Марина цветаева эфрон

Хронологический обзор жизни и творчества А. И. Цветаевой

Вместечке Трайас (Trayas) в Ницце встреча Нового Года. Чтение «Игрока» Ф. М. Достоевского, 36. Французская Ривьера. Рассказ Б. С. Трухачева о грубости его брата Николая с преподавателем на экзамене. Ответное возмущение А. И. Цветаевой. Первый серьезный разрыв. Возвращение в Варшаву. Вечер в цирке. Из Варшавы Б. С. Трухачев на следующий день отправляется в Москву, А. И. Цветаева остается в Варшаве. В цирке преподносит цветы побежденному атлету. Через несколько дней уезжает в Италию. Рим. Экскурсии с личным гидом в Колизей, Сикстинскую капеллу, в собор св. Петра, в Ватикан, в римские катакомбы. Флоренция, галерея Уффицци. Анастасия ведет подробный дневник мыслей и чувств.

Весна – вновь Французская Ривьера. Встреча с Галей Дьяконовой. В поезде, идущем в Венецию, встреча с итальянцем Луиджи Леви, внезапно вспыхивает сильное взаимное увлечение. Она не исполнит своего обещания встретиться с ним в Венеции. Венеция, Генуя, Нерви. Воспоминания детства. Получает телеграмму от Б. С. Трухачева с предложением обвенчаться (из-за будущего ребенка), а потом – развестись. Париж. Вместе с сестрой Мариной и Сергеем Эфроном в гостинице. Марина дарит ей только что вышедший второй сборник стихов «Волшебный фонарь». Анастасия перечитывает в стихах этого сборника их детство, впервые читает «На катке». В сборнике сестра Ася – героиня ряда стихотворений, таких как «В субботу», «Паром», «Тверская», «Неразлучной в дорогу», «Конькобежцы», «Колыбельная песня Асе». Многие, как и в первом сборнике, написаны от лица двух сестер: «Декабрьская сказка», «На заре», «Под Новый Год», «Слезы». Прогулки по Парижу. На Эйфелевой башне с сестрой и С. Я. Эфроном. А. И. Цветаева покупает и дарит сестре запоздалый свадебный подарок – аметистовое ожерелье. Посещение Лувра. На могиле Марии Башкирцевой.

Конец Великого поста. Возвращение в Москву, в Трехпрудный переулок. Поселяется в комнате М. И. Цветаевой. Объяснение с отцом. «Папа, это уже необходимо!» – сказала она, когда отец говорил о том, что, может быть, не спешить, подождать с браком. Он понял. Она испрашивает благословение.

1 апреля – венчание в воскресенье на Фоминой неделе в церкви села Всехсвятского «Убежище увечных воинов». Присутствуют: Николай Сергеевич и Мария Сергеевна Трухачевы – брат и сестра Б. С. Трухачева, Н. А. Зубков, брат А. И. Цветаевой – Андрей Иванович Цветаев, Н. Е. Мурзо, граф Татищев, друг жениха – Борис Сергеевич Бобылев. Свадебный обед в ресторане «Прага» на Арбате. Новая квартира в Предтеченском переулке на Пресне, наискосок от церкви св. Иоанна Предтечи.

31 мая – А. И. и М. И. Цветаевы, С. Я. Эфрон, Б. С. Трухачев на открытии памятника Императору Александру III близ храма Христа Спасителя. Вслед за этим в тот же день на торжественном открытии Музея изящных искусств имени императора Александра III, созданного Иваном Владимировичем Цветаевым. На церемонии присутствуют: император Николай II, вдова Александра III, царица-мать Мария Федоровна, великие княжны – Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия. А. И. Цветаева запомнила в этот день также семью брата отца Дмитрия Владимировича Цветаева, профессоров А. А. Грушка и А. И. Яковлева, А. А. Сидорова, сотрудниц нового музея В. К. Андрееву (Андрееву-Шилейко) и К. М. Алексееву (Малицкую), также – А. А. Адлер, Л. А. Тамбурер, Ю. С. Нечаева-Мальцова и Р. И. Клейна. Торжественный обед в доме в Трехпрудном, устроенный для родных и близких. Берет уроки музыки у композитора Николая Михайловича Зорина.

Лето – А. И. Цветаева и Б. С. Трухачев обживают квартиру на Средней Пресне, в Предтеченском переулке.

Июль – в имении Оболенских, недалеко от Москвы, по приглашению брата – А. И. Цветаева, который снял дачу и пригласил младшую сестру с мужем.

8 августа – Б. С. Трухачев читает А. И. Цветаевой вслух «Мертвые души» Гоголя.

9 августа – рождение сына Андрея. В клинике А. И. Цветаеву навещают И. В. Цветаев, Л. А. Тамбурер. В больничной палате А. И. Цветаева пишет мрачную сказку о сошедшем ночью с пьедестала Пушкине, – «Сон о Пушкине» (рукопись не сохранилась). Из больницы А. И. Цветаева с ребенком едет в маленький особнячок на Собачьей площадке, в Дурновском пер., д. 8, в квартиру, которая достается ей «по наследству» от Марины. (См. в письме Марины Цветаевой – Е. Я. Эфрон от 9 авг. 1912 г.). Крещение сына. Храм Николы на Курьих Ножках – на углу Б. Молчановки и Борисоглебского переулка. Крестный отец – И. В. Цветаев. Охлаждение отношений с мужем.

5 сентября – у М. И. Цветаевой родилась дочь Ариадна, племянница А. И. Цветаевой. Дружба с Б. С. Бобылевым, бывшим на свадьбе Анастасии шафером, студентом-химиком, восторженным юношей. Дружба перерастает в платоническое увлечение. А. И. Цветаева пишет о Б. С. Трухачеве, Б. С. Бобылеве и о себе психологическую повесть. Знакомство с Николаем Николаевичем Мироновым, которому суждено сыграть большую роль в жизни А. И.Цветаевой. Об их первой встрече см.: стихотворение А. И. Цветаевой «Маленький лорд» и главу «Воспоминаний» под названием «Николай Миронов» («Нов. мир», 1995, 6, с. 144–160).

Рождественский карнавал. На нем Анастасия и Марина Цветаевы, Сергей, Елизавета и Вера Эфрон, Е. О. Кириенко-Волошина, Борис Бобылев. Вечер у М. И. Цветаевой и С. Я. Эфрона в их доме в 1-м Казачьем переулке. Анатолий Корнелиевич Виноградов вслух, при Б. С. Трухачеве, читает любовные стихи, посвященные А. И. Цветаевой с обращением «Написавшей мне из Италии» (у него чувство к Анастасии с ее 14-ти лет) (см. Анастасия Цветаева «Родные сени» в книге Анастасии Цветаевой «Неисчерпаемое», М., 1992, с. 161).

Годы жизни Анастасии Цветаевой

Годы жизни Анастасии Цветаевой

Экскурсия по залам музея Уголки цветаевского Крыма Гости цветаевского дома
—Феодосия Цветаевых
—Коктебельские вечера
—Гостиная Цветаевых
—Марина Цветаева
—Анастасия Цветаева
— «Я жила на Бульварной» (АЦ)
—Дом-музей М. и А. Цветаевых
—Феодосия Марины Цветаевой
—Крым в судьбе М. Цветаевой
—Максимилиан Волошин
—Василий Дембовецкий
— —Константин Богаевский
—Литературная гостиная
—Гостевая книга музея
Жизнь и творчество сестёр Литературный мир Цветаевых Музей открытых дверей
—Хронология М. Цветаевой
—Хронология А. Цветаевой
—Биография М. Цветаевой
—Биография А. Цветаевой
—Исследования и публикации
—Воспоминания А. Цветаевой
—Документальные фильмы
—Цветаевские фестивали
—Адрес музея и контакты
—Лента новостей музея
—Открытые фонды музея
—Музейная педагогика
—Ссылки на другие музеи

© 2011-2018 KWD (при использовании материалов активная ссылка обязательна)

Музей Марины и Анастасии Цветаевых входит в структуру Государственного бюджетного учреждения Республики Крым «Историко-культурный, мемориальный музей-заповедник «Киммерия М. А. Волошина»

Болшевская дача

Нужно ли рассказывать советскому читателю о том, что такое тридцать седьмой год? Ответ очевиден. Но есть, пожалуй, смысл рассказать о другом: каким он виделся тогда эмиграции. Как она на него «смотрела». Если говорить о той эмиграции, которую я немного знал, то прекрасно смотрела. Советская власть, породившая и выпестовавшая «возвращенство», поставила жесткие условия перед раскаявшимися грешницами-эмигрантами: хотите вернуться на родину — заслужите прощение, докажите делом, что вы осознали свою вину и готовы на все, чтобы ее искупить.

Как раз в это время НКВД проявляет себя в Париже прямо-таки стахановскими темпами: похищение белого генерала Миллера, убийство Рудольфа Клемента, бывшего секретаря Троцкого, убийство советского коммерческого атташе Дмитрия Навашина, порвавшего с Москвой, охота за сыном Троцкого, Львом Седовым, а затем и «медицинское» убийство его, ликвидация советского разведчика-перебежчика Рейсса-Порецкого, подготовка к убийству самого Троцкого, отправка в Испанию добровольцев из эмигрантов и особенно «обезвреживание» всех тех — в рядах испанских республиканцев, — кто не желал быть простым исполнителем заданий советских «органов».

Едва ли хоть одна из этих успешно проведенных операций обошлась без деятельного участия эмигрантов. Для таких людей, как мой отчим Николай Андреевич Клепинин или друг нашей семьи Сережа Эфрон, который вошел в историю в качестве мужа Марины Цветаевой, это время стало звездным часом. Испанская война, «мокрые дела» под видом «секретных операций» — все это было для них чем-то вроде «второго Октября», как бы компенсацией за то, что первый-то Октябрь они проглядели и, хуже того, против него воевали. Куда только девался прежний Сережа, мягкий, добродушно-смешливый говорун? Откуда только взялась, казалось, забытая офицерская выправка? Недоставало ему только френча и портупеи, когда он у нас на кухне обсуждал достоинства и изъяны того или иного молодого эмигранта, посланного в Мадрид, или комментировал тоном опытного стратега сообщения с испанских фронтов, употребляя со смаком такие слова, как «передислокация» или «второй эшелон». О конспирации почти забыли: французское правительство Народного фронта, объявившее о своем «невмешательстве» в испанские дела, чувствовало за собой некую вину и старалось не замечать деятельности советских разведчиков на своей территории.

Между тем на нашей кухне, уже гораздо реже говорилось о всемирной соборности и о судьбоносности коммунизма для осуществления русской идеи, зато много и охотно — о троцкистах, об их происках и несомненных связях с гестапо. Можно было лишь дивиться тому, как моя мама Нина Николаевна, бывшие офицеры Клепинин и Эфрон, бывший дьякон Алексей Эйснер компетентно рассуждали о непримиримых противоречиях между ленинским Третьим и троцкистским Четвёртым Интернационалами. Это при том, что ни один из них никогда не читал ни строчки Ленина или Троцкого.

Именно в то время была проведена операция по ликвидации — это звучит лучше, чем убийство, — советского агента, перебежчика Игнатия Рейсса-Порецкого. Большевик со стажем, он написал письмо Сталину, обвиняя его в измене революционным принципам и узурпировании власти. Бегство и письмо были одинаково непростительными поступками, и компетентным органам было приказано с Рейссом покончить. Собственно, операция была проведена близ Лозанны, в Швейцарии. Есть основания предполагать с большой степенью достоверности, что осуществила ее группа агентов, среди которых главную роль исполнял Сергей Яковлевич Эфрон.

Уже сбежав в Советский Союз, Сережа Эфрон, находясь в узком домашнем кругу, никогда, не отрицал. своего участия в том, что он называл «швейцарской историей», и упоминал о ней с благодушным удовлетворением. Но его дочь Ариадна Сергеевна, Аля, не переставала отрицать, что ее отец мог участвовать в каких-то преступных предприятиях. Она соглашалась с тем, что, находясь в эмиграции,ее отец работал на советскую власть, но исключительно в благородной роли бескорыстного носителя и пропагандиста ее светлых идеалов. До самой своей смерти в 1975 году она пыталась убедить других — и, что еще труднее, себя, — что Сережа (как она его называла) был «мечтателем в крылатом шлеме», которого ничто низменное, а тем более преступное или кровавое, просто не могло коснуться.

Тут, пожалуй, самое время ответить на вопрос, который мне неизменно задают историки и литературоведы (советские и зарубежные), изучающие биографию Марины Цветаевой, а заодно Сережи Эфрона и клепининского семейства: получали ли все они в эмиграции за верную и беззаветную службу какие-либо субсидии от советских органов разведки? А выражаясь менее изящно, были или нет платными агентами. Причем спрашивающий каждым раз надеется получить от меня отрицательный ответ. Рассуждение очень простое: раз платный агент, то презренный шпион, которого если его хозяева и расстреляли, то по заслугам; а вот бесплатный — он хороший человек, искренне заблуждавшийся и безвинно пострадавший от сталинских палачей. Мне же сама постановка вопроса представляется, как говорят математики, некорректной. Конечно получали. Получали деньги от советских Спецслужб и чрезвычайно этим гордились: ведь этим как бы подтверждалось, что советская родина простила своих заблудших и раскаявшихся сынов, поручала им деликатные и даже опасные задания и — мало того! — еще и платила им за честный труд на благо Отечества. Можно сказать так: работали не за деньги, но деньги, конечно, получали.

Поставим заодно еще один «цветаеведческий» вопрос и постараемся на него ответить. Те же специалисты спрашивают: неужели Марина Ивановна могла знать, что ее муж, Сергей Яковлевич, советский агент? И опять же надеются на отрицательный ответ. Тут даже и отвечать как-то неловко: Марина Ивановна была поэтом, она не была сумасшедшей. Ну что она могла предполагать о деятельности Сережи, который нигде официально не служил, изредка помещал статейки в журналах, сроду не плативших никаких гонораров, но каждый месяц приносил домой несколько тысяч франков жалованья? Вернувшись в Россию, вернее, едва унеся ноги из Франции, где его разыскивала полиция после убийства Рейсса-Порецкого, все жили на бесплатной болшевской даче, и опять же Сережа, практически не выходя из дому, получал регулярное жалованье — до того самого дня, когда его арестовали, чтобы вскоре расстрелять. Не знала. Зачем нам нужна еще и эта ложь? И что может это «знала — не знала» отнять или прибавить ее творчеству?

Болшевская дача, на которой нас разместили, ранее принадлежала покончившему самоубийством Томскому. Места в ней хватило на два семейства: наше и Эфронов, то есть Сергея Яковлевича и Али. Марина Ивановна и Мур, ее сын и мой товарищ, еще оставались в Париже, их приезд на социалистическую родину состоялся в 1939 году. Мы же, Клепинины, были все вместе: моя мать, отчим и я.

Пока что, с 1938 году, жизнь на болшевской даче протекала странно, хоть и спокойно. Странно, потому что обитатели ее жили безбедно, несмотря на то, что из нас всех только Аля работала в редакции московского журнала «Ревю де Моску» на французском языке. Сам же Сережа предавался сибаритству, совершенно не свойственному тогдашней советской жизни. Он читал книги, журналы, привозимые Алей из Москвы, объяснял мне систему Станиславского, иногда жаловался на здоровье — не уточняя, что именно у него болело, и ждал гостей. Гости у нас не так чтобы толпились, однако бывали. Приезжала Сережина сестра, Елизавета Яковлевна Эфрон, грузная, тяжело дышавшая женщина, с невероятно красивыми карими, отливающими золотом глазами. Она была режиссером у знаменитого чтеца Дмитрия Николаевича Журавлева, который часто ее сопровождал и пробовал на нас свои новые работы.

В такие дни, вернее, вечера, болшевский дом как бы отключался от внешнего мира, в котором царили страх, доносительство и смерть, и вокруг камина возникала на несколько часов прежняя прекрасная жизнь. Моя мама, обожавшая Толстого, обнаруживала феноменальное знание текста «Войны и мира» (она точно помнила, какие в конце романа Пьер привозит всем домашним подарки из столицы) и хотя бы на один вечер выходила из того состояния подавленного ожидания конца, в котором пребывала едва ли не с первого дня. возвращения на родину. Сережа Эфрон из растерянного пожилого человека превращался в милого, одаренного, интеллигентного мальчика-идеалиста, каким он был когда-то, двадцать с небольшим лет до того. А ведь случалось, что в тот же день, но несколькими часами раньше из Сережиной комнаты из-за деревянной перегородки вдруг слышались громкие, отчаянные рыдания, и мама бросалась Сережу успокаивать — я теперь часто задаю себе вопрос: ну разве могла она чем-нибудь его утешить?

. Приезд Марины Ивановны и Мура изменил обстановку в доме. Я-то, конечно, радовался появлению Мура; мне сильно недоставало общения с этим мальчиком, который был моложе меня годами, но взрослее умом, его критического, даже злого взгляда на мир и людей, его остроумных суждений. К тому же он мне привез свежие вести из Франции, по которой я успел изрядно истосковаться. А вот появление Марины Ивановны внесло не только в ее семью, но и в нашу — так как дача, хоть и просторная, была все-таки коммунальной — высокий градус напряженности. Конечно, это можно объяснить тем, что гений образует вокруг себя нечто вроде магнитного поля. Я увидел человека, совершенно не приспособленного для общежития в прямом смысле слова, то есть для сосуществования с себе подобными.

Однажды мы сидели в большой общей комнате болшевской дачи. Из чужих был, кажется, Дмитрий Николаевич Журавлев. Вдруг из кухни выходив Марина, лицо серее обычного, искажено какой-то вселенской мукой. Направляется к маме, останавливается в двух шагах от нее и говорит осипшим от негодования голосом: «Нина, я всегда знала, что вы ко мне плохо относитесь, но я никогда не думала, что вы меня презираете!» — «Марина, что вы говорите, ну что еще случилось?» — «То есть как — что?! Вы взяли мою коробку с солью, а обратно поставили не на полку, как я привыкла, а на стол. Как вы могли. »

Остальная часть вечера прошла в судорожных усилиях всех присутствовавших успокоить Марину, убедить, что ее и любят, и чтут. Не принимал участия в этой психодраме один Myр. Он наблюдал за происходящим спокойным взором светлых глаз, не выказывая никаких чувств, даже столь привычной для него насмешливой иронии.

Мать приложила немало усилий, чтобы заставить меня смотреть на Марину Ивановну не как на соседку с трудным характером, а как на поэта. «Она большой поэт. Кто знает, придется ли тебе когда-нибудь встретить такого». В этой сфере я матери вполне доверял, тем более что были моменты, когда даже не чрезмерно чуткому мальчишке, открывалось в Марине Ивановне такое, что решительно отличало ее от каждого из нас. Это происходило, когда она читала стихи и на эти чтения нас не только допускала, но даже приглашала.

Она сидела на краю тахты так прямо, как только умели сидеть бывшие воспитанницы пансионов и институтов благородных девиц. Вся она была как бы выполнена в серых тонах — коротко стриженные волосы, лицо, папиросный дым, платье и даже тяжелые серебряные запястья — все было серым. Сами стихи меня смущали, слишком они были не похожи на те, которые мне нравились и которые мне так часто читала мать. А в верности своего поэтического вкуса я нисколько не сомневался. Но то, как она читала, с каким-то вызовом или даже отчаянием, производило на меня прямо магическое, завораживающее действие, никогда с тех пор мною не испытанное. Всем своим видом, ни на кого не глядя, она как бы утверждала, что за каждый стих она готова ответить жизнью, потому что каждый стих — во всяком случае, в эти мгновения — был единственным оправданием ее жизни. Цветаева читала, как на плахе, хоть это и не идеальная позиция для чтения стихов.

Вот так протекала жизнь в Болшеве, удивительная жизнь, какая-то нереальная; мне она тогда казалась, скорее, приятной, ведь не мог же я знать, что почти для всех жителей злополучной дачи это будет последним отдыхом, последней отсрочкой до погружения во тьму, по замечательному выражению Олега Волкова. Потом пришли славные чекисты и увели Алю, увели Сережу, увели Николая Андреевича, увели маму.

(источник — «Посвящается Марине Цветаевой»,
М.,1991 г.)

Марина цветаева эфрон

Бывают поэты «с биографией» и «без биографии». В сочинениях первых отражен сюжет их жизни, их судьба и поэзия образуют единое целое; у вторых жизнь и поэзия существуют отдельно друг от друга, для понимания их стихов знание биография словно бы не нужно. Цветаева — в высшей степени «поэт с биографией». Свое происхождение, обстоятельства жизни были осмыслены и переосмыслены ею в традициях романтического мифа о поэте — избраннике и страдальце.

Исследовательница поэзии Цветаевой С. Ельницкая так характеризует позицию поэта в мире: «Отношение Цветаевой-поэта к миру — это позиция:
— идеалиста-максималиста: ориентация не на то, что есть (данное), а на то, что быть должно (должное), т. е. исключительно на идеал, не существующий в реальной действительности; идеал приобретает форму мифа типа «возвышенного обмана»;
— пристрастного борца с ненавистным несовершенным миром: все, что не соответствует идеалу, упорно преодолевается, гневно отвергается и уничтожается как низкое, презренное;
— с другой стороны — страстная проповедь, прославление, громогласно-декларативное отстаивание идеала, яростная «защита мира высшего от мира низшего», доходящие порой до фанатичного навязывания своей истины; творца, не только разрушающего старый, несовершенный мир, и несовершенного себя, но и творящего новый, совершенный мир и высшего себя; миротворчество в таком случае есть мифотворчество;
— романтика-индивидуалиста, для которого главные события разворачиваются не в реальной жизни, а в душе, а преобразование мира осуществляется не во внешней сфере «строительства жизни», а в области души и духа, как созидание нового, высшего себя и своего мира» (Ельницкая С. Поэтический мир Цветаевой. Конфликт лирического героя и действительности. Wien, 1990. [Wiener Slawistischer Almanach. Sonderband 30]. С. 7).

Семья. Детские годы и юность. Первые стихи

Марина Ивановна Цветаева родилась 26 сентября ст. стиля (9 октября нов. стиля) 1892 г. в Москве.
Родителями Цветаевой были Иван Владимирович Цветаев и Мария Александровна Цветаева (урожденная Мейн). Отец, сын сельского священника, филолог-классик, профессор, возглавлял кафедру истории и теории искусств Московского университета, был хранителем отделения изящных искусств и классических древностей в Московском Публичном и в Румянцевском музеях. В 1912 г. по его инициативе в Москве был открыт Музей Александра III (ныне Государственный музей изобразительных искусств им. А.С. Пушкина). Созданию музея И.В. Цветаев посвятил многие годы своей жизни. В отце Цветаева ценила преданность собственным стремлениям и подвижнический труд, которые, как утверждала, унаследовала именно от него. Намного позднее, в 1930-х гг., она посвятила отцу несколько мемуарных очерков («Музей Александра III», «Лавровый венок», «Открытие музея», «Отец и его музей»). В отце Цветаева видела интеллигента, служащего высокой культуре. Однако Иван Владимирович, будучи человеком рационалистического склада и почти не имея свободного времени для воспитания детей, оказал на Цветаеву, с раннего детства жившую романтическими представлениями, меньшее влияние, чем мать.

Мария Александровна была второй женой Ивана Владимировича, она вышла замуж не по любви, вынужденная, под влиянием своих родителей, расстаться с любимым и любившим ее человеком, который был женат. Брак родителей Цветаевой не был счастливым: отец был привязан к первой жене, умершей В.Д. Иловайской, мать тяжело переживала эту привязанность. Мария Александровна в отличие от отца была натурой восторженно-романтической, требовательной вплоть до суровости к дочерям — Марине и ее младшей сестре Асе (Анастасии); прекрасно игравшая на пианино, она надеялась, что в дочерях также проявится музыкальный талант, и болезненно переживала крушение этих надежд. Мать передала Цветаевой и свой нравственный и духовный максимализм, и романтическое противостояние обыденности, и трагическое мироощущение. Дочь Цветаевой, Ариадна Эфрон так передала впечатления своей матери о Марии Александровне: «Детей своих Мария Александровна растила не только на сухом хлебе долга: она открыла им глаза на никогда не изменяющее человеку, вечное чудо природы, одарила их многими радостями детства, волшебством семейных праздников, рождественских елок, дала им в руки лучшие в мире книги — те, что прочитываются впервые; возле нее было просторно уму, сердцу, воображению» (Эфрон А. Страницы воспоминаний // Марина Цветаева в воспоминаниях современников: Рождение поэта. М., 2002. С. 193). В 1914 г., в возрасте двадцати одного года, Цветаева так сказала о себе, сестре Анастасии и о матери в письме литератору и мыслителю В.В. Розанову: «Ее измученная душа живет в нас, — только мы открываем то, что она скрывала. Ее мятеж, ее безумье, ее жажда дошли в нас до крика» (8 апреля 1914 г. // Цветаева М. Собрание сочинений: В 7 т. Т. 6. Письма. М., 1995. С. 124). Мать Марии Александровны была полькой, польское происхождение Марии Александровны стало частью поэтической мифологии Цветаевой-поэта, уподоблявшей себя польской аристократке Марине Мнишек, жене русского самозванца Григория (Лжедмитрия I) Отрепьева. По отцовской линии Мария Александровна была из обрусевших немцев. «М И , бывало, говорила про себя, что по матери и отцу в ней слились три крови, и от них — любовь к Москве, польский гонор и привязанность к Германии, — вспоминал знакомый Цветаевой, литератор М.Л. Слоним (Слоним М. О Марине Цветаевой: Из воспоминаний // Марина Цветаева в воспоминаниях современников: Годы эмиграции. М., 2002. С. 95). Мария Александровна умерла в 1906 г., когда Марина была еще юной девушкой. К памяти матери дочь сохранила восторженное преклонение. Матери Марина Ивановна посвятила очерки-воспоминания, написанные в 1930-х гг. («Мать и музыка», «Сказка матери»).

Несмотря на духовно близкие отношения с матерью, Цветаева ощущала себя в родительском доме одиноко и отчужденно. Она намеренно закрывала свой внутренний мир и для сестры Аси, и для сводных брата и сестры — Андрея и Валерии. Даже с Марией Александровной не было полного взаимного понимания. Юная Марина жила в мире прочитанных ею книг, в мире возвышенных романтических образов.

Зимнее время года Цветаевы проводили в Москве, лето — в городе Тарусе Калужской губернии. Здесь юная Цветаева полюбила русские пейзажи — широкие поля и бескрайние леса, многие часы она отдала пешим прогулкам по окрестностям Тарусы. Ездили Цветаевы и за границу. В 1903 г. Цветаева училась во французском интернате в Лозанне (Швейцария), осенью 1904 — весной 1905 г. обучалась вместе с сестрой в немецком пансионе во Фрейбурге (Германия), летом 1909 г. одна отправилась в Париж, где слушала курс старинной французской литературы в Сорбонне.

По собственным воспоминаниям, Цветаева начала писать стихи в шестилетнем возрасте. В 1906-1907 гг. она написала повесть (или рассказ) «Четвертые», в 1906 г. перевела на русский язык драму французского писателя Э. Ростана «Орленок», посвященную трагической судьбе сына Наполеона, герцога Рейхштадтского (ни повесть, ни перевод драмы не сохранились). С этого времени Наполеон и его сын, разлученный с отцом и рано умерший, становятся одними из самых дорогих для Цветаевой исторических персонажей. В литературе ей были особенно дороги творения немецких романтиков, переведенные В.А. Жуковским, т произведения А.С. Пушкина.

В печати произведения Цветаевой появились в 1910 г., когда она издала на собственные средства свою первую книгу стихов — «Вечерний альбом». Поступок юной Цветаевой был неожиданным и имел демонстративный характер: было принято, что серьезные поэты сначала печатают стихотворения в журналах и лишь затем, обретя известность и прочную литературную репутацию, решаются издать свои сочинения отдельной книгой. Цветаева имела все возможности избрать традиционный путь вхождения в литературу. Ко времени выхода сборника она была знакома с несколькими литераторами — с поэтом и теоретиком символизма Эллисом (псевдоним Л.Л. Кобылинского), с поэтом и переводчиком В.О. Нилендером. Игнорируя принятые правила литературного поведения, поступая подобно поэтам-дилетантам, Цветаева решительно демонстрировала собственную независимость и нежелание соответствовать социальной роли «литератора». Писание стихов она представляла не как профессиональное занятие, а как частное дело и одновременно как непосредственное самовыражение.

Частный, «домашний» характер первой цветаевской книги был задан в заглавии: альбомами именовались обычно рукописные книги, в которые влюбленные барышни записывали свои стихотворные признания. Названию соответствовало оформление: сборник был издан на плотной «альбомной» бумаге и переплетен в плотную «альбомную» зеленую обложку.

Стихи «Вечернего альбома» отличались «домашностью», в них варьировались такие мотивы, как пробуждение юной девичьей души, как счастье доверительных отношений, связывающих лирическую героиню и ее мать, как радости впечатлений от мира природы, как первая влюбленность, как дружба со сверстницами-гимназистсками. Раздел «Любовь» составили стихотворения, обращенные к В.О. Нилендеру, которым тогда была увлечена Цветаева. Стихи Цветаевой неожиданно сочетали темы и настроения, присущие детской поэзии, с виртуозной поэтической техникой.

Поэтизация быта, автобиографическая обнаженность, установка на дневниковый принцип, свойственные «Вечернему альбому», унаследованы стихотворениями, составившими вторую книгу Цветаевой, «Волшебный фонарь» (1912).

«Вечерний альбома» был очень доброжелательно встречен критикой: новизну тона, эмоциональную достоверность книги отметили В.Я. Брюсов, М.А. Волошин, Н.С. Гумилев, М.С. Шагинян. Сравнивая цветаевскую книгу со стихами других русских поэтов — женщин, Волошин писал: » [Н]и у одной из них эта женская, эта девичья интимность не достигала такой наивности и искренности, как у Марины Цветаевой. Это очень юная и неопытная книга — «Вечерний альбом». Ее нужно читать подряд, как дневник, и тогда каждая строчка будет понятна и уместна. Она вся на грани последних дней детства и первой юности» (Волошин М. А. Женская поэзия // Марина Цветаева в критике современников: В 2 ч. М., 2003. Ч. 1. 1910—1941 годы. Родство и чуждость. С. 24) «Волшебный фонарь» был воспринят как относительная неудача, как повторение оригинальных черт первой книги, лишенное поэтической новизны. Сама Цветаева также чувствовала, что начинает повторяться. Она переживает в 1912 г. творческий кризис; за весь год было написано только два стихотворения. Кризис был преодолен весной 1913 г. В 1913 г. Цветаева выпустила новый сборник — «Из двух книг». За исключением одного нового текста в книгу вошли стихи, прежде напечатанные в двух первых сборниках. Однако, составляя свою третью книгу, она очень строго отбирала тексты: из двухсот тридцати девяти стихотворений, входивших в «Вечерний альбом» и в «Волшебный фонарь», были перепечатаны только сорок. Такая требовательность свидетельствовала о поэтическом росте автора. Но при этом Цветаева по-прежнему чуралась литературных кругов, хотя познакомилась или подружилась с некоторыми писателями и поэтами (одним из самых близких ее друзей стал М.А. Волошин, которому Цветаева позднее посвятила мемуарный очерк «Живое о живом», 1933). Она не осознавала себя литератором. Поэзия оставалась для нее частным делом и высокой страстью, но не профессиональным делом.

Зимой 1910—1911 гг. М.А. Волошин пригласил Марину Цветаеву и ее сестру Анастасию (Асю) провести лето 1911 г. в восточном Крыму, в Коктебеле, где жил он сам. В Коктебеле Цветаева познакомилась с Сергеем Яковлевичем Эфроном. Однажды, полушутя, она сказала Волошину, что выйдет замуж только за того, кто угадает, каков ее любимый камень. Вскоре Сергей Эфрон подарил ей найденный на морском берегу сердоликовый камешек. Сердолик и был любимым камнем Цветаевой.

В Сергее Эфроне, который был моложе ее на год, Цветаева увидела воплощенный идеал благородства, рыцарства и вместе с тем беззащитность. Любовь к Эфрону была для нее и преклонением, и духовным союзом, и почти материнской заботой. «Я с вызовом ношу его кольцо / — Да, в Вечности — жена, не на бумаге. — / Его чрезмерно узкое лицо / Подобно шпаге», — написала Цветаева об Эфроне, принимая любовь как клятву: «В его лице я рыцарству верна». Встречу с ним Цветаева восприняла как начало новой, взрослой жизни и как обретение счастья: «Настоящее, первое счастье / Не из книг!». В январе 1912 г. произошло венчание Цветаевой и Сергея Эфрона. 5 сентября (старого стиля) у них родилась дочь Ариадна (Аля).

Марина цветаева эфрон

Марина Цветаева (1) Marina Tsvetaeva. 1924г.
Photo, portrait

Марина Цветаева в детстве. Marina Tsvetaeva. 1893г
Марина Цветаева — фото, портреты.
Marina Tsvetaeva — photo, portrait

Далее родители Марины Цветаевой:

Иван Владимирович Цветаев. 1903. Отец Марины и Анастасии Цветаевых.
Ivan Tsvetaev

Мария Александровна Цветаева, урожденная Мейн. 1903.
Мать Марины и Анастасии Цветаевых.
Maria Tsvetaeva

Слева направо:
Анастасия Цветаева, Александра Ивановна Доброхотова, Марина Цветаева. 1903.
Marina Tsvetaeva

Слева направо:
Анастасия Цветаева, Марина Цветаева, Владислав Александрович Кобылянский. 1903.
Marina Tsvetaeva

Марина и Анастасия Цветаева в детские годы с друзьями. Нерви, 1903.
Marina Tsvetaeva

Анастасия (слева) и Марина Цветаевы. Ялта, 1905.
Anastasia Tsvetaeva, Marina Tsvetaeva.

Я только девочка. Мой долг
До брачного венца
Не забывать, что всюду — волк
И помнить — я овца.

Мечтать о замке золотом,
Качать, кружить, трясти
Сначала куклу, а потом
Не куклу, а почти.

В моей руке не быть мечу,
Не зазвенеть струне.
Я только девочка, — молчу.
Ах, если бы и мне

Взглянув на звёзды знать, что там
И мне звезда зажглась
И улыбаться всем глазам,
Не опуская глаз!
(М.Ц., стихи о детстве)

Марина Цветаева
Marina Tsvetaeva. 1910-е

Анастасия (слева) и Марина Цветаевы.
Anastasia Tsvetaeva, Marina Tsvetaeva. Москва, 1911г.

Марина Цветаева. Marina Tsvetaeva. Коктебель, 1911г.

Марина Цветаева (4). Marina Tsvetaeva. Коктебель, 1911г

Слева направо: (сидит) И.О. Волошина, Анастасия Цветаева,
Марина Цветаева (стоит). Коктебель, 1911г.

Марина Цветаева и Сергей Эфрон. Коктебель, 1911
Sergey Efron Marina Tsvetaeva.

Сергей Эфрон и Марина Цветаева. Москва, 1911
Sergey Efron Marina Tsvetaeva.

Сергей Яковлевич Эфрон
родился 26 сентября 1893 в Москве;
репрессирован, расстрелян 16 августа 1941 в Москве.
Русский публицист, литератор, офицер Белой армии,
марковец, первопоходник, агент НКВД.

Сергей Эфрон (муж Марины) и Марина Цветаева.
Sergey Efron Marina Tsvetaeva. 1912г.

Анастасия Цветаева (слева), Николай Миронов, Марина Цветаева. 1912.
Николай Миронов — безумная и неугасимая любовь Анастасии Цветаевой
Anastasia Tsvetaeva, Nikolay Mironov, Marina Tsvetaeva, 1912г.

Марина Цветаева 1912. Marina Tsvetaeva.

На переднем плане слева направо: Сергей Эфрон, Марина Цветаева, Владимир Соколов.
Коктебель, 1913.

Слева направо: Елена Оттобальдовна Волошина,
Вера Эфрон, Сергей Эфрон, Марина Цветаева,
Елизавета Эфрон, Владимир Соколов, Мария Кудашева,
Михаил Фельдштейн, Леонид Фейнберг.

Коктебель, 1913.

Марина Цветаева (слева) и М.П. Кювилье (Кудашева).
Коктебель, 1913

Марина Цветаева (6)
Marina Tsvetaeva. 1913.

Солнцем жилки нАлиты — не кровью —
На руке, коричневой уже.
Я одна с моей большой любовью
К собственной моей душе.

Жду кузнечика, считаю до ста,
Стебелек срываю и жую.
— Странно чувствовать так сильно и так просто
Мимолетность жизни — и свою.

Слева направо: Анастасия Цветаева, Сергей Эфрон, Марина Цветаева.
Москва, Трехпрудный переулок, 8.
1913.

Марина Цветаева .
Marina Tsvetaeva. 1914.

Цветок к груди приколот,
Кто приколол — не помню.
Ненасытим мой голод
На грусть, на страсть, на смерть.

Виолончелью, скрипом
Дверей, и звоном рюмок,
И лязгом шпор, и криком
Вечерних поездов.

Выстрелом на охоте
И бубенцами троек —
Зовете вы, зовете,
Нелюбленные мной!

Но есть еще услада:
Я жду того, кто первый
Поймет меня, как надо —
И выстрелит в упор.

Марина Цветаева (2) 1914.
Marina Tsvetaeva.

Марина Цветаева (3) 1914.
Marina Tsvetaeva.

Марина (слева) и Анастасия Цветаевы. Феодосия, 1914.
Marina Tsvetaeva. Anastasia Tsvetaeva.

Марина Цветаева Феодосия, 1914.
Marina Tsvetaeva.

Доблесть и девственность! — Сей союз
Древен и дивен как смерть и слава.
Красною кровью своей клянусь
И головою своей кудрявой —

Ноши не будет у этих плеч,
Кроме божественной ноши — Мира!
Нежную руку кладу на меч:
На лебединую шею Лиры.

Марина Цветаева (9) Marina Tsvetaeva.

Так, высоко запрокинув лоб,
— Русь молодая! — Слушай! —
Опровергаю лихой поклеп
На Красоту и Душу.

Над кабаком, где грехи, гроши,
Кровь, вероломство, дыры —
Встань, Триединство моей души:
Лилия — Лебедь — Лира!

Марина Цветаева (10) Marina Tsvetaeva.

Марина Цветаева. Marina Tsvetaeva. 23 августа 1922.

Слева крайняя — Марина Цветаева.
Сзади стоит слева — Сергей Эфрон. Справа — Константин Родзевич.
Прага, 1923.

Марина Цветаева. Marina Tsvetaeva.
Чехия, 1924.

Марина Цветаева. Marina Tsvetaeva.
Чехия, 1925.

Марина Цветаева. Marina Tsvetaeva. 1930-е годы.

Марина Цветаева. Marina Tsvetaeva. Савойя, 1930.

Марина Ивановна Цветаева (11)
Marina Tsvetaeva.

Марина Цветаева (слева).
Marina Tsvetaeva. 1935.

Марина Ивановна Цветаева.
Marina Tsvetaeva. 1939.

Марина Цветаева (12)
Marina Tsvetaeva.

Марина Цветаева. Marina Tsvetaeva.
Зима, Голицыно, 1940.

Сестра Марины — Анастасия Цветаева. 1905.

Сестра Марины — Анастасия Цветаева.
Коктебель, 1911.

Первый муж Анастасии — Борис Сергеевич Трухачев (1893 — 1919).
1911.

МАРИНА ЦВЕТАЕВА

КОНЬКОБЕЖЦЫ
Асе и Борису

Башлык откинула на плечи:
Смешно кататься в башлыке!
Смеётся, — разве на катке
Бывают роковые встречи?

Смеясь над «встречей роковой»,
Светло сверкают два алмаза,
Два широко раскрытых глаза
Из-под опушки меховой.

Всё удаётся, все фигуры!
Ах, эта музыка и лёд!
И как легко её ведёт
Её товарищ белокурый.

Уж двадцать пять кругов подряд
Они летят по синей глади.
Ах, из-под шапки эти пряди!
Ах, исподлобья этот взгляд!

Поникли узенькие плечи
Её, что мчалась налегке.
Ошиблась, Ася: на катке
Бывают роковые встречи!

Сестра Марины — Анастасия Цветаева.
1911.

АНАСТАСИЯ ЦВЕТАЕВА — СТИХИ

Моей сестре Марине

Гармоники неистовые звуки
Опять уже кого-то вводят в грех.
Каких свиданий и какой разлуки
Протянутые без надежды руки,
Печаль лихая, жалобящийся смех?

Как будто снова вечер, вечерницы,
Иль русского селенья хоровод.
Девчата, парубки! Плясать и веселиться
Опять кому-то уж пришел черед!

О ритм младого, чуждого веселья,
Как ты давно мне надрываешь грудь,
На миг свою приоткрываю «келью»
Пытаюсь человеком стать, вдохнуть
Вот этот ритм, как там его вдыхают,
«по за бараками», в душевной простоте.

Но уже что-то вздох мой прерывает —
Не веселит мой дух и не смиряет —
Неутешимо, в полной немоте
Стою, терзаема своей судьбою,

Встречая лбом девятый вал тоски, —
А там гармоника как с перепою.
Марина! Свидимся ли мы с тобою
Иль будем врозь — до гробовой доски?

1939 г.
©Анастасия Цветаева, стихи. Anastasia Tsvetaeva

Анастасия Цветаева (слева) и Ариадна Эфрон (дочь Марины Цветаевой).
1960-е годы.

Анастасия Цветаева в доме Марины. Печаль.

Анастасия Ивановна Цветаева

Анастасия Ивановна Цветаева. Anastasia Tsvetaeva.

Анастасия Ивановна Цветаева (2) Anastasia Tsvetaeva.

Обложка книги Анастасии Цветаевой «Воспоминания»,
изданной в 2005: Марина и Анастасия Цветаевы

Скан сделан с иллюстраций книг:
Анна Саакянц «Марина Цветаева» («Советский писатель», 1986);
Марина Цветаева — стихотворения и поэмы («Советский писатель — Ленинградское отделение, 1990);
Анастасия Цветаева «Воспоминания» («Изографъ» — Журналист, 2005)

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector