Тезисы научно-исследовательской работы по теме: «Литературное окружение Марины Цветаевой»

В 2012 году исполнилось 120 лет со дня рождения Марины Ивановны Цветаевой. Она была подлинным поэтом, а значит, согласно собственной формуле, «утысячеренным человеком», которому свойственно «равенство дара души и глагола». Свидетельством этому являются ее произведения: более 800 лирических стихотворений, 17 поэм, 8 пьес, около 500 произведений в прозе, свыше 1000 писем.

Тема работы: «Литературное окружение Марины Цветаевой».

Цель: проанализировать и понять причины неоднозначного восприятия личности и творчества поэта.

• «Душа, не знающая меры»;

• «Мне абсолютно все равно –

Где совершенно одинокой…»

II. Истоки неординарности личности Марины Цветаевой

Начало XX столетия… На небосклоне русской поэзии целая плеяда ярких, неповторимых имен: Блок, Бунин, Ахматова, Волошин, Бальмонт и многие другие.

Что же позволило Марине Цветаевой не потеряться, не раствориться в этой россыпи звезд? Что ей позволило сохранить свою самобытность, неординарность?

Есть замечательные строки Иоганна Гёте: «Если хочешь знать поэта, ты в страну его последуй…». Страна Цветаевой – это отчий дом в московском Трехпрудном переулке. С уверенностью можно сказать, что внутренняя культура, интеллигентность, исходили от родителей: отца – Ивана Владимировича Цветаева и матери – Марии Александровны Мейн. Родители оказали на душевный строй Марины огромное влияние. От матери ей достались любовь к музыке, природе, стихам. От отца Цветаева унаследовала «страсть к труду, отсутствие карьеризма, простоту, отрешенность».

Цветаева предстает человеком сложным и противоречивым: гордая, своенравная, эгоцентричная, четко осознающая собственное избранничество.

Бог меня – одну поставил

Посреди большого света.

— Ты не женщина, а птица,

Посему – летай и пой.

А с другой стороны, ни гордыни, ни жажды славы, ни зависти, ни самолюбования, а четкое осознание, что любой талант дан человеку волею Небес, и этот крест нужно терпеливо нести до конца.

Поэтому и восприятие Марины Цветаевой ее современниками, ее литературным окружением было неоднозначным.

III. Разнообразные отношения Марины Цветаевой и ее литературное окружение

Теплые отношения связывали Марину Цветаеву с Мальденштамом и Бальмонтом, с Павлом Антокольским. Она охотно принимала восхищения Андрея Белого. Боготворила Блока, которому посвятила прекрасный цикл стихотворений. Но при этом оставалась одиноким странником в мире поэзии…

Марина Цветаева признавалась: «Из равных себе по силе я встретила только Рильке и Пастернака». Переписка с Рильке завязалась весной 1926 года, после того как он, по просьбе Пастернака, выслал Марине в подарок два своих сборника.

В какой-то момент тяжелобольного Рильке начала тяготить цветаевская манера общения – безудержная, требовательная, категоричная, — и он перестал отвечать на ее письма.

Не чужд ей был Бунин с его виртуозной, отточенной прозой, прозой по-настоящему поэтической. «Я только не согласна, — писала Марина Цветаева в дни нобелевских торжеств, — ибо несравненно больше Бунина: и больше, и человечнее, и своеобразнее, и нужнее – Горький. Горький – эпоха, а Бунин – конец эпохи». Правду сказать, и Бунин категорически отвергал поэзию Цветаевой…

Из эмигрантских литературных кругов особенно не приняли ее независимость и талант Гиппиус, Мережковский, Адамович.

Прямота и независимость Марины Ивановны раздражали коллег не меньше, чем ее своеобразная поэтическая манера и романтизм. Ариадна Эфрон так писала о матери: «Общение с Мариной Цветаевой мог выдержать далеко не каждый. Эти Эвересты чувств (всегда Эвересты по выси, Этны и Везувии по накалу)… Воздух ее чувств был раскален и разряжен, она не понимала, что дышать им нельзя – только раз хлебнуть! …у людей от нее делалась горная болезнь».

Рамки работы позволяют подробнее остановиться на взаимопониманиях Цветаевой с людьми, сумевшими понять и принять, поддержать, равновеликими по таланту и духу: М.Волошиным и Б.Пастернаком.

IV. Марина Цветаева и Максимилиан Волошин

Дружба с Волошиным сыграла большую роль в жизни Марины Цветаевой.

«М.Волошину я обязана первым самосознанием себя как поэта», — отмечала она в 1932 году. 1 декабря Цветаева дарит Волошину свой первый стихотворный сборник «Вечерний альбом». 2 декабря датировано обращенное к Цветаевой стихотворение Волошина «К Вам душа так радостно влекома», где поражают строки:

Кто Вам дал такую ясность красок?

Кто Вам дал такую точность слов?

Смелость все сказать: от детских ласок

До весенних, новолунных снов?

Ваша книга – это весть «оттуда»,

Утренняя благостная весть.

Я давно уж не приемлю чуда,

Но как сладко слышать: «Чудо – есть!»

Поняв человека до конца, Волошин принимал его целиком, и ни разочароваться в нем, ни «отречься» от него уже не мог. «Он меня любил и за мои недостатки», — отмечала сама Марина.

Неизбалованная человеческой теплотой, благодарная за каждое ее проявление Цветаева пронесла глубокое уважение и дружеское чувство к Волошину через всю жизнь, воздав должное его памяти в очерке «История одного посвящения» и в блестящих по глубине проникновения воспоминаниях «Живое о живом», несомненно, лучших из всего написанного о Волошине.

Сам Коктебель, обетованная земля для многих поэтов.

30 августа Цветаева пишет его матери: «Коктебель 1911 года – счастливейший год моей жизни, никаким российским заревам не затмить того сияния». «Одно из лучших мест на земле»…».

V. Марина Цветаева и Борис Пастернак

Они встречались изредка и были мало знакомы. По словам Цветаевой: «Три – четыре беглых встречи – и почти безмолвных, ибо никогда, ничего нового не хочу».

Вскоре Пастернак прочел изданные в 1921 году «Версты» и написал

Цветаевой письмо. Спустя тридцать пять лет Пастернак рассказывал об этом в своей биографии: «В нее надо было вчитаться. Когда я это сделал, я ахнул от открывшейся мне бездны чистоты и силы. Ничего подобного нигде кругом не существовало». Между Цветаевой и Пастернаком завязалась переписка.

Как в поэзии, так и в жизни Марина Цветаева ставила своих героев в такие ситуации, когда любящие разъединены и не могут сойтись. Идеальный образ любимого человека для нее дороже, чем близкий, осязаемый. В то же время, не отрицая общепринятых проявлений любви, она сдирает телесную оболочку, как бы освобождая от земных уз – от оков косной материи и низкой чувственности.

«Люблю тебя». Цветаева в эти слова заключает все переживания любви. Как бы создавая новую реальность – реальность души. По сути своей это высокий романтизм с характерным для него пониманием любви – к недоступному, к неосуществимому.

Рас-стояние: вёрсты, мили…

Нас рас-ставили, рас-садили,

Чтобы тихо себя вели,

По двум разным концам земли.

Рас-стояние: вёрсты, дали…

Нас расклеили, распаяли,

В две руки развели, распяв,

И не знали, что это сплав…

В нем она обрела ту слуховую прорву, которая единственно вмещала её с той же ненасытимостью, с какой она творила, жила, чувствовала.

Пастернак любил её, понимал, никогда не судил, хвалил – и возведённая циклопической кладкой стена его хвалы ограждала её от несовместимости с окружающим, от неуместности в окружающем…

Не волнуйся, не плачь, не труди

Сил иссякших и сердца не мучай.

Ты жива, ты во мне, ты в груди,

Как опора, как друг и как случай.

Отношения, завязавшиеся между обоими поэтами, не имели и не имеют себе подобных – они уникальны. Два человека – он и она! Равновозрастных, равномощных во врожденном и избранном (наперекор внушавшейся им музыке, наперекор изобразительности окружавших их искусств!) поэтическом призвании, равноязыких, живущих бок о бок в одно и то же время, в одном и том же городе и в нем эпизодически встречающихся, обретают друг друга лишь в письмах и стихах, как в самом крепком из земных объятий!

Это была настоящая дружба, подлинное содружество и истинная любовь.

Проанализировав неординарность личности Марины Цветаевой, разнообразные отношения с ее литературным окружением, я пришла к выводу, что причиной неоднозначного восприятия поэта является то, что с первых стихов она гордо несла поэтическую неприкаянность, обрекая себя на недопонятость, но ни на секунду не сомневаясь в том, что последнее слово – в веках – останется за ней.

Сегодня пишутся многочисленные монографии, статьи в надежде постигнуть творческие бездны этой обнаженной души (один из современников охарактеризовал Цветаеву как «человека с содранной кожей»). Поэтому надеюсь, что работа сможет внести хотя бы частицу в понимание цветаевского макрокосма, его неисчерпаемости.

Да, Марина Цветаева была великим поэтом, опережающим время. «И когда она поняла, что в эмиграции «она не нужна», а в России 40-х годов «невозможна», то рванулась вперед – в Будущее! В неувядаемую Память Человечества!»

VII. Список литературы

Copyright © 2010—2020
ООО «Современные медиа технологии в образовании и культуре»

Поддержка
(495) 589-87-71

Сервис «Комментарии» — это возможность для всех наших читателей дополнить опубликованный на сайте материал фактами или выразить свое мнение по затрагиваемой материалом теме.

Редакция Информио.ру оставляет за собой право удалить комментарий пользователя без предупреждения и объяснения причин. Однако этого, скорее всего, не произойдет, если Вы будете придерживаться следующих правил:

  1. Не стоит размещать бессодержательные сообщения, не несущие смысловой нагрузки.
  2. Не разрешается публикация комментариев, написанных полностью или частично в режиме Caps Lock (Заглавными буквами). Запрещается использование нецензурных выражений и ругательств, способных оскорбить честь и достоинство, а также национальные и религиозные чувства людей (на любом языке, в любой кодировке, в любой части сообщения — заголовке, тексте, подписи и пр.)
  3. Запрещается пропаганда употребления наркотиков и спиртных напитков. Например, обсуждать преимущества употребления того или иного вида наркотиков; утверждать, что они якобы безвредны для здоровья.
  4. Запрещается обсуждать способы изготовления, а также места и способы распространения наркотиков, оружия и взрывчатых веществ.
  5. Запрещается размещение сообщений, направленных на разжигание социальной, национальной, половой и религиозной ненависти и нетерпимости в любых формах.
  6. Запрещается размещение сообщений, прямо либо косвенно призывающих к нарушению законодательства РФ. Например: не платить налоги, не служить в армии, саботировать работу городских служб и т.д.
  7. Запрещается использование в качестве аватара фотографии эротического характера, изображения с зарегистрированным товарным знаком и фотоснимки с узнаваемым изображением известных людей. Редакция оставляет за собой право удалять аватары без предупреждения и объяснения причин.
  8. Запрещается публикация комментариев, содержащих личные оскорбления собеседника по форуму, комментатора, чье мнение приводится в статье, а также журналиста.

Претензии к качеству материалов, заголовкам, работе журналистов и СМИ в целом присылайте на адрес

Информация доступна только для зарегистрированных пользователей.

Уважаемые коллеги. Убедительная просьба быть внимательнее при оформлении заявки. На основании заполненной формы оформляется электронное свидетельство. В случае неверно указанных данных организация ответственности не несёт.

Анна Ахматова и Борис Пастернак: из истории взаимоотношений

Ахматова тоже была вовлеченной в свою поэму, называв ее главным своим свершением и ставив ее выше лирики. Также как и Пастернак, Ахматова говорила и писала о поэме беспрерывно … Ахматова писала «Прозу о поэме» в форме писем частью к вымышленным, частью к реальным (как Лидия Чуковская) адресатам; пастернаковские письма пятидесятых годов полны разговоров о романе.

Всем новым знакомым Ахматова и Пастернак давали читать свои главные сочинения и тревожно спрашивали: «Ну как?!». Пастернак посылал главы своего романа и Анастасии Цветаевой. В 50-х годах Борис Леонидович пересылал в Пихтовку части романа «Доктор Живаго», главного своего произведения. Роман Анастасии не понравился, об этом она писала со свойственной ей категоричностью: «Все отдельные сцены хороши, как всегда у Пастернака, – говорила она о «Докторе Живаго», – а романа – не получилось. Он говорит свои мысли и вкладывает в рот персонажу… Чувства же он передаёт волшебно, память чувств…».

Анна Андреевна всегда следила за тем, что пишут о ней. « Как-то, показывая мне, льстивое письмо молодой женщины из литературной семьи, Ахматова сказала мне, когда я его прочитал: «Правда, что-то не то? Как будто ко мне заползла змея.

В конце пятидесятых годов, когда все время редактировалась и дописывалась «Поэма без героя», Ахматова спрашивала у каждого, кто ее прочитал, его суждение. Потом некоторые из чужих критических оценок она пересказывала и сопоставляла. Одно время по поводу поэмы ей казалось самым верным замечание того читателя, который увидел в ней точное воспроизведение Петербурга «серебряного века», той дивной и короткой поры расцвета искусства, литературы, всей культуры: сжатое выражение всего начала века, столько обещавшего России» — писал Вяч. Иванов.

Еще одним примером, того что Ахматова отслеживала отзывы о поэме служит сдедующая ее запись «Б. Пастернак говорил о Поэме как о танце. (Две фигуры «Русские»). С платочком, отступая – это лирика – она прячется. Вперед, раскинув руки – это поэма». Это впечатление Пастернака о «Поэме без героя» скажет А.А. Ахматовой В.В. Чердынцев (советский физик и геохимик,. Ученик В. И. Вернадского и В. Г. Хлопина). Сама же Ахматова ответила на многочисленные просьбы объяснить смысл поэмы фразой Пилата: “Еже писахъ — писахъ”.

«До меня часто доходят слухи о превратных и нелепых толкованиях «Поэмы без героя». И кто-то даже советует мне сделать поэму более понятной. Я воздержусь от этого. Никаких третьих, седьмых и двадцать девятых смыслов поэма не содержит. Ни изменять, ни объяснять ее я не буду. «Еже писахъ — писахъ». Ноябрь 1944, Ленинград»

Их встреча, которая окажется последней, состоялась на дне рождении Вяч. Иванова в августе 1959 года.

«А встреча у меня на рождении … оказалась «невстречей» из-за нескольких полуслучайностей. За Анной Андреевной должен был заехать шофер моих родителей и завезти ее сперва на дачу к Пастернакам, а потом уже на нашу, соседнюю. Видимо, он не понял или спутал, машина приехала к нам и Анна Андреевна, тяжело ступая, взошла к нам на крыльцо. Переезды ей уже нелегко давались. Решили, что я схожу и предупрежу Пастернака, что она уже у нас. Очевидно, Бориса Леонидовича задела эта перемена планов.

Они пришли с Зинаидой Николаевной вместе довольно поздно, когда уже садились за стол. Его начали усаживать с Анной Андреевной, но он очень решительно отказался и просил, чтобы его место за столом было рядом с Зинаидой Николаевной. Ахматова была, в свою очередь, удивлена и обижена этим недоразумением. Они оказались за столом друг против друга. Анну Андреевну просили почитать стихи. Она прочла «Подумаешь, тоже работа. » и «Не должен быть очень несчастным. ». Первое из них Пастернаку очень понравилось, он повторял (и запомнил наизусть— вспоминал на следующий день) строки:

Подслушать у музыки что-то
И выдать шутя за свое.

Потом Ахматова рассказала, что у нее попросили стихи для «Правды», она послала «Летний сад», но оказалось, что для газеты не подошло. Она прочитала: «Я к розам хочу. ». Пастернак в ответ прогудел: «Ну, вы бы еще захотели, чтобы «Правда» вышла с оборочками».

… Разговор между ним и Ахматовой так и не состоялся. Больше они не виделись».

Попросили почитать и Пастернака — он отказывался еще дольше, чем Ахматова, говорил, что новыми стихами недоволен, и без особой охоты прочел сначала «Снег идет», а потом «Единственные дни». Ахматова никак не реагировала.

Потом, в мае 1960 года Ахматова приедет к Пастернаку в Переделкино, но встреча их так и не состоится. К нему уже никого не пускали…В записных книжках Анна Андреевна запишет: «Сегодня приехал Лёва — у него вышла книга “Хунну”. Сейчас з вонили, что Пастернаку очень плохо. Положение угрожающее — боюсь, что меня готовят к его концу. Маруся сказала, что он плакал, когда ему сказали, что я приезжала узнать о его здоровии». О своем приезде она скажет: «- Я так рада, что побывала здесь. Надеюсь, ему передадут»

30 мая скончался Борис Леонидович, его памяти посвящены стихотворения «Умолк вчера неповторимый голос…» и «Словно дочка слепого Эдипа…». на следующий день, 31 мая, Ахматова пришлет телеграмму З. Н. Пастернак: «Дорогая Зинаида Николаевна, всем сердцем с Вами и с Лёней. Анна Ахматова».

Когда были похороны Пастернака, Ахматова уже лежала в больнице. На следующий день в больницу приедет ее навещать Вяч. Иванов, присутствовавший на похоронах Бориса Леонидовича Пастернака. Иванов рассказал ей о том как проходили похороны, Анна Андреевна на это скажет: «У меня такое чувство, что это как торжество, большой религиозный праздник. Так было, когда умер Блок», вспомнит как навещала Пастернака в больнице им. Боткина. Этот визит отразился в диптихе «Смерть поэта» (см. Приложение №4)

Научный сотрудник феодосийского музея Марины и Анастасии Цветаевых Гришиненко Оксана.

Список использованной литературы:

1. Ахматова А. Собрание сочинений: в 6 т., Т. 4. Книги стихов, — М. : Эллис Лак, 2000 – 704 с.

2. Быков Д. Пастернак. — М.: Молодая Гвардия, 2011 – 896 с.

3. Герштейн Э. Г. Мемуары. СПб.: ИНАПРЕСС, 1998. — 528 с.

4. Гришиненко О. В. «…Когда хочется письму – быть написанным…», Газета «Литературная газета + курьер культуры: Крым-Севастополь», №5(176) от 16.03.2015 года

5. Записные книжки Анны Ахматовой. Москва-Torino, 1966, 873 с.

6. Зыслин Ю. Хроника сопоставления Анны Ахматовой и Марины Цветаевой. Вашингтонский музей русской поэзии и музыки, Чикаго: Континент, 2005- 248с.

7. Иванова Н. Б.: Пересекающиеся параллели. Борис Пастернак и Анна Ахматова. Знамя. — 2001. — № 9 http://ahmatova.niv.ru/

8. Ивинская О. Годы с Борисом Пастернаком. В плену времени. М.: Либрис, 1992 – 464 с.

9. Иванов Вяч. Беседы с Анной Ахматовой. – «Воспоминания об Анне Ахматовой» http://www.stihi-rus.ru

10. Пастернак Е. Таким я вижу облик ваш и взгляд. Пастернак и Ахматова. http://www.akhmatova.org

11. Сарнов Б. Сталин и писатели. Кн. вторая, М.: Эксмо, 2008 – 832 с.

12. Черных В. Летопись жизни и творчества Анны Ахматовой, 1889-1966. Рос. акад. наук, Археогр. комис. – Изд. 2-е, испр. и доп. – Москва: Индрик, 2008. – 767 с.

13. Борис Пастернак, Марина Цветаева, Райнер Мария Рильке. Письма 1926 года. М.: Книга, 1990.- 256 с.

14. Мир Пастернака. Каталог выставки «Декабрьские вечера» в Государственном музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина. Москва. «Советский художник», 1989 г.

15. Переписка Бориса Пастернака. М.: Художественная литература, 1990 – 575 с.

16. Письма Бориса Пастернака к Анне Ахматовой http://www.akhmatova.org

Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома
—Феодосия Цветаевых
—Коктебельские вечера
—Гостиная Цветаевых
—Марина Цветаева
—Анастасия Цветаева
— «Я жила на Бульварной» (АЦ)
—Дом-музей М. и А. Цветаевых
—Феодосия Марины Цветаевой
—Крым в судьбе М. Цветаевой
—Максимилиан Волошин
—Василий Дембовецкий
— —Константин Богаевский
—Литературная гостиная
—Гостевая книга музея
Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей
—Хронология М. Цветаевой
—Хронология А. Цветаевой
—Биография М. Цветаевой
—Биография А. Цветаевой
—Исследования и публикации
—Воспоминания А. Цветаевой
—Документальные фильмы
—Цветаевские фестивали
—Адрес музея и контакты
—Лента новостей музея
—Открытые фонды музея
—Музейная педагогика
—Ссылки на другие музеи

© 2011-2018 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым «Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник «Киммерия М. А. Волошина»

«Фильм нужен, чтобы молодые знали: есть на Руси такой поэт — Цветаева»

В прокат выходит историко-биографическая драма «Зеркала» Марины Мигуновой первая картина о жизни и смерти Марины Цветаевой. Корреспондент «Известий» Николай Корнацкий встретился с ректором Театрального института имени Бориса Щукина, народным артистом России Евгением Князевым, исполнившим в фильме роль Бориса Пастернака.

— Как вы попали в картину?

— Мне позвонили и предложили сыграть роль Бориса Пастернака, что, конечно, меня удивило — я вот никакого внешнего сходства между нами не вижу. Но мне пояснили, что это будет не столько биографический, сколько собирательный образ московского приятеля Цветаевой — поэтому фамилия моего героя не называется, в титрах он обозначен просто по имени. Хотя, если поискать, то определенные параллели с судьбой Бориса Леонидовича можно найти.

Я прочел сценарий, и меня поразил эпизод, когда Борис пересказывает Марине свой знаменитый телефонный разговор со Сталиным, где он кается, исповедуется за проявленную слабость, почти просит отпущения грехов — вождь спросил тогда совета, что делать с Мандельштамом, чья судьба висела на волоске, а Борис Леонидович не смог найти нужных слов. Я задался вопросом, имеем ли мы право выносить это на всеобщее обсуждение? Мне кажется, что да, имеем.

Когда мы говорим, что вот этот человек так никогда бы не поступил, а вот тот способен и не на такое, мы очень упрощаем личность. В каждом человеке намешано как плохое, так и хорошее. Мы все имеем право на слабости, страхи, иллюзии. На мой взгляд, Пастернак не струсил, нет. Он был сконфужен, пришел в замешательство от факта, что к нему обращается сам Сталин. Он был очарован талантом, мощью, личностью Сталина. Миллионы людей его боготворили, так почему не мог боготворить Пастернак? Однако это никак не умаляет его талант поэта и заслуги в литературе.

— Кроме вас, в фильме ключевые роли играют два других выпускника Щукинского училища — Виктор Добронравов (Константин Родзевич) и Роман Полянский (Сергей Эфрон). В итоге в картину пришло что-то «вахтанговское»?

— Когда выходят новые фильмы, я всегда ищу среди актеров наших выпускников, и приятно, что очень часто нахожу. Я горжусь, что наши ребята очень востребованы в профессии, а особенно приятно за Витю Добронравова — он же у меня на курсе учился. Как наше присутствие в кадре повлияло — не могу сказать. Лично мне кино как зрителю понравилось.

Это безусловно важная, необходимая картина — хотя бы для того, чтобы молодые люди узнали, что есть на Руси такой поэт, неординарный, страстный, в свое время непонятый. Как писала сама Цветаева: «Моим стихам, как драгоценным винам, настанет свой черед». Это время признания уже пришло.

Мне тема близка еще и потому, что именно Марина Цветаева дала мне путевку в профессию. В 1981 году Евгений Рубенович Симонов позвал меня в Театр Вахтангова репетировать цветаевскую пьесу «Приключение». Позже, в 1985 году, он ее соединит с другой пьесой Марины Ивановны — «Феникс» и поставит спектакль «Три возраста Казановы», где я сыграю молодого Казанову, Василий Семенович Лановой — Казанову среднего возраста, Юрий Васильевич Яковлев — старшего. Это, кстати, была первая постановка Цветаевой в театре, она продержалась в репертуаре 18 лет.

Помню, как мы — Симонов, Яковлев, Лановой, девушки-актрисы и я — ходили в здание в Борисоглебском переулке, где до революции жила поэтесса. Тогда это был еще жилой дом, и Надежда Ивановна Катаева-Лыткина, будущий создатель дома-музея, просила у жильцов разрешения показать нам комнаты, которые когда-то принадлежали Цветаевым.

— Если посмотреть на вашу фильмографию, видно, что вам часто предлагают играть исторических персонажей. Прорицатель Вольф Мессинг в известном телесериале, видные большевики Лев Троцкий, Григорий Зиновьев.

— Более того, недавно в сериале о Любови Орловой и Григории Александрове я сыграл и Сталина. Это очень мощная, сложная фигура, к ней невозможно подходить в однозначными оценками — позитивными или негативными. Наполеона также многие ненавидели, другие боготворили. Но оба они остались в истории, безусловно.

Я мечтаю, чтобы кто-нибудь написал сценарий о жизненном пути Троцкого и предложил сыграть главную роль. У этого деятеля была чрезвычайно насыщенная, бурная жизнь. Одно из первых лиц государства, трибун революции, создатель Красной Армии, Мейерхольд посвящает ему спектакли, а затем — травля, бесславная высылка из страны…

Безусловно, все выдающиеся личности очень интересны, так как через их судьбы проглядывает большая история. Но, знаете, люди всегда остаются людьми, сущность наша неизменна, а история развивается по спирали и постоянно повторяется.

Четыре главы любовного романа

В том, что за все это время о Марине Цветаевой не было снято ни одного фильма (сериал Михаила Козакова «Очарование зла», где Цветаева — персонаж второстепенный, не в счет), нет ничего удивительного. В жизни поэта было много моментов спорных или даже скандальных, а кинобиография в России часто старается соперничать в назидательности со скульптурным монументом.

И «Зеркала», которым где-то отчаянно не хватает тонкости, а где-то смелости, здесь не исключение. В фильме Марины Мигуновой («Граф Монтенегро», «И падает снег…») к минимуму сведены многочисленные цветаевские увлечения; о гомоэротической связи с Софией Парнок упоминается лишь мимоходом; полностью опущена короткая жизнь второй дочери, Ирины, умершей в возрасте трех лет в Кунцевском приюте.

Под чутким контролем Юрия Арабова молодая сценаристка Анастасия Саркисян ловко сжала бурную биографию Цветаевой в четыре главы любовного романа с главным мужчиной ее жизни — Сергеем Эфроном. Пролог — их знакомство через посредство Максимилиана Волошина в Коктебеле в 1911 году. Затем — 1922 год, Прага, где он, она и их новый товарищ Константин Родзевич на несколько мучительных месяцев неумолимо вязнут в «любовном треугольнике». Далее, с 1925 года Эфроны уже в Париже, Сергея вербует НКВД и втягивает в убийство Евгения Рейсса. И, наконец, потеряв надежду обрести покой на чужбине, они возвращаются домой в Советскую Россию за лучшей долей, а находят смерть.

Стоит отдать должное Арабову и его школе — история выстроена с архитектурной точностью, однако при реализации глубина высказывания как-то резко обмельчала. Прекрасная актриса Виктория Исакова играет не человека, а воплощенную нервозность, фурию в человечьем обличии, стремящуюся подчинить себе окружающих. А они, окружающие, хоть и ропщут, но подчиняются.

Ключевая сцена фильма: Родзевич (любовник) и Эфрон (муж), оба брошенные Цветаевой, сидят на полу в темной комнате и глушат спирт — от тоски и приобретенного знания, что они всего лишь «декорации» для моноспектакля гениальной, но жестокой актрисы. Одним словом, «зеркала», которые существуют исключительно для того, чтобы поэт смотрел на свое отражение.

Никто не спорит, что у поэта свои отношения с реальностью, и он имеет определенное право на чувство превосходства. Юрий Живаго в романе Пастернака мысленно бросал своим скучным и одномерным друзьям: «Единственно живое и яркое в вас — это то, что вы жили в одно время со мной и меня знали», то есть фактом своей жизни рядом со мной дали мне возможность «отразиться» в вас. В «Зеркалах» эта мысль проводится слишком прямолинейно и слишком нарочито, чтобы восприниматься как откровение.

Марина цветаева и пастернак

Письма 1922—1936 годов. Издание подготовили Е. Б. Коркина и И. Д. Шевеленко. М.: Вагриус, 2004. 720 с. Тираж 5000 экз.

В исследованиях русской литературы давно сложилась устойчивая тенденция одних писателей чаще рассматривать, в первую очередь, в связи с их биографией, а говоря о других, больше внимания уделять особенностям поэтики и интерпретациям. Цветаева долгое время находилась среди чемпионов именно в качестве объекта биографических штудий, и Пастернак, в общем, не сильно от нее отставал. Именно в связи с проработанностью биографий обоих авторов свежеизданной переписки была особенно заметна лакуна, которую образовывала ее прежняя недоступность.

Письма Пастернака находились в цветаевском фонде в Российском государственном архиве литературы и искусства — дочь Цветаевой, А. С. Эфрон, передав туда материнский архив, закрыла доступ к нему исследователям и публикаторам до 2000 года. С письмами Цветаевой дело обстояло (да и обстоит) много хуже. По словам Пастернака (очерк “Люди и положения”), “их погубила излишняя тщательность их хранения”. Во время войны и эвакуации Пастернак отдал “бережно хранимые драгоценные письма” сотруднице Музея имени Скрябина, та “не расставалась” с ними, “не выпуская их из рук и не доверяя прочности стен несгораемого шкафа”. И в конечном итоге, возвращаясь домой с работы, “спохватилась, что оставила чемоданчик с письмами в вагоне электрички. Так уехали и пропали письма Цветаевой”. Впрочем, уже давно стало понятно, что потеря была не столь полной и невосстановимой. С части писем сохранились копии, и, как предполагает И. Д. Шевеленко, быть может, именно ради этого копирования письма и возились в злополучном “чемоданчике”. Однако несравнимо более важную роль для восстановления переписки сыграла привычка Цветаевой письма перед отправкой писать еще и в своих рабочих тетрадях. Расшифровка записей в тетрадях и выстраивание на их основе именно переписки была проделана Е. Б. Коркиной и И. Д. Шевеленко, благодаря которым мы и получили книгу в ее нынешнем виде.

Отдельные фрагменты писем за разные годы (благодаря копиям) и целый блок писем 1926 года (по воле самой Цветаевой, передавшей их перед отъездом в эвакуацию в 1941 году в руки своей знакомой) были опубликованы уже достаточно давно. Уже тогда стало понятно, что переписка двух поэтов, начавшись в 1922 году, дала толчок развитию заочного романа. Существенная часть стихотворений Цветаевой 1920-х продолжала ведущийся в письмах любовный диалог (или одну из частей двух монологов?). В 1926 году к этим заочным отношения добавились также в письмах отношения с австрийским поэтом Р. М. Рильке, которого оба русских поэта ставили чрезвычайно высоко.

Книга “Души начинают видеть”, как всегда бывает с появляющимися документами, которые встраиваются в область, которая уже давно пристально рассматривалась, с одной стороны, сообщает множество новых деталей и подробностей, существенных для представления о жизни и писаниях Цветаевой и Пастернака, с другой — позволяет проверить правильность реконструкций, которые предпринимались, скорректировать устоявшиеся мнения.

Причем, так как для обоих корреспондентов степень доверия и расчет на полное понимание были очень высокими, то, что они писали друг другу, далеко выходит за пределы собственно их взаимоотношений. Характеристики людей, событий, атмосферы, взгляды на судьбу и литературу прописаны здесь так, как, может, ни в одних других письмах, которых оба поэта написали немало, в том числе и в годы, когда велась их переписка.

Многие страницы, строки напоминают не столько письма, сколько поэтическую прозу, сравнимую, наверное, с лучшими страницами “Охранной грамоты” или автобиографической прозы Цветаевой. Цитировать можно было бы бесконечно, но ограничусь одним фрагментом письма Пастернака, которое его корреспондентка оценила как открытие им новой тематической области. В письме 16 октября 1927 года Пастернак описал свой сорокаминутный полет на маленьком самолете над Москвой, причем выбрать из этого письма короткий фрагмент так же трудно, как вычленить несколько самых характерных строф из целого стихотворения. И все-таки рискну, в надежде, что каждый читатель сможет прочесть и письмо целиком:

“Что делается с землей, куда, во что она погружается? Какой отраженный образ несется снизу в ответ на это ее окунанье? Как это отражается на тебе и на крыле? Эта сеткою человечества исчерченная равнина, эта нежно-серая и волнующе одноцветная ширь, царапнутая там и сям коготками железных дорог, эта Москва в рыжем бисере кирпичных кружев, чайной дорожкою положенная на призрачную скатерть зимы (вот кончается кружево, и рядом, — какая сервировка! — отступя лежат мшистой подушкой Воробьевы горы, вот совсем тут же — другой конец, и мхи Сокольников). И все это взято опрятною октавой (палец тут, палец там) на снегу и происходит в смертельной тишине. Так вот, эта Москва теперь такова, как Петербург у Достоевского и у Диккенса — Лондон. Если судить это волненье и запросить обо всем один глаз, то и тогда: эта Москва провалилась вся в таинственное виденье старинных мастеров : ее коричневость не нарушает призрачной одноцветности творящегося: начни с нее, — это коричневое преданье, начни с застав, — она серебристо сера”.

Цветаева, откликаясь на это письмо, пророчила Пастернаку начало новых тем его лирики. Однако стихи о летчике (“Ночь”) возникают у ее адресата много позже, и, наверное, вызванные уже не столько воспоминаниями о собственном полете, а больше чтением прозы Экзюпери. Однако сравнение самолета с роялем (“механизма в них меньше, чем в рояли”) и города с октавой, возможно, отозвались опосредованно в нескольких его позднейших “музыкальных” стихотворениях.

Очень многое из этих писем, бесспорно, протягивается к позднейшим вещам Пастернака. 3 мая 1927 года он пишет Цветаевой, что не знает, когда сможет после поэм вернуться к лирике, “но прозу, и свою, и м. б. стихи героя прозы, писать хочу и буду”. Первые прозаические подступы к темам, позже затронутым в “Докторе Живаго” появляются, у Пастернака не позже двадцатых годов, но о намерении писать стихи от лица героя романа до 1940 годов Пастернак, насколько известно, никому больше не сообщал.

И Цветаева и Пастернак, как убеждают их письма, очень внимательно и заинтересованно (а часто и ревниво) следят за русской литературной жизнью и в СССР, и в эмиграции. Они обсуждают стихи, прозу, статьи В. Ходасевича и Н. Асеева, П. Антокольского и Б. Зубакина, Д. Святополк-Мирского, М. Кузмина и Андрея Белого. Чаще других предметом обсуждения становится Маяковский. Любопытна одна из пастернаковских характеристик Маяковского в письме Пастернака 12 мая 1929 года, в ответ на неодобрительный отзыв Цветаевой. Слова письма точнее и яснее формулируют то, что позже было сказано в очерке “Люди и положения”: “…любить Маяковского мне легче, чем презирать, а до твоего отзыва о └Хорошо“ я уже было примирился с тем, что стать советским Бальмонтом, по странности, выпало на долю именно ему. Правда, в └Хорошо“ есть места, возвышающиеся над этой пустой инструментальностью, но я их насчитал немного. Кроме того, если вспомнить, что музыка есть совесть слова , то я бы даже эту бессовестную словесность не назвал и музыкальной, хотя по-Северянински”. Пастернак подробно описывает в апреле 1930 года все, что знает о гибели Маяковского (как за 5 лет до этого посылал Цветаевой все, что мог собрать о последних днях и часах Есенина), описывает затруднения с публикацией своего стихотворения на смерть поэта, объясняет, как теперь ему придется иначе, чем предполагал прежде, писать о нем в “Охранной грамоте”. Подробное обсуждение в письмах поэзии и Мандельштама, и Гумилева, и Ахматовой, причем с выписыванием очень точных их характеристик, полностью развеивает отчасти именно Ахматовой создававшийся миф о Пастернаке, который не читал и не понимал поэтов-современников.

Интересно, как в их переписке формируются строки, строфы, заглавия, темы, которые дальше попадали в создававшиеся ими литературные тексты. Цветаевская строчка “дай мне руку на весь тот свет, здесь мои обе заняты”, видимо, сперва возникает как фраза письма. Пастернак, восхищаясь в письме строками из книги “После России”, выражает уверенность, что она станет “вторым рожденьем”, напомню: именно в это время переписывается стихотворение “Марбург” со словами о “вторично родившемся” герое, которому отказала возлюбленная, а через несколько лет так Пастернак назовет свою первую после десятилетнего перерыва новую книгу лирики.

Уже достаточно давно читатели и исследователи Пастернака рассмотрели в Марии Ильиной, героине его поэмы “Спекторский”, отголоски жизненных и литературных черт Цветаевой. Теперь эти реконструкции подтверждаются письмом Пастернака 5 марта 1931 года: “Там имеешься ты, ты в истории, моей — нашего времени”. Пастернаку представляется, что очень многое в поэме “Попытка комнаты” связано, наоборот, с ним, но Цветаева разубеждает его: “Это не наша комната”. Разубеждение, впрочем, для читателей переписки не полное — позже свои заочные разговоры с Пастернаком она называет “Попыткой комнаты”, а вся их переписка, с 1923 до 1927 года по крайней мере, так или иначе вертится вокруг вопроса о “пространстве” — географическом, временном, литературном, — где они могли бы оказаться вдвоем, могли бы любить друг друга без препятствий.

Вообще переписка как обсуждение двумя поэтами текстов друг друга дает мало с чем сравнимый материал для понимания как отдельных стихотворений, так и принципиальных законов их поэтических систем.

Однако едва ли не главное ощущение, которое остается от прочтения книги, — это ощущение чудовищной тяжести для обоих поэтов всех 15 лет — 1922—1936, — на протяжении которых она продолжалась.

Цветаева находится в постоянном безденежье, граничащем с полной нищетой, бытовые проблемы то и дело не оставляют возможности думать, чувствовать, быть одной, чтобы писать и в конечном счете материально поддерживать хотя бы нищенское существование. Еще более болезненно ощущение отсутствия понимающих читателей. “Читаю одним, читаю другим — полное — ни слога! — молчание, по-моему — неприличное, и вовсе не от избытка чувств! от полного недохождения, от ничего-не-понятости … Для чего же вся работа”, — в отчаянии пишет Цветаева 15 июля 1927 года. Но не только отсутствие денег и читателей угнетает ее, и в эмиграции она не свободна от политического диктата. Муж и дочь рвутся возвращаться в СССР, а сестра дает понять из Москвы, что и сама она, и ее сын остались в положении заложников (на долю обоих выпали потом испытания в сталинском ГУЛаге), за написанное Цветаевой за границей спросить смогут с них.

Пастернак внутри Советской России находится часто не в лучшем положении, причем безденежье, долги, сложности отношений с людьми, коммунальная квартира — все это вместе только усиливает проходящий через все двадцатые годы кризис восприятия своих поэтических возможностей в окружающих его жизненных, политических, литературных условиях. В 1928 году Пастернак вспоминает, как его в 1924-м “тут стерли в порошок и довели до решенья └бросить литературу“”. В 1927-м он пишет Цветаевой, что своими революционно-историческими поэмами наконец купил право опубликовать внутри Советской России “Темы и варьяции”, четвертую книгу стихов в 1923 году напечатанную в Берлине (“да и то не отдельно, а одним томиком, при └Сестре“” — 29 апреля 1927). Но писание поэм о революции 1905 года не было тактическим расчетом. Мучительно и сложно изо дня в день и из месяца в месяц Пастернак ищет возможность найти темы и слова, которые прозвучат и повлияют на окружающий его мир, сначала словесный, литературный, а за ним, возможно, и мир, этим словом управляемый. Пастернаку кажется, что ценимые им Асеев и Маяковский могли бы подхватить что-то найденное им в истории и в слове, и это начало бы воздействовать не только на литературу, но и на жизнь. “В ощущении история у меня вернулась в природу, где ей и следует быть. — Маяковский и Асеев понемногу берутся за ум и написали по хорошей поэме к десятилетью ” — пишет Пастернак 18 сентября 1927 года, а спустя месяц, 21 октября: “Провести в официальный адрес нечто человечное, правдивое и пр. было задачей еле мыслимой. Если бы это сделали еще два-три человека, лающий стиль официальщины был бы давно сорван. Но представь, этот мой опыт уже благотворно отразился на некоторой части последних работ Маяковского и Асеева. Они уже не так бездушны”.

Надежды на Асеева и Маяковского, наверное, оказались тщетными, но публикация переписки в конечном итоге оставляет последнее слово в определении эпохи, так, как им этого хотелось, за Цветаевой и Пастернаком.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!: