Откуда такая нежность? М

«Откуда такая нежность?» Марина Цветаева

Откуда такая нежность?
Не первые — эти кудри
Разглаживаю, и губы
Знавала темней твоих.

Всходили и гасли звезды,
Откуда такая нежность?—
Всходили и гасли очи
У самых моих очей.

Еще не такие гимны
Я слушала ночью темной,
Венчаемая — о нежность! —
На самой груди певца.

Откуда такая нежность,
И что с нею делать, отрок
Лукавый, певец захожий,
С ресницами — нет длинней?

Анализ стихотворения Цветаевой «Откуда такая нежность?»

Марина Цветаева познакомилась с Осипом Мандельштамом в Коктебеле на даче у поэта Максимилиана Волошина. Однако эта встреча была мимолетной и не оставила в душе поэтессы никакого следа. Она открыла для себя Мандельштама как поэта и человека гораздо позже, когда в 1916 году он неожиданно появился на пороге ее московского дома в Борисоглебском переулке. Несколько дней, проведенных в столице, изменили жизнь двух этих людей. Они искренне полюбили друг друга, хотя вспыхнувший роман носил, скорое, литературный характер. Расставшись, поэты обменивались стихами, посвящая их своей возвышенной любви, но никогда не переступали той запретной черты, которая по обоюдному согласию была проведена между этими двумя людьми.

Осип Мандельштам старался не афишировать свои чувства, так как понимал, что у него не может быть ничего общего с достаточно известной поэтессой, которая, к тому же, совсем недавно помирилась с собственным супругом и вернулась в семью. Цветаева же, наоборот, буквально засыпала Мандельштама любовными стихами, считая, что выражать таким образом свои чувства – благородно и весьма аристократично. Так или иначе, она посвятила своему новому знакомому несколько десятков произведений, среди которых оказалось стихотворение «Откуда такая нежность?», написанное в 1916 году.

Сам Мандельштам назвал это произведение откровением, ведь в нем Цветаева впервые без всяких обиняков поведала о своих чувствах. Уже с первой строчки она спрашивает саму себя, откуда же взялась в ее душе такая нежность к человеку, с которым она была знакома неполных три дня. Поэтесса признается, что «знавала губы» других мужчин, и они доставляли ей намного больше удовольствия. Ей доводилось гладить кудри более густые и шелковистые, а также слушать изысканные признания в любви, которые навсегда остались в сердце. Но ни к одному мужчине поэтесса не испытывала такой удивительной и всепоглощающей нежности, как к Осипу Мандельштаму, который неожиданно ворвался в ее жизнь и сумел изменить ее до неузнаваемости.

Своего нового знакомого Цветаева именует не иначе, как «лукавый, певец захожий», косвенно обвиняя в том, что именно этот человек лишил ее душевного покоя. К Мандельштаму поэтесса испытывает не любовь в общепринятом смысле этого слова, а нечто гораздо большее. Позже Цветаева признавалась, что встретила человека, которого могла понимать без слов. И это удивительное родство душ произвело на нее гораздо большее впечатление, чем внешность и поэтический дар Мандельштама.

Марина цветаева мандельштаму

«Третий Рим» Марины Цветаевой :: список публикаций
к 85-летию со дня смерти Осипа Мандельштама

Имя Марины Цветаевой знают многие, ну а те, кто не знает, наверняка любят ее стихотворение «Мне нравится, что Вы больны не мной», положенное на музыку. Посвящено оно гражданскому мужу сестры Марины Ивановны Маврикию Александровичу Минцу. Впервые песня прозвучала в художественном фильме «Ирония судьбы или С легким паром!». Сила цветаевских стихов, привлекающих внимание даже тех, кто не знаком с её творчеством, — в глубоких переживаниях, пронзительности, любви к России. Город Москва — символ русской культуры, воспетый многими поэтами Серебряного века: М. Цветаевой, К. Бальмонтом, А. Блоком, О. Мандельштамом и др.

Марина Цветаева в цикле «Стихи о Москве» показала, что Москва — это символ Руси, а поводом для его написания послужила встреча с Осипом Мандельштамом. С Мандельштамом «странным…, трудным…, трогательным…, гениальным», как говорил о нем В. Шкловский, Марина Цветаева познакомилась не в своем любимом городе, а в Крыму, в том месте, где она была так счастлива в предвоенные годы.

Знакомство состоялось летом 1915 года в Коктебеле, в доме Максимилиана Волошина. В «Истории одного посвящения» она описывает так их первую мимолетную встречу: «Я шла к морю, он с моря. В калитке волошинского сада мы разминулись». Так мимолетное знакомство, начавшееся в Коктебеле, переросло в дружбу, которая вылилась в удивительные стихи.

Поэтический цикл М. И. Цветаевой «Стихи о Москве» написан после визита Осипа Мандельштама в Москву, к ней, зимой 1915 – весной 1916гг, и включает в себя девять наиболее значительных стихотворений ее раннего творчества, написанных весной и летом 1916 года. Героиня любуется красотами любимого города и передает восхищение своей Москвой.

Она показывает свой город и как скажут позже «подарит свою Москву Осипу Мандельштаму». Красоту, величие, значимость столицы Марина Цветаева открывает коренному петербуржцу, поэту. Знакомит «странного и прекрасного брата» с церквями, часовнями Москвы, со Спасскими воротами, с московской святыней — иконой «Нечаянная радость», знакомит с тем, что было так дорого для нее самой. В конце, предчувствуя благодарность Мандельштама за такую своеобразную экскурсию по Москве, поэтесса говорит: «Ты не раскаешься, что ты меня любил».

Из рук моих — нерукотворный град. (полный текст справа на белом поле)

-Если вы отправляетесь в Японию, то непременно посетите музей Маленького Принца. Здесь вам обязательно понравится-

И своими впечатлениями о приезде Осипа Мандельштама Марина Ивановна делится с Понтиком (П. И. Юркевич — врач, специализировался в области военной терапии, «Другом моих 15-ти лет» называла его Цветаева): «…Никогда не забуду, в какую ярость меня однажды этой весной привёл один человек — поэт, прелестное существо, я его очень любила! — проходивший со мной по Кремлю и, не глядя на Москву — реку и соборы, безостановочно говоривший со мной обо мне же. Я сказала: « Неужели вы не понимаете, что небо — поднимите голову и посмотрите! — тысячу раз больше меня, неужели Вы думаете, что я в такой день могу думать о Вашей любви, о чьей бы то ни было. Я даже о себе не думаю, а, кажется, себя люблю!»

Цикл «Стихи о Москве» воспевает город с точки зрения символа национальной святыни, центра русской православной культуры. Москва Цветаевой полностью вписывается в концепцию «Третьего Рима» Псковского инока Филофея, который говорил, что «два Рима пали, третий стоит, и четвертому не бывать. » как символа духовной культуры, единения, соборности. Ее Москва — это город храмов, где важно соборное единение, единство духа, в ней жива народная вера – «сорок сороков церквей». Москва невозможна без Христа, Москва вне православия — бессмысленна. Гаснут лампады у икон, и с ними гаснет свет в глазах Великого города. Марина Цветаева награждает Москву следующими эпитетами: странноприимный дом, нерукотворный град, дивный град, отвергнутый Петром, привольное колокольное семихолмие, мирный град, город сорока сороков.

Москва! Какой огромный. (полный текст справа на белом поле)

Москва для Марины Цветаевой не просто столица России, а город, в котором она родилась, ее маленькая родина:

Красною кистью. (полный текст справа на белом поле)

И хоть к тому времени Москва не была уже официальной столицей, но все также она продолжала восприниматься многими как сердце Родины и расположение православных святынь этому только во многом способствуют. Так и для Марины Цветаевой Москва была поистине живым существом, с которым поэт соединял себя, свое сознание, свет и сумрак своей жизни. Москва представляется как антитеза Санкт-Петербургу. В стихотворении «Над городом, отвергнутым Петром» Москва все равно остается первым городом России.

Над городом, отвергнутым Петром,
Перекатился колокольный гром.

Гремучий опрокинулся прибой
Над женщиной, отвергнутой тобой.

Царю Петру и Вам, о царь, хвала!
Но выше вас, цари: колокола.

Пока они гремят из синевы —
Неоспоримо первенство Москвы.

— И целых сорок сороков церквей
Смеются над гордынею царей!

Санкт-Петербург не отождествляется со всей Россией, оставаясь в языковом сознании особым городом, «мифом», «феноменом», не «растворяющимся» в стране. И новой столице не удалось занять место «Третьего Рима» в ментальном мире Марины Цветаевой. Чувство Родины, наполненность жизни города историческими событиями в течение веков, сосредоточенность духовной культуры в нем создают атмосферу Центра жизни, и тут нельзя не согласиться, что Москва – «Третий Рим» на основе образа, созданного Мариной Цветаевой.

Вдова Осипа Мандельштама Надежда Яковлевна Мандельштам, отметила: «Цветаева, подарив свою дружбу и Москву, как-то расколдовала Мандельштама. Это был чудесный дар, потому, что с одним Петербургом, без Москвы, нет вольного дыхания, нет настоящего чувства России…».

Автор статьи: научный сотрудник феодосийского музея Марины и Анастасии Цветаевых Оксана Гришиненко. Статья опубликована в издании «Литературная газета + Курьер культуры: Крым-Севастополь» № 23 (146) от 13-26.12. 2013 г.

Из рук моих — нерукотворный град
Прими, мой странный, мой прекрасный брат.

По це́рковке — все́ сорок сороков,
И реющих над ними голубков.

И Спасские — с цветами — ворота́,
Где шапка православного снята.

Часовню звездную — приют от зол —
Где вытертый от поцелуев — пол.

Пятисоборный несравненный круг
Прими, мой древний, вдохновенный друг.

К Нечаянныя Радости в саду
Я гостя чужеземного сведу.

Червонные возблещут купола,
Бессонные взгремят колокола,

И на тебя с багряных облаков
Уронит Богородица покров,

И встанешь ты, исполнен дивных сил…
Ты не раскаешься, что ты меня любил.

31 марта 1916 г.

Москва! Какой огромный
Странноприимный дом!
Всяк на Руси — бездомный.
Мы все к тебе придем.

Клеймо позорит плечи,
За голенищем — нож.
Издалека-далече —
Ты все же позовешь.

На каторжные клейма,
На всякую болесть —
Младенец Пантелеймон
У нас, целитель, есть.

А вон за тою дверцей,
Куда народ валит, —
Там Иверское сердце,
Червонное горит.

И льется аллилуйя
На смуглые поля.
— Я в грудь тебя целую,
Московская земля!

Красною кистью
Рябина зажглась.
Падали листья.
Я родилась.

Спорили сотни
Колоколов.
День был субботний:
Иоанн Богослов.

16 августа 1916 г.

Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома
—Феодосия Цветаевых
—Коктебельские вечера
—Гостиная Цветаевых
—Марина Цветаева
—Анастасия Цветаева
— «Я жила на Бульварной» (АЦ)
—Дом-музей М. и А. Цветаевых
—Феодосия Марины Цветаевой
—Крым в судьбе М. Цветаевой
—Максимилиан Волошин
—Василий Дембовецкий
— —Константин Богаевский
—Литературная гостиная
—Гостевая книга музея
Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей
—Хронология М. Цветаевой
—Хронология А. Цветаевой
—Биография М. Цветаевой
—Биография А. Цветаевой
—Исследования и публикации
—Воспоминания А. Цветаевой
—Документальные фильмы
—Цветаевские фестивали
—Адрес музея и контакты
—Лента новостей музея
—Открытые фонды музея
—Музейная педагогика
—Ссылки на другие музеи

© 2011-2018 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым «Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник «Киммерия М. А. Волошина»

Цветаева — Мандельштам. История одного посвящения

Первая встреча Цветаевой и Мандельштама состоялась летом 1915 года в Коктебеле. То было лишь мимолетное знакомство, общение возобновилось в начале 1916 г. — в дни приезда Цветаевой в Петербург. Теперь в Петрограде, Осип Эмильевич разглядел Марину, возникла потребность в общении настолько сильная, что Мандельштам последовал за ней в Москву и затем на протяжении полугода несколько раз приезжал в старую столицу.

Здесь, по сообщению биографа Цветаевой И. Кудровой мы узнаем, что молодых поэтов не раз вместе встречали на поэтических вечерах Вячеслава Иванова и в доме Е. О. Волошиной матери знаменитого поэта и друга Марины — Максимилиана Волошина. В последний раз Мандельштам навестил Цветаеву в июне 1916 г. в Александрове, где та гостила у младшей сестры. Стремительный отъезд Осипа Эмильевича из Александрова в Коктебель навсегда разорвал те трепетные отношения полгода связывающие поэтов. Они еще виделись до отъезда Цветаевой за границу, но то была уже иная пора их отношений: в них не стало волнения, влюбленности, взаимного восхищения, как в те «чудесные дни с февраля по июнь 1916 года», когда Цветаева «Мандельштаму дарила Москву». К этим именно месяцам относятся стихи, которые написали они друг другу: десять стихотворений Цветаевой и три — Мандельштама.

После 1922 года (летом Цветаева через Берлин уехала в Чехию; началась ее эмиграция, из которой она вернулась лишь в 1939-м, когда Мандельштама не было уже в живых) они не встречались и не переписывались. В том же 1922 году увидела свет статья Мандельштама «Литературная Москва», первая часть которой содержит резкие выпады против Цветаевой. Ей, однако, прочитать эту статью не довелось. Больше Мандельштам не писал о ней никогда, но со слов Анны Ахматовой известно, что он называл себя антицветаевцем и был согласен с Ахматовой в том, например, что «о Пушкине Марине писать нельзя. Она его не понимала и не знала». Между тем в эмигрантские свои годы Цветаева написала о Мандельштаме дважды: в 1926 году — «Мой ответ Осипу Мандельштаму», а в 1931 — мемуарный очерк «История одного посвящения». Часто упоминала она его и в своих письмах, неизменно отдавая щедрую дань его стихам, поэтическому его дару, не скрывая порой своей к Мандельштаму неприязни и настойчиво разграничивая свой и Мандельштама в поэзии путь.

Как видно уже из этой краткой биографической справки, отношения Осипа Мандельштама и Марины Цветаевой были изменчивыми и отнюдь не простыми: начавшись с высокой ноты всяческого взаимного приятия, взаимных же поэтических посвящений, они довольно быстро охладились, а позже совсем ожесточились. Тем любопытнее на этом именно материале выяснить: как, каким увидела, поняла и запечатлела Марина Цветаева, Осипа Мандельштама, насколько «ясен» был ее взгляд.

Нарушая хронологию, погрузимся, пожалуй, сразу же в бурный для Цветаевой 1926 год, ибо именно здесь завязался самый острый сюжет их с Мандельштамом заочных отношений. Этот год еще принесет ей звездные страницы переписки с Пастернаком и Рильке, а пока, в самом его начале, она пишет два нескрываемо резких «ответа»: нелюбимому, очень влиятельному в литературных кругах русского зарубежья критику Георгию Адамовичу и любимому поэту Осипу Мандельштаму. «Мой ответ Осипу Мандельштаму» — первая проза Цветаевой о Мандельштаме, написанная в связи с его книгой «Шум времени».

О себе — мальчике и подростке, о своей семье, о ранних своих впечатлениях, о мире имперской столицы, обступившем детское сознание, о юношеском становлении, об умонастроениях, в том числе и своих, времен первой русской революции и о Феодосии времен гражданской войны вспоминает Мандельштам в «Шуме времени». И активным, формирующим началом этих воспоминаний выступает Петербург конца ХIХ века, добровольческий Крым, а еще — музыкальное, литературное, театральное, идеологическое, политическое наполнение предраспадной эпохи, какой увидел, понял и запомнил ее будущий поэт Осип Мандельштам.

Книга у Цветаевой открылась на «Бармы закона», — маленьком рассказике про полковника крымской добровольческой армии, друга М. Волошина Цыгальского. «Однажды, стесняясь своего голоса, примуса, сестры, непроданных лаковых сапог и дурного табаку, он прочел стихи».

Я вижу Русь, изгнавшую бесов,
Увенчанную бармами закона,
Мне все равно — с царем — или без трона,
Но без меча над чашами весов.

Стихи эти Мандельштаму показались неловкими, «ненужными» как впрочем, и сама фигура, Цыгальского.

Как же болезненно и яростно ответила Цветаева на насмешки «большого» поэта над скромным полковником. «Почему голоса? Ни до, ни после никакого упоминания. Почему примуса? На этом примусе он кипятил чай для того же Мандельштама. Почему сестры? Кто же стыдится чужой болезни? Почему — непроданных сапог? Если непроданности, — Мандельштам не кредитор, если лака (то есть роскоши в этом убожестве)».

Попросту говоря, она встает на защиту попранного достоинства полковника Цыгальского, скромного, отзывчивого человека, офицера Добровольческой армии, поэта-любителя, которого знала когда-то понаслышке как друга Максимилиана Волошина и автора, запомнившихся ей строк о будущей России — все равно монархической или республиканской, но «без меча над чашами весов». И вот о нем иронично, а по сути, бездушно рассказал Мандельштам, осмеяв и стихи, ему доверительно, с волнением прочитанные, и доброту, и нищету полковника, позабыв упомянуть лишь о том, что в те трудные годы и ему, Мандельштаму, как многим другим, помогал, чем мог, Цыгальский.

Цветаева переводит разговор на самого Мандельштама, напоминает ему действительные неловкости, прокравшиеся в его собственные стихи, неловкости, замеченные, а то и подправленные друзьями, но отнюдь не высмеянные и даже не оглашенные, а легко прощенные, найденные даже «милыми и очаровательными». Вспоминает она и о том, как в 1916 году Мандельштам плакал после нелестного отзыва В. Я. Брюсова.

Здесь, думаю, и лежит «зерно зерна» статьи Цветаевой, здесь исток ее негодующей критики, ибо не могла смириться с рассказом о человеке как о вещи — много точных внешних деталей и абсолютная душевная глухота «правильность фактов — и подтасовка чувств». Полковнику Цыгальскому, точнее, маленькой главке «Бармы закона» (всего 2 странички) оттого, и посвящена ровно половина цветаевского «Ответа», что на этом пятачке печатного текста уместились сразу три нравственных промаха: нечуткость большого поэта к чужим стихам, пусть невеликим, пусть любительским, но искренним и сокровенным, стихам, осмысляющим кровавый, чреватый страшными последствиями миг в истории России; нечуткость к живому человеку (подлинная фамилия которого сохранена в «Шуме времени») — в положении явно затруднительном; нечуткость к поверженной силе Добровольческого движения, враждебного к тому же не России, а только одной из порожденных ею идеологий.

Цветаева не поверила, что юный Мандельштам «слушал с живостью настороженного далекой молотилкой в поле слуха, как набухает и тяжелеет не ячмень в колосьях, не северное яблоко, а мир, капиталистический мир набухает, чтобы упасть!» Она слишком помнила другого Мандельштама, слишком любила его семнадцатилетний стих, который и процитировала позже в статье «Поэты с историей и поэты без истории» и который, по ее убеждению, развенчивает вышеописанные эмоции вокруг Эрфуртской программы.

Звук осторожный и глухой
Плода, сорвавшегося с древа,
Среди немолчного напева
Глубокой тишины лесной
, —

Тогда слушал добрую дробь «достоверных яблок о землю», теперь вспоминает, как прислушивался тогда к «набуханию капиталистического яблока». И вывод из этого очевидного для нее несоответствия Цветаева делает действительно резкий: Мандельштам, считает она, задним числом подтасовал свои чувства и сделал это в угоду новой власти.

«Было бы низостью, — говорит она в финале статьи, — умалчивать о том, что Мандельштам-поэт (обратно прозаику, то есть человеку) за годы Революции остался чист. Что спасло? Божественность глагола Большим поэтом (чары!) он пребыл.

Мой ответ Осипу Мандельштаму — мой вопрос всем и каждому: как может большой поэт быть маленьким человеком? Ответа не знаю.

Мой ответ Осипу Мандельштаму — сей вопрос ему.»

Пройдет пять лет прежде чем Цветаева напишет еще один «ответ» на воспоминания поэта Георгия Иванова опубликованные в феврале 1930 года в парижской газете «Последние новости», напишет о Мандельштаме, напишет в защиту его, «первого поэта XX века». Мемуары Иванова назывались «Китайские тени» и содержали недостоверные и неприглядные подробности жизни Мандельштама в Коктебеле, в доме Максимилиана Волошина. Каково же было изумление Цветаевой, когда в обрамляющем их тексте она прочитала, что стихотворение «Не веря воскресенья чуду…», посвященное самой Марине, «написано до беспамятства влюбленным поэтом» и адресовано «очень хорошенькой, немного вульгарной брюнетке, по профессии женщине-врачу», которую в Коктебель «привез ее содержатель, армянский купец, жирный, масляный, черномазый. Привез и был очень доволен: наконец-то нашлось место, где ее было не к кому, кроме Мандельштама, ревновать». К изумлению добавилось возмущение, когда «фельетон» Иванова поведал ей, что «суровый хозяин» и «мегера-служанка» (в каковую превратилась под пером мемуариста мать Волошина) применяли к Мандельштаму «особого рода пытку» — «ему не давали воды», а еще «кормили его объедками» и всячески потешались над ним. «С флюсом, обиженный, некормленный, Мандельштам выходил из дому, стараясь не попасться лишний раз на глаза хозяину или злой служанке» — и так далее в том же духе. Прочитав все это, Цветаева взялась защитить своих друзей, свой Коктебель, свое, то есть вдохновленное ею стихотворение. Ее очерк с полным основанием мог бы называться «Мой ответ Г.Иванову», ибо и по сути (защита от несправедливости), и по построению одной из частей он очень напоминает «Ответ» Мандельштаму. Но она назвала его иначе и была абсолютно точна, потому что не собиралась делать героем своего очерка Г.Иванова (он у Цветаевой даже не назван) — ее герой здесь, как и в «Ответе» на «Шум времени», Осип Мандельштам, и неважно, что тогда она защищала от его нечуткости полковника Цыгальского, а теперь его самого защищала от разыгравшейся фантазии дружившего с ним когда-то Г.Иванова. В обоих случаях, тогда, как и сейчас, ее герой один, а тема ее — «защита бывшего».

«История одного посвящения» о последних днях проведенных Цветаевой и Мандельштамом в Александрове, об их «кладбищенских прогулках» и разговорах о смерти, об отброшенной назад, его, Мандельштама голове и глазах — «звездах с завитками ресниц», о том как «великий поэт по зеленому косогору скакал от невинного теленка» о его стремительном отъезде и о том, как бездушно и мерзко искажен образ Мандельштама в «Китайских тенях».

Город Александров Владимирской губернии, оттуда из села Талицы близ города Шуи, цветаевский род, «оттуда мои поэмы по две тысячи строк, оттуда — лучше, больше чем стихи — воля к ним и ко всему другому, оттуда — сердце, не аллегория, а анатомия, орган, сплошной мускул, сердце, несущее меня вскачь в гору две версты подряд, оттуда — всё» оттуда память, биография Цветаевой, то что Мандельштаму «как разночинцу не нужно, ему достаточно рассказать о книгах, которые он читал и биография готова».

Именно в Александрове Мандельштам окончательно осознал всю разность их с Цветаевой существа, понял нелепость и ненужность своего пребывания там. Его там, не приняли, не поняли, не полюбили. Мандельштам пришелся не к месту в этом устроенном семейном пристанище. Даже няня в этом доме высмеивала поэта разночинца, посылала за чаем, вместо так страстно любимого им шоколада давала варенье. Ощущение собственной «ненужности» заставили Мандельштама, так неожиданно скоро уехать в Коктебель, туда, где за год до этого и состоялось их знакомство «Я шла к морю, он с моря. В калитке Волошинского сада — разминулись», и написать последнее ей стихотворение «Не веря воскресенья чуду».

Приглашая С.Андроникову-Гальперн на свой вечер с чтением «Истории одного посвящения», Цветаева писала, что в очерке «дан живой Мандельштам и — добро дан, великодушно дан, если хотите — с материнским юмором». (…) Значит, когда писала, что-то еще, кроме слабостей и чудачеств, что-то для себя очень значительное наконец простила, или в душе своей нейтрализовала. За что простила? Да за то, чего ни разу не поставила под сомнение — за большого поэта в нем. Интересно, что в «Истории», хоть и не в связи с Мандельштамом, сказаны слова, такое прощение возводящие в принцип: «Даровитость — то, за что ничего прощать не следовало бы, то, за что прощаешь все».

Источники и литература:

  • Иванов Г. В. Собрание сочинений в 3 т.: т. 3 / Г. В. Иванов — М.: Согласие, 2002. — 720 с.
  • Мандельштам О. Э. Шум времени / О.Э. Мандельштам — Санкт-Петербург: Азбука-классика, 2007. — 384 с.
  • Цветаева М. И. Собрание сочинений в 7 т.: т. 4 / М. И. Цветаева — М.: Терра, 1997. — 416 с.

Литература:

  • Кудрова И. В. Путь комет / И. В. Кудрова — Санкт-Петербург: Вита-нова, 2002. — 768 с.
  • Геворкян Т. А. Несколько холодных великолепий о Москве. // Континент — 2001 — № 9 — с. 38-70.
  • (В тексте использованы фрагменты из работ цветаеведа И. Кудровой и филолога Т. Геворкян)

«Я дарила Москву». По местам романа Мандельштама и Цветаевой

Дом с секретом

— Зимой 1916 года молодой петербуржец Осип Мандельштам приезжает в Москву. Будущая бесспорная величина русской поэзии ХХ века тогда мало кому известен, беден. И страстно влюблён в Марину Цветаеву, знаменитую поэтессу, замужнюю даму. Они познакомились у Максимилиана Волошина в Коктебеле, потом виделись в Петербурге, где читали друг другу свои стихи. Мандельштам берёт извозчика и едет к ней (Борисоглебский пер., 6, ныне Дом-музей Марины Цветаевой) (1). Боится, что Марина его и не вспомнит. Но глаза Цветаевой вспыхивают, когда она видит его. К тому моменту у неё только-только закончился яркий роман с талантливой поэтессой и переводчицей Софьей Парнок — у той появилась новая любовь. А Марина вернулась к мужу Сергею Эфрону и дочери.

Дом Цветаевой поражает Мандельштама. Это лабиринт, «шкатулка с секретом». Марина подтверждает: секрет и вправду есть — их с Эфроном квартира вовсе не двухэтажная, как кажется с улицы, а трёхэтажная — в одной комнате есть выход на крышу, где поэтесса любит размышлять. Считай, ещё один этаж, где небо — потолок.

«. Чудесные дни с февраля по июнь 1916 года, дни, когда я Мандельштаму дарила Москву. Не так много мне в жизни писали хороших стихов, а главное: не так часто поэт вдохновляется поэтом…» — напишет позже Цветаева.

Столица засасывает Мандельштама. Для него она — символ нутряной, допетровской России. А Марина олицетворяет для Мандельштама Москву — город, настолько непохожий на Петербург. Впрочем трудно найти и двух более непохожих людей. Осип — сын мастера перчаточного дела. Марина — дочь профессора.

На розвальнях, уложенных соломой,
Едва прикрытые рогожей роковой,
От Воробьёвых гор до церковки знакомой
Мы ехали огромною Москвой.

Марина с Осипом гуляют по местам, которые дороги поэтессе. В первую очередь это, конечно, Кремль, который она боготворит (2).

Часовню звёздную — приют от зол —
Где вытертый — от поцелуев — пол;
Пятисоборный несравненный круг
Прими, мой древний, вдохновенный друг.

«Часовня звёздная» — Ивер­ская часовня у Красной площади. «Пятисоборный несравненный круг» — пять соборов — это Успенский, Архангельский, Благовещенский, церковь Двенадцати апостолов при Патриаршем дворце и Верхоспасский. И Мандельштам отвечает стихотворно.

И в дугах каменных Успенского собора
Мне брови чудятся, высокие, дугой.

Практически о каждом событии романа рассказывается в их стихах — как поставили свечку у гроба невинно убиенного царевича Дмитрия в Архангельском соборе, как бродили по набережным, по Замоскворечью. Даже Маринина шубка вызывает умиление у Мандельштама, он называет её «барсом».

И пятиглавые московские соборы
С их итальянскою и русскою душой
Напоминают мне явление Авроры,
Но с русским именем и в шубке меховой.

Без Марины жизни нет

Осип Мандельштам уезжает в Петербург и снова возвращается в Москву. Жить без Цветаевой он не может. А для Марины эти отношения не просто любовные — они окрашены ещё и восторгом перед «молодым Державиным», «юным принцем». Она преклоняется перед талантом Мандельштама и признаёт его превосходство над собой.

Я знаю, наш дар — неравен,
Мой голос впервые — тих
.

Всего же Цветаева своему возлюбленному посвятила несколько десятков стихотворений 1916 года.

В один из приездов Осипа Марина показывает ему здание в Старопименовском пер., 11/6 (3). Там жил её дед Дмитрий Иванович Иловайский, знаменитый русский историк, автор пятитомной «Истории России», издатель газеты «Кремль». Так, благодаря поэтессе происходит соприкосновение Мандельштама с Историей. Осип от дома Иловайского в Старопименовском пер. в восторге — ещё бы, когда-то там жил сам Фёдор Иванович Тютчёв, его любимый поэт!

Второй раз Мандельштам соприкасается с Историей, знакомясь с шедеврами Музея изящных искусств им. императора Александра III (ныне ГМИИ им. Пушкина) (4). Создатель и первый директор музея — отец Марины, Иван Владимирович Цветаев, знаменитый учёный-историк, профессор Москов­ского университета.

Чтобы быть ближе к любимой, Осип пробует найти работу в столице, но ничего не выходит. Мандельштам мечется между двумя городами, что окончательно истощает его бюджет.

Летом 1916 года Осип навещает Цветаеву под Москвой, где она живёт с дочкой Ариадной. Он хочет объясниться. Неопределённость измотала поэта. Но. Заканчиваются отношения надрывом. Мандельштам уезжает в Коктебель, где они когда-то и познакомились. А Марина. Вот строки, которые она написала в первую неделю их романа. Они пророческие.

Нежней и бесповоротней
Никто не глядел Вам вслед.
Целую Вас — через сотни
Разъединяющих лет.

А закончить нашу прогулку по местам их романа хотелось бы небольшой ремаркой. На Марину Цветаеву было немало нападок из-за её бисексуальности и распущенности. Но все эти разговоры — они. неправильные. Сергей Эфрон — это её муж, отец детей, любовь всей жизни Цветаевой. Но параллельно у неё случались влюблённости. В обывательско-бытовом свете смотреть на эти романы не стоит. В первую очередь это была жажда духовного общения, к которой, как неизбежность, прилагалась физическая страсть. Поэт — это человек, который впитывает мир. Поэтому для Цветаевой пройти мимо прекрасного человека было невозможно. Отсюда Софья Парнок, которой Цветаева посвятила цикл «Подруга». Отсюда Мандельштам, вдохновивший поэтессу на несколько десятков стихотворений и цикл «Стихи о Москве».

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: