний товарищ и собеседник. Она живет в деревянном двухэтажном оштукатуренном доме, каких еще недавно было великое множество в междуречье Арбата и Поварской. По деревянной лестнице мы поднимаемся на второй этаж.
Первая большая комната совсем нежилая — разве только на одной из голых стен висит вверх колесами старый велосипед в деревянной раме. Вторая комната также пуста, но зато очень жилая. Здесь на кроватках спят две дочки Марины Иванов ны — старшая четырех лет, Аля-Ариадна, и меньшая, полуторагодовалая, неизлечимо больная, вскоре погибшая.
По другой лестнице — половина или даже треть витка крутой спирали — мы поднялись на чердак. Под крышей — самый обжитой угол жилища, спальня и рабочая комната Марины, ее сон и бессонница, ее гнездо. К стене прибито чучело орла, все сплошь затянуто коврами, даже окно, так что и днем на столе должна гореть лампа. На тяжелом маленьком секретере — времен очаковских и покоренья Крыма — множество старых книжек в истрепанных кожаных переплетах: Державин, Гёте, Лермонтов, Гюго, Мюссе.
С первого взгляда эта тесная мансарда показалась мне чем-то вроде каюты на старом паруснике, ныряющем вне времени, вне географических координат где-то в Мировом океане. Хозяйка и ее необычный облик усиливали это впечатление. Несмотря на мебель, так много повидавшую на своем веку в московском особняке, несмотря на окружавший нас густой быт времен военного коммунизма, ощущение каюты было очень явственным, так что над крышей мерещился надутый парус и сквозь воображаемые, плохо задраенные иллюминаторы к нам проникали брызги летящего времени.
Не хочу настаивать на фантастике. Все-таки реальное время и место действия существовали во всей своей суровой близости. Все было — и ужасающая нужда, и ее безвыходность, и отсутствие известий о муже, находившемся далеко на Дону в белой армии, и неизлечимая болезнь младшей дочери. В тот или другой час жизни Марина рассказала бы об этом точно и гордо, не выдавая своих чувств, в какой-то мере безучастно и отрешенно. Но ведь горе и беда остаются горем и бедою, даже если на них не жалуются,- они только еще резче дают знать о себе.
Итак, я впервые был у нее в тот поздний ночной час. И между двумя еще очень молодыми людьми возникла еще не дружба, а одна только легкая и таинственная ее возможность. Можно сказать по-диккенсовски: у нас все было впереди — у нас ничего не было впереди.
Марина по природе и по призванию ночная птица, а сверх того никакая не хозяйка. Домовитость, чувство оседлости, забота о быте чужды и неприятны ей. К тому же, как уже сказано, она ужасающе бедна. На ее рабочем столе появился черный, как деготь, кофе, согретый на керосинке, и черные соленые сухари: и снова московский чердак превращается в корабельную каюту.
Это октябрь восемнадцатого года. Все мы одинаково бедны и голодны, как волки зимою, но мало от того страдаем.
У Марины поразительное, только ей присущее свойство. Если собеседник, недавний знакомый, показался ей внимательным, так или иначе заслужил ее внимание, она сразу находит для него определение — фантастическое, малодостоверное, но в ее глазах оно уже обрело жизнь. Ей только того и нужно! И тогда выходит, что такой-то в ее глазах «молодой Державин», другой — «Казанова», третий — «Гоголь», а четвертый — «черт-дьявол» собственной персоной. На таком шатком, но для нее достаточном основании выдумщица строит систему складывающихся отношений, всю их фабулу. Марина верна ей — себе на радость, товарищу на поучение! Но вот что странно: эта легкая и прихотливая постройка обязывала к чему-то большему, более содержательному и ценному, чем обязывает сама жизнь! И тогда могли возникнуть стихи. Например, такие (цитирую по памяти):
И я вошла, и я сказала: «Здравствуй? Пора. король, во Францию, домой!» И я опять веду тебя на царство. И ты опять обманешь. Карл Седьмой. И был Руан. в Руане старый рынок. Все будет вновь — последний взор коня, И первый треск невинных хворостинок, И первый всплеск соснового огня. А за плечом товарищ мой крылатый Опять шепнет: «Терпние, сестра!»- Когда сверкнут серебряные латы Сосновой кровью моего костра.
Марина Цветаева была первым поэтом, которого я узнал лично и близко. Мало того, первым поэтом, который во мне угадал собрата и поэта. Рядом с нею,восхищаясь ею, я все-таки понял, что не боги обжигают нашу глиняную утварь, что утварь — дело рук человеческих, хоть и нелегкое, но обыкновенное, по-своему домашнее и хозяйственное. Эта наука была весьма полезна для беспутного дилетанта, совершенно не верившего в себя, каким я тогда был.
Несколько позже Марина Ивановна привела меня в некий респектабельный литературный дом, по тогдашней терминологии «салон», в чью-то буржуазную квартиру, где собирались чуть ли не все известные поэты, проживавшие в Москве. Оказалось, что Марина ни с кем из них не близка, да и не нуждается в близости. Разве только с самым старым из них, К. Д. Бальмонтом, ее связывало товарищеское и ласковое чувство — скорее всего «по соседству»: Бальмонт жил рядом с Борисоглебским переулком — в Николо-Песковском. (. )
В своей мансарде, полной табачного дыма и рифм, мечтаний и споров, Марина была принципиально беспечна и принципиально горда. Ее пылкие и восторженные привязанности возникали внезапно и исчезали бесследно. След от них оставался только в стихах. Марина зачеркивала не стихи, а причину их возникновения. Она никогда не лгала, ничего не преувеличивала. Зрение и слух были у нее свои собственные, непохожие, была и настройка на собственную волну, если применить термин современного обихода. Этого было достаточно для нее, чтобы жить и дышать в русском языке, в ритмах, подсказанных одной только живой интонацией, весьма свободной и далекой от какой бы то нибыло просодии. В этом отношении молодая Марина Цветаева была одинаково противоположна и ученым символистам, и неученым футуристам с их предвзятым стремлением скомпрометировать ученость. Та и другая тенденция была не только чужда, но и смешна ей.

В предисловии к маленькой книжке с пьесой «Конец Казановы» Марина Цветаева писала: «Не чту театра, не тянусь к театру и не считаюсь с театром. Театр мне всегда казался подспорьем для нищих духом, обеспечением для хитрецов породы Фомы неверного, верящих лишь в то, что видят, еще больше: в то, что осязают. Некоей азбукой для слепых. А сущность поэта — верить на слово» («Конец Казановы», М. 1922).
Марина Цветаева далеко не первый поэт, ополчившийся на театр, на его грубую природу. Тяжба поэта с театром продолжалась все первое двадцатилетие нашего века. Марина Цветаева по молодости лет и в силу безоглядной искренности выразила общие для эпохи мысли наивно и неосторожно. В этом ее заслуга.
Я не слишком верю ее отречению от театра! Я был свидетелем противоположного — трогательной тяги Марины Ивановны к театру, к молодому актерскому коллективу, к ученикам Е. Б. Вахтангова, к маленькой сцене в Мансуровском переулке на Остоженке в 1919-1920 годах. Тяга эта возникла не потому, что рядом с Мариной Цветаевой оказались симпатичные ей люди, так или иначе занимательные для нее, к тому же и сами к ней тянувшиеся. Причина была важнее. Марина была затронута глубже. Она полюбила атмосферу театральных буден, репетиционную страду — этот хрупкий и в то же время надежный материал, из которого с трудом, ошибками, просчетами и простоями рождается в бессонных ночах будущее представление. Еще больше полюбила она атмосферу театральных праздников, таких редких у молодежи: не выветрившийся со сцены запах клея и краски, появление в зрительном зале чужих, неизвестных и всегда загадочных людей, ожидание, сомнение, неуверенность, страх, провал, успех и все прочее, сопровождающее «премьеру» у молодежи. Этой премьерой было «Искушение святого Антония» Метерлинка, впоследствии прославившее вахтанговцев.
Коротко же — Марина Цветаева прониклась симпатией к самой природе театрального искусства, самого грубого и самого прямого из всех искусств. Все это, впервые увиденное и пережитое, живо волновало в те времена Марину Цветаеву.
И мне представляется, что именно отсюда, из этой светящейся в ночной Москве двадцатых годов точки, возникло желание лирического поэта пробовать силы в новом для нее жанре, в драматургии. (. )
В те годы крылатое и легкое шло от всего облика Марины Цветаевой. Она была полна пушкинской «внутренней свободы» — в непрестанном устремлении, бессонная, смелая. По-настоящему любила она — не себя, а свою речь, свое слово, свой труд. Но и чужое слово любила бескорыстно и готова была трубить в честь чужой удачи в самые золотые трубы. Это прекрасное чувство товарищества было признаком высокого артистизма, скорее всего свойственного людям театра.
Внезапно Марина Цветаева исчезла с московского горизонта.В скором времени мы узнали, что она за рубежом.
Но мне была суждена еще одна встреча с нею — на чужбине, на жизненном перепутье, встреча случайная и короткая. В 1928 году в Париже, во время гастролей Театра имени Вахтангова, я был у Марины Ивановны в знаменитом предместье Медон, в том самом, где за четыре века до нас служил священником Франсуа Рабле, в доме, который своей неприкаянной бедностью очень напоминал ее жилье в Борисоглебском переулке.
Рядом с Мариной был ее муж, рано поседевший красавец, Сергей Яковлевич Эфрон, дочка Ариадна, подросток. Был еще толстенький мальчик трех лет, Мур. Только что вышла книга Марины Цветаевой «После России», в которой так явственно обозначилось ее одиночество в эмиграции. Уже были написаны и поэма «Крысолов», и две античные трагедии. Все существо Марины дышало кроткой семейственностью — мужем, двумя детьми, бедным домом, увитым виноградом и плющом.
В каком-то случайном кафе на бульваре Сен-Мишель за стаканчиком «чензаносек» (се выбор) о прошлом мы совсем не вспоминали, а о Москве, о России она избегала много распространяться — ей это было явно тяжело. Мы прощались наспех на чужом, людном, бешеном перекрестке без мысли о будущей встрече, без надежды на встречу.
Тогда, в 1928 году, узнав ее новые вещи, читая и перечитывая подаренную мне книгу «После России», я впервые понял, почувствовал, оценил значение и место Марины Цветаевой в русской поэзии. Все оказалось неожиданно и чудесно выросшим впервые с такой силой звучащее в родном языке. Заново раскрылась для меня и ранняя лирика Марины Цветаевой.
Трагический парадокс ее судьбы заключался в том, что чем горше было ее неприкаянное одиночество, тем выше вырастала она как поэт — ровесница Маяковского и Пастернака, прямая наследница Александра Блока.
И когда в последующие годы, случалось, в Москву долетал ее заклинающий голос, он звучал с гипнотической силой, возбуждал сочувствие, сострадание, сорадование. Пускай далеко не часто долетал он, пускай очень немногим довелось тогда прочесть и оценить стихи Марины Цветаевой, дело, в сущности, от того не меняется! Как бы там ни было, но возвращение прекрасного поэта на родину началось уже тогда. Оно было решено бесповоротно ее собственной тоской по родине. (. )
1967
(Источник: Очерк «Современники. Марина Цветаева»)

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: