Марина цветаева читатели газет

:: Марина Ивановна Цветаева ::

ГЛАВНАЯ >> Биографии писателей и поэтов >> Марина Ивановна Цветаева

Марина Ивановна Цветаева родилась в Москве 26 сентября 1892 года. По происхождению, семейным связям, воспитанию она принадлежала к трудовой научно-художественной интеллигенции. Отец ее — сын бедного сельского попа, уроженец села Талицы Владимирской губернии — вырос в таких «достатках», что до двенадцати лет сапог в глаза не видал. Трудом и талантом Иван Владимирович Цветаев пробил себе дорогу в жизни, стал известным филологом и искусствоведом, профессором Московского университета, директором Румянцевского музея и основателем Музея изящных искусств (ныне Музей имени Пушкина, у подъезда которого прибита мемориальная доска в честь И.В.Цветаева). Он умер в 1913 году. Мать — из обрусевшей польско-немецкой семьи, натура художественно одаренная, музыкантша, ученица Рубинштейна. Она скончалась рано (в 1906 году), но, по словам дочери, успела оказать на нее «главенствующее влияние»: «Музыка, природа, стихи, Германия. Одна против всех».

Детство, юность и молодость Марины Цветаевой прошли в Москве и в тихой подмосковной (калужской) Тарусе, отчасти — за границей (Италия, Швейцария, Германия, Франция). Училась она много, но, по семейным обстоятельствам, довольно бессистемно: совсем маленькой девочкой — в музыкальной школе, потом — в католических пансионах в Лозане и Фрейнбурге, в ялтинской женской гимназии, в московских частных пансионах. Окончила в Москве семь классов частной гимназии Брюхоненко (из 8-го класса вышла). В возрасте шестнадцати лет, совершив самостоятельную поездку в Париж, прослушала в Сорбонне сокращенный курс истории старофранцузской литературы.

Стихи Цветаева начала писать с шести лет (не только по-русски, но и по-французски и по-немецки), печататься — с шестнадцати, а два года спустя, в 1910 году, еще не сняв гимназической формы, тайком от семьи, выпустила довольно объемный сборник — «Вечерний альбом» . Изданный в количестве всего 500 экземпляров, он не затерялся в потоке стихотворных новинок, затоплявшем тогда прилавки книжных магазинов. Его заметили и одобрили такие влиятельные и взыскательные критики, как В.Брюсов, Н.Гумилев, М.Волошин. Были и другие сочувственные отзывы.

Стихи юной Цветаевой были еще очень незрелы, но подкупали талантливостью, известным своеобразием и непосредственностью. Но этом сошлись все рецензенты. Брюсов противопоставил Цветаеву другому тогдашнему дебютанту — Илье Эренбургу. Строгий Брюсов особенно похвалил Цветаеву за то, что она безбоязненно вводит в поэзию «повседневность», «Непосредственные черты жизни», предостерегая ее, впрочем, от опасности впасть в «домашность» и разменять свои темы на «милые пустяки». Отзыв Гумилева был еще благосклоннее: «Марина Цветаева внутренне талантлива, внутренне своеобразна. Многое ново в этой книге: нова смелая (иногда чрезмерно) интимность; новы темы, например детская влюбленность; ново непосредственное, бездумное любование пустяками жизни. «.

Особенно поддержал Цветаеву при вхождении ее в литературу Максимилиан Волошин, с которым она вскоре, несмотря на большую разницу в возрасте, подружилась. Вслед за «Вечерним альбомом» появилось еще два стихотворных сборника Цветаевой: «Волшебный фонарь» (1912) и «Из двух книг» (1913), — оба под маркой издательства «Оле-Лукойе», домашнего предприятия Сергея Эфрона, друга юности Цветаевой, за которого в 1912 году она вышла замуж.

В это время Цветаева — «великолепная и победоносная» — жила уже очень напряженной душевной жизнью. Устойчивый быт уютного дома в одном из старомосковских переулков, неторопливые будни профессорской семьи — все это было внешностью, под которой уже зашевелился «хаос» настоящей, не детской поэзии. Жизнелюбие Марины Цветаевой воплощалось прежде всего в любви к России и к русской речи. Но как раз при встрече с родиной поэта постигла жестокая и непоправимая беда.

Годы первой мировой войны, революции и гражданской войны были временем стремительного творческого роста Цветаевой. Она жила в Москве, много писала, но печатала мало, и знали ее только завзятые любители поэзии. С писательской средой сколько-нибудь прочных связей у нее не установилось. В январе 1916 года она съездила в Петроград, где встретилась с М.Кузминым, Ф.Сологубом и С.Есениным и ненадолго подружилась с О.Мандельштамом. Позже, уже в советские годы, изредка встречалась с Пастернаком и Маяковским, дружила со стариком Бальмонтом. Блока видела дважды, но подойти к нему не решилась.

Октябрьской революции Марина Цветаева не поняла и не приняла. В литературном мире Цветаева по-прежнему держалась особняком. С настоящими советскими писателями контакта почти не имела, но и сторонилась той пестрой буржуазно-декадентской среды, которая еще задавала тон в литературных клубах и кафе. Советская власть великодушно не замечала фрондерства в стихах поэтессы, уделила Цветаевой из своих скудных запасов паек, печатала ее книжки в Государственном издательстве («Вёрсты», «Царь-Девица»), а в мае 1922 года разрешила ей с дочерью Ариадной уехать за границу — к мужу, который был белым офицером, пережил разгром Деникина и Врангеля, а к тому времени стал пражским студентом.

За рубежом Цветаева жила сперва в Берлине (недолго), потом три года — в Праге; в ноябре 1925 года перебралась в Париж. Жизнь была эмигрантская, трудная, нищая. В самих столицах жить было не по средствам, приходилось селиться в пригородах или ближайших деревнях. Пейзажи этих и других мест отразились в произведениях Цветаевой («Поэма Горы», «Поэма Конца», многие стихи), причем очень конкретно. Поначалу белая эмиграция приняла Цветаеву как свою. Ее охотно печатали и хвалили. Но вскоре же картина существенно изменилась.

Прежде всего, для самой Цветаевой наступило жестокое отрезвление. Действительность не оставила камня на камне от мифа о «русской Вандее». Муж Цветаевой, С.Я.Эфрон, прошедший с белой армией весь ее бесславный и преступный путь, повинуясь голосу чести и совести, коренным образом пересмотрел свои взгляды. Он рассказал Цветаевой правду о «белом движении», и она не могла не признать этой суровой правды. Знаменательно, что политические темы, которым Цветаева отдала щедрую дань в стихах 1917-1921 гг., постепенно выветриваются из ее творчества эмигрантского периода. Характерен и такой факт: Цветаева вывезла с собой из Советской России рукопись целого сборника стихов ( «Лебединый стан» ), посвященных «русской Вандее»; убедившись, что за всем, о чем она здесь писала, не стояло ни исторической, ни человеческой правды, она так и не напечатала эту книжку, несмотря на многочисленные и настоятельные предложения.

Постепенно связи Цветаевой с белой эмиграцией все более ослабевают и наконец почти рвутся. Ее печатают все меньше и меньше. Она пишет очень много, но написанное годами не попадает в печать или вообще остается в столе автора. Если в 1922-1923 гг. ей удалось издать за рубежом пять книжек, то в 1924 году — уже только одну, а потом наступает перерыв до 1928 года, когда вышел в свет последний прижизненный сборник Цветаевой «После России» , включающий стихи 1922-1925 гг. Большие ее вещи — «Поэма Горы» , «Поэма Конца» , «Крысолов» , «Поэма Лестницы» , «С моря» , «Попытка Комнаты» , «Новогоднее» , «Поэма Воздуха» , драмы «Метель» , «Фортуна» , «Конец Казановы» ( «Феникс» ), «Приключение» , «Тезей» ( «Ариадна» ), «Федра» — затеривались на страницах малотиражных журналов и альманахов.

Поэзия Цветаевой была монументальной, мужественной и трагической. Мелководье эмигрантской литературы было ей по ступню. Она думала и писала только о большом — о жизни и смерти, о любви и искусстве, о Пушкине и Гёте. Независимость Цветаевой, ее смелые эксперименты со стихом, самый дух и направление ее творчества раздражали и восстанавливали против нее большинство эмигрантских литераторов. Один из них — критик, считавшийся арбитром вкуса, без обиняков говорил в печати о «нашем не сочувствии» к поэзии Цветаевой, об ее «полной, глубокой и бесповоротной для нас неприемлемости».

В творчестве Цветаевой все более крепнут сатирические ноты. Чего стоит одна «Хвала богатым!». В этом же ряду стоят такие сильные стихотворения, как «Поэма Заставы», «Поезд», «Полотерская», «Ода пешему ходу», стихи из цикла «Стол», «Никуда не уехали. «, «Читатели газет», отдельные строфы «Поэмы Горы», в которых струится поистине обжигающая «лава ненависти» к жалкому «царству моллюсков», и, конечно, целиком — такие яростно антимещанские, антибуржуазные вещи, как «Крысолов» и «Поэма Лестницы».

Важное значение для понимания позиции Цветаевой, которую заняла она к 30-м годам, имеет цикл «Стихи к сыну» (1932). Здесь она во весь голос говорит о Советском Союзе как о новом мире новых людей, как о стране совершенно особого склада и особой судьбы, неудержимо рвущейся вперед — в будущее. Во тьме дичающего старого мира самый звук СССР звучит для поэта как призыв к спасению и весть надежды.

Личная драма Цветаевой переплелась с трагедией века. Она увидела звериный оскал фашизма — и успела проклясть его. Победа гитлеризма в Германии, гибель Испанской республики, мюнхенская измена — все это вызвало в душе Цветаевой страстный протест. Близкие ей люди — муж и дочь — уехали в Советский Союз. Марина Ивановна с сыном готовились к отъезду. Последнее, что Цветаева написала в эмиграции, — цикл гневных антифашистских стихов о растоптанной Чехословакии, которую она нежно и преданно любила (эти стихи ей уже негде было печатать).

Знала ли Марина Цветаева,
что ее муж — агент НКВД?

В истории первой эмиграции мы постепенно открываем для себя новые главы. Одна из них, пока еще далеко не полная, связана с деятельностью НКВД в русском зарубежье. По всей вероятности, то немногое, что попало на страницы прессы, — лишь видимая часть айсберга, основание которого все еще прочно упрятано в секретных архивах.

Используя искреннее стремление одних наших соотечественников вернуться на Родину и материальные трудности других, НКВД с их помощью провел за границей в 20-е и 30-е годы операции, среди которых наиболее известные — убийство генералов Кутепова и Миллера, а также убийство бывшего советского агента Игнатия Рейсса-Порецкого, порвавшего с чекистами и написавшего обвинительное письмо Сталину.

Согласно разным свидетельствам и в том числе недавно опубликованным в «Литературной газете» воспоминаниям Дмитрия Сеземана «ликвидацию» И. Рейсса осуществила «группа агентов, среди которых главную роль исполнял Сергей Яковлевич Эфрон», муж Марины Цветаевой. Эта операция проходила, по словам Д. Сеземана, при попустительстве французского правительства, которое «старалось не замечать деятельность советских разведчиков на своей территории». НКВД, говорится в публикации в «Литературной газете», находил себе кадры в двух парижских организациях — «евразийцев» и «Союза возвращения на Родину», в которых участвовал С. Эфрон.

О том, что Эфрон выполнял задания НКВД, известно (разумеется, далеко не все) из разных источников и едва ли подлежит сомнению. О его деятельности на этом поприще рассказывала в своих мемуарах, изданных в Париже на французском языке в начале 60-х годов, писательница Зинаида Алексеевна Шаховская, которая долгие годы дружила с Мариной Цветаевой. Но вот новым моментом в последних публикациях «Литературной газеты» является утверждение нескольких авторов, что Цветаева знала о том, что ее муж — «платный агент» советских чекистов.

Д. Сеземан убежден в том, что она была в курсе всего того, чем занимался С. Эфрон. «Марина Ивановна была поэтом, она не была сумасшедшей, — пишет автор воспоминаний. — Ну что она могла предположить о деятельности Сережи, который нигде официально не служил, изредка помещал статейки в журналах, сроду не плативших никаких гонораров, но каждый месяц приносил домой несколько тысяч франков жалования? Вернувшись в Россию, вернее едва унеся ноги из Франции; где его — разыскивала полиция после убийства Рейсса-Порецкого, все (семья Цветаевой — Ю. К.) жили на бесплатной большевистской даче, и опять же Сережа практически не выходя из дому, получал регулярно жалование… Нe знала. Зачем нам нужна еще и эта ложь. «

В другой статье на ту же тему в той же газете два автора из Женевы, Петер Хубер и Даниэль Кунци, рассказывая о том, как «НКВД вербовал своих агентов» из 150-тысячной русской эмиграции во Франции, пишут: «Марина Цветаева после убийства (M. Рейсса) была задержана парижской полицией, и согласно найденному протоколу допроса утверждала, что ее муж в это время находился с ней в отпуске на Атлантическом побережье. Безусловно, она знала о деятельности своего мужа как агента НКВД в Париже, но была на допросе мужественно немногословна».

Итак, получается, что Цветаева не только знала о «подвигах» Сергея Эфрона, но и укрывала его от правосудия, была в известной степени его сообщницей и, следуя этой логике, жила в эмиграции на «тысячи франков», которые ее муж получал от НКВД. И, наконец, выходит, что «евразийство», в котором участвовали выдающиеся русские мыслители и ученые, равно как и другие эмигрантские организации, манипулировалось советскими спецслужбами.

После публикация двух этих статей в «Литературной газете» я встретился с Зинаидой Алексеевной Шаховской. В своих мемуарах «Отражения» она посвятила Цветаевой отдельную главу и напечатала в них адресованные ей поэтом письма.

Зинаида Шаховская родилась в Москве и вместе с семьей после революции эмигрировала во Францию. Участвовала в Сопротивлении, была военным корреспондентом при союзных армиях. Сотрудничала в русских эмиграционных изданиях и писала в западной прессе. Автор нескольких романов, исторических книг на французском языке и сборников воспоминаний — на французском и русском, которые сейчас начали печататься и в нашей стране. В 1956 — 1957 годах вместе с мужем — Святославом Малевским-Малевичем, в те годы бельгийским дипломатом, жила в Москве.

Зинаида Алексеевна хорошо знакома с «евразийским» движением, в котором ее муж принимал деятельное участие в 30-е годы я даже входил в состав его президиума.

— Прежде всего я считаю своим долгом защитить Марину Цветаеву, — говорит 3. А. Шаховская, — а также сказать о том, что ни Д. Сеземан, которого я встречала в Париже, ни женевские авторы «евразийства» не знают… Мне совершенно непонятно, почему сейчас многие пытаются доказать, что Цветаева была активной или пассивной соучастницей деятельности Эфрона. Марина жила во Франции в глубокой бедности, такой, какую эмиграция знала лишь в 20-е годы, да и самого Эфрона я никогда не видела богатым. Может быть, ему и платили, но в семью он никогда никаких денег не приносил.

Я имела возможность наблюдать Цветаеву в эмиграции вплоть до последней ее минуты. Натура цельная, она была человеком, который ни за что не смог бы покривить душой, была бы готова за свою правду пойти на расстрел. В рассказе Сеземана я совершенно не узнаю Марину. Она никогда ни в каких политических движениях не участвовала, «евразийством» не интересовалась, и я уверена: знай она о том, что ее муж — агент НКВД, то, возможно, порвала бы с ним. Но она от мужа никогда не отказывалась, всю жизнь его защищала. Марина мне рассказывала о том, как проходил ее допрос в парижской полиции. Я хорошо помню ее ответ следователю, когда тот приводил доказательства о причастности Эфрона к убийству И. Рейсса: «Его доверие могло быть обманутым, мое доверие к нему непоколебимо». После этого ее оставили в покое, сняв с нее все подозрения в каком-либо сообщничестве.

. Вот как сама Цветаева рассказывала о полицейском допросе корреспонденту из издававшейся в Париже на русском языке газеты «Последние новости», который побывал у нее дома в парижском пригороде Ванве 23 октября 1937 года (цитирую по только что вышедшим во Франции «Письмам Марины Цветаевой к Ариадне Берг»): «Дней двенадцать тому назад муж мой, экстренно собравшись, покинул нашу квартиру в Ванве, сказав мне, что уезжает в Испанию. С тех пор никаких известим о нем я не имею. Его советские симпатии известны мне, конечно, так же хорошо, как и всем, кто с мужем встречался. Его близкое участие во всем, что касаллось испанских дел (как известно, «Союз возвращения на Родину» отправил в Испанию немалое количество русских добровольцев), мне также было известно. 3анимался ли он еще какой-нибудь политической деятельностью, и какой именно, — не знаю.

22 октября, около семи часов утра, ко мне явились четыре инспектора полиции и произвели продолжительный обыск, захватив в комнате мужа его бумаги и личную переписку. Затем я была приглашена в «сюртэ националь» (французскую службу безопасности. — Ю. К.), где в течение многих часов меня допрашивали. Ничего нового о муже я сообщить не могла».

— Маринa была человеком не от мира сего, — продолжает рассказ Зинаида Алексеевна, — видела людей совсем другими, чем они есть на самом деле, простых смертных наделяла темя качествами, которые хотела в них видеть, то есть своей сутью. Она всегда все преувеличивала, бросалась на людей с жадностью, потом в них разочаровывалась.

Почему же Цветаева, по вашему мнению, вернулась домой? Что она ждала в Советской России? Едва ли она питала какие-то иллюзии на собственный счет и рассчитывала на благополучную жизнь.

— Ее жизнь во Франции была ужасна. Эмиграция, по словам Марины, ее «выпихивала». Россия же, как для всех тех, кто пишет по-русски, была для нее всем. Из Москвы ее звали дочь Аля и муж. Она вернулась, измученная жизнью, фактически не имевшая ни средств к существованию, ни читателей. Но возвращалась она с обреченностью, без всякой надежды. «Знайте одно, — сказала Марина мне на прощание, — что и там буду с преследуемыми, а не с преследователями, с жертвами, а не с палачами». Вскоре после ее отъезда мне сообщили о гибели Эфрона.

Марина Цветаева, считает 3. А. Шаховская, понимала, что едет в Россию на верную гибель. Об этом же свидетельствуют ее стихи — экспромт, сочиненный поэтом перед отъездом из Парижа.


Мне Франции нету милее страны
И мне на прощание слезы даны.
Как перлы они на ресницах висят.
Дано мне прощанье Марии Стюарт.


Русь! Просвятись же духом правды
И в духе истины живи —
Да будет свят твой подвиг ратный,
Велик огонь твоей Любви.

(источник — «Известия» 10.03.1991 г.,
автор статьи — Ю. Коваленко, соб. корр. «Известий» в Париже)

Краткая биография: Цветаева Марина Ивановна

Марина Ивановна Цветаева родилась в Москве 26 сентября 1892 года. По происхождению, семейным связям, воспитанию она принадлежала к трудовой научно-художественной интеллигенции. Отец ее — сын бедного сельского попа, уроженец села Талицы Владимирской губернии — вырос в таких «достатках», что до двенадцати лет сапог в глаза не видал. Трудом и талантом Иван Владимирович Цветаев пробил себе дорогу в жизни, стал известным филологом и искусствоведом, профессором Московского университета, директором Румянцевского музея и основателем Музея изящных искусств (ныне Музей имени Пушкина, у подъезда которого прибита мемориальная лоска в честь И.В.Цветаева). Он умер в 1913 году. Мать — из обрусевшей польско-немецкой семьи, натура художественно одаренная, музыкантша, ученица Рубинштейна. Она скончалась рано (в 1906 году), но, по словам дочери, успела оказать на нее «главенствующее влияние»: «Музыка, природа, стихи, Германия. Одна против всех».
Детство, юность и молодость Марины Цветаевой прошли в Москве и в тихой подмосковной (калужской) Тарусе, отчасти — за границей (Италия, Швейцария, Германия, Франция). Училась она много, но, по семейным обстоятельствам, довольно бессистемно: совсем маленькой девочкой — в музыкальной школе, потом — в католических пансионах в Лозане и Фрейнбурге, в ялтинской женской гимназии, в московских частных пансионах. Окончила в Москве семь классов частной гимназии Брюхоненко (из 8-го класса вышла). В возрасте шестнадцати лет, совершив самостоятельную поездку в Париж, прослушала в Сорбонне сокращенный курс истории старофранцузской литературы.
Стихи Цветаева начала писать с шести лет (не только по-русски, но и по-французски и по-немецки), печататься — с шестнадцати, а два года спустя, в 1910 году, еще не сняв гимназической формы, тайком от семьи, выпустила довольно объемный сборник — «Вечерний альбом». Изданный в количестве всего 500 экземпляров, он не затерялся в потоке стихотворных новинок, затоплявшем тогда прилавки книжных магазинов. Его заметили и одобрили такие влиятельные и взыскательные критики, как В.Брюсов, Н.Гумилев, М.Волошин. Были и другие сочувственные отзывы.
Стихи юной Цветаевой были еще очень незрелы, но подкупали талантливостью, известным своеобразием и непосредственностью. Но этом сошлись все рецензенты. Брюсов противопоставил Цветаеву другому тогдашнему дебютанту — Илье Эренбургу. Строгий Брюсов особенно похвалил Цветаеву за то, что она безбоязненно вводит в поэзию «повседневность», «Непосредственные черты жизни», предостерегая ее, впрочем, от опасности впасть в «домашность» и разменять свои темы на «милые пустяки». Отзыв Гумилева был еще благосклоннее: «Марина Цветаева внутренне талантлива, внутренне своеобразна. Многое ново в этой книге: нова смелая (иногда чрезмерно) интимность; новы темы, например детская влюбленность; ново непосредственное, бездумное любование пустяками жизни. «.
Особенно поддержал Цветаеву при вхождении ее в литературу Максимилиан Волошин, с которым она вскоре, несмотря на большую разницу в возрасте, подружилась. Вслед за «Вечерним альбомом» появилось еще два стихотворных сборника Цветаевой: «Волшебный фонарь» (1912) и «Из двух книг» (1913), — оба под маркой издательства «Оле-Лукойе», домашнего предприятия Сергея Эфрона, друга юности Цветаевой, за которого в 1912 году она вышла замуж.
В это время Цветаева — «великолепная и победоносная» — жила уже очень напряженной душевной жизнью. Устойчивый быт уютного дома в одном из старомосковских переулков, неторопливые будни профессорской семьи — все это было внешностью, под которой уже зашевелился «хаос» настоящей, не детской поэзии. Жизнелюбие Марины Цветаевой воплощалось прежде всего в любви к России и к русской речи. Но как раз при встрече с родиной поэта постигла жестокая и непоправимая беда.
Годы первой мировой войны, революции и гражданской войны были временем стремительного творческого роста Цветаевой. Она жила в Москве, много писала, но печатала мало, и знали ее только завзятые любители поэзии. С писательской средой сколько-нибудь прочных связей у нее не установилось. В январе 1916 года она съездила в Петроград, где встретилась с М.Кузминым, Ф.Сологубом и С.Есениным и ненадолго подружилась с О.Мандельштамом. Позже, уже в советские годы, изредка встречалась с Пастернаком и Маяковским, дружила со стариком Бальмонтом. Блока видела дважды, но подойти к нему не решилась.
Октябрьской революции Марина Цветаева не поняла и не приняла. В литературном мире Цветаева по-прежнему держалась особняком. С настоящими советскими писателями контакта почти не имела, но и сторонилась той пестрой буржуазно-декадентской среды, которая еще задавала тон в литературных клубах и кафе. Советская власть великодушно не замечала фрондерства в стихах поэтессы, уделила Цветаевой из своих скудных запасов паек, печатала ее книжки в Государственном издательстве («Вёрсты», «Царь-Девица»), а в мае 1922 года разрешила ей с дочерью Ариадной уехать за границу — к мужу, который был белым офицером, пережил разгром Деникина и Врангеля, а к тому времени стал пражским студентом.
За рубежом Цветаева жила сперва в Берлине (недолго), потом три года — в Праге; в ноябре 1925 года перебралась в Париж. Жизнь была эмигрантская, трудная, нищая. В самих столицах жить было не по средствам, приходилось селиться в пригородах или ближайших деревнях. Пейзажи этих и других мест отразились в произведениях Цветаевой («Поэма Горы», «Поэма Конца», многие стихи), причем очень конкретно. Поначалу белая эмиграция приняла Цветаеву как свою. Ее охотно печатали и хвалили. Но вскоре же картина существенно изменилась.
Прежде всего, для самой Цветаевой наступило жестокое отрезвление. Действительность не оставила камня на камне от мифа о «русской Вандее». Муж Цветаевой, С.Я.Эфрон, прошедший с белой армией весь ее бесславный и преступный путь, повинуясь голосу чести и совести, коренным образом пересмотрел свои взгляды. Он рассказал Цветаевой правду о «белом движении», и она не могла не признать этой суровой правды. Знаменательно, что политические темы, которым Цветаева отдала щедрую дань в стихах 1917-1921 гг., постепенно выветриваются из ее творчества эмигрантского периода. Характерен и такой факт: Цветаева вывезла с собой из Советской России рукопись целого сборника стихов («Лебединый стан»), посвященных «русской Вандее»; убедившись, что за всем, о чем она здесь писала, не стояло ни исторической, ни человеческой правды, она так и не напечатала эту книжку, несмотря на многочисленные и настоятельные предложения.
Постепенно связи Цветаевой с белой эмиграцией все более ослабевают и наконец почти рвутся. Ее печатают все меньше и меньше. Она пишет очень много, но написанное годами не попадает в печать или вообще остается в столе автора. Если в 1922-1923 гг. ей удалось издать за рубежом пять книжек, то в 1924 году — уже только одну, а потом наступает перерыв до 1928 года, когда вышел в свет последний прижизненный сборник Цветаевой «После России», включающий стихи 1922-1925 гг. Большие ее вещи — «Поэма Горы», «Поэма Конца», «Крысолов», «Поэма Лестницы», «С моря», «Попытка Комнаты», «Новогоднее», «Поэма Воздуха», драмы «Метель», «Фортуна», «Конец Казановы» («Феникс»), «Приключение», «Тезей» («Ариадна»), «Федра» — затеривались на страницах малотиражных журналов и альманахов.
Поэзия Цветаевой была монументальной, мужественной и трагической. Мелководье эмигрантской литературы было ей по ступню. Она думала и писала только о большом — о жизни и смерти, о любви и искусстве, о Пушкине и Гёте. Независимость Цветаевой, ее смелые эксперименты со стихом, самый дух и направление ее творчества раздражали и восстанавливали против нее большинство эмигрантских литераторов. Один из них — критик, считавшийся арбитром вкуса, без обиняков говорил в печати о «нашем не сочувствии» к поэзии Цветаевой, об ее «полной, глубокой и бесповоротной для нас неприемлемости».
В творчестве Цветаевой все более крепнут сатирические ноты. Чего стоит одна «Хвала богатым!». В этом же ряду стоят такие сильные стихотворения, как «Поэма Заставы», «Поезд», «Полотерская», «Ода пешему ходу», стихи из цикла «Стол», «Никуда не уехали. «, «Читатели газет», отдельные строфы «Поэмы Горы», в которых струится поистине обжигающая «лава ненависти» к жалкому «царству моллюсков», и, конечно, целиком — такие яростно антимещанские, антибуржуазные вещи, как «Крысолов» и «Поэма Лестницы».
Важное значение для понимания позиции Цветаевой, которую заняла она к 30-м годам, имеет цикл «Стихи к сыну» (1932). Здесь она во весь голос говорит о Советском Союзе как о новом мире новых людей, как о стране совершенно особого склада и особой судьбы, неудержимо рвущейся вперед — в будущее. Во тьме дичающего старого мира самый звук СССР звучит для поэта как призыв к спасению и весть надежды.
Личная драма Цветаевой переплелась с трагедией века. Она увидела звериный оскал фашизма — и успела проклясть его. Победа гитлеризма в Германии, гибель Испанской республики, мюнхенская измена — все это вызвало в душе Цветаевой страстный протест. Близкие ей люди — муж и дочь — уехали в Советский Союз. Марина Ивановна с сыном готовились к отъезду. Последнее, что Цветаева написала в эмиграции, — цикл гневных антифашистских стихов о растоптанной Чехословакии, которую она нежно и преданно любила (эти стихи ей уже негде было печатать).
В 1939 году Цветаева восстанавливает свое советское гражданство и возвращается на родину. Тяжело дались ей семнадцать лет, проведенные на чужбине. Личные ее обстоятельства сложились плохо: муж и дочь подверглись необоснованным репрессиям. Цветаева поселилась в Москве, занялась переводами, готовила сборник избранных стихотворений. Грянула война. Превратности эвакуации забросили Цветаеву сперва в Чистополь, потом в Елабугу. Тут-то и настиг ее тот «одиночества верховный час», о котором она с таким глубоким чувством сказала в своих стихах. Измученная, потерявшая волю, 31 августа 1941 года Марина Ивановна Цветаева покончила с собой.

Читатели газет

Ползёт подземный змей,
Ползёт, везёт людей.
И каждый — со своей
Газетой (со своей
Экземой!) Жвачный тик,
Газетный костоед.
Жеватели мастик,
Читатели газет.

Кто — чтец? Старик? Атлет?
Солдат? — Ни черт, ни лиц,
Ни лет. Скелет — раз нет
Лица: газетный лист!
Которым — весь Париж
С лба до пупа одет.
Брось, девушка!
Родишь —
Читателя газет.

Кача — «живёт с сестрой» —
ются — «убил отца!» —
Качаются — тщетой
Накачиваются.

Что для таких господ —
Закат или рассвет?
Глотатели пустот,
Читатели газет!

Газет — читай: клевет,
Газет — читай: растрат.
Что ни столбец — навет,
Что ни абзац — отврат.

О, с чем на Страшный суд
Предстанете: на свет!
Хвататели минут,
Читатели газет!

— Пошёл! Пропал! Исчез!
Стар материнский страх.
Мать! Гуттенбергов пресс
Страшней, чем Шварцев прах!

Уж лучше на погост, —
Чем в гнойный лазарет
Чесателей корост,
Читателей газет!

Кто наших сыновей
Гноит во цвете лет?
Смесители кровей,
Писатели газет!

Вот, други, — и куда
Сильней, чем в сих строках!
Что думаю, когда
С рукописью в руках

Стою перед лицом
— Пустее места — нет! —
Так значит — нелицом
Редактора газет-

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Добавить комментарий

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

Adblock detector